Favorite Record

      Девушка рассеяно ведет кончиками пальцев по стопке музыкальных пластинок, с любопытством разглядывая названия. Не то, чтобы она была от них без ума или восхищалась, но по очевидным для нее причинам, теперь они ее интересовали. Было в них что-то…ностальгирующее. Притягательное. Даже забавно, что раньше не задумывалась о подобном. Да и ни к чему было, не хватало времени.       Учеба, бесконечная работа над собой, лишь бы дотянуться до мечты и цели всей жизни рукой, крепко схватить и не отпускать – а все остальное, какой в этом смысл? И ведь даже не задумывалась о том, что не умела просто-напросто жить. Быть счастливой.       - Ты же понимаешь, что тебе придется еще подождать, Принцесса? – глухой смешок из-за спины рождает на ее лице улыбку и Катарина легко хмыкает, разворачиваясь на одних каблуках, сталкиваясь взглядами с мужчиной перед ней, который скрестил на груди руки.       - И что? Мне нравится у тебя на работе. Здесь приятно. – она легко щелкает его по носу, чуть приподнявшись и склоняя голову набок. – А еще здесь ты.       Хавьер мягко перехватывает ее темнокожую руку, поднося ту к своим губам и оставляя на пальцах бережный поцелуй. Девушка фыркает, легко смеясь, и отводит руку, но лишь для того, чтобы прижаться уже своими губами к чужим. Мягко и нежно. Как и вся ее жизнь теперь, и это так непривычно. Но не сказать, что ей не нравится, о, нет, ни в коем случае.       Дверь в магазинчик хлопает, пропуская внутрь нового посетителя, и Гарсия заметно разочарованно вздыхает, рождая этим у девушки очередное смешливое фырканье. Впрочем, она не может сказать, что не понимает его. Ей бы тоже хотелось оказаться сейчас где угодно, лишь бы вдвоем, только вот жизнь так не работает. Но ничего, подождет.       - Даже не думай отлынивать, дорогуша. – Стивенсон легко почесывает зажмурившегося на секунду мужчину за ухом с улыбкой. – И, если несложно, то можешь поставить «лунную сонату» Бетховена?       Тот было вскидывает брови в удивлении, но затем лишь хмыкает, кивнув и, прежде чем обратить все свое внимание на покупателя, исполняет ее просьбу. Катарина же возвращается к перебиранию пластинок.       Удивительно, сколько разных мелодий сочинило человечество за весь период своего существования. Казалось, такое малое количество нот, а все равно едва найдешь одно произведение похожее на другое. Каждое нет-нет да как-то отличается. Это просто поразительно. И на что только способны люди, если бы не отвлекались на всякие склоки и проблемы? Если бы жизнь была гораздо более простой.       Мягкая партия фортепиано наполняет помещение, и Катарина легко прикрывает глаза, судорожно выдыхая, пока мелодия пробирается под кожу до мурашек. Такое не купишь ни за какие деньги и это даже странно, учитывая то, как она росла большую часть своей жизни. Ирония достаточно забавная вещь, если отрешится от тех эмоций, которые она несла в шкатулке воспоминаний.       «Отец, но мама…»       Совсем ребенок жмется к мужчине, который бережно прижимает ее к себе, оглаживая кучерявые непослушные волосы. Звуки выстрелов, только-только стихшие, все еще заставляют детское сердце бешено заходится в испуге и плевать, что их уже перекрыл рокот двигателя автомобиля. Запах крови на руках отца не скроет ничто. Как и мертвое тело матери, оставшееся там, на асфальте, уже никогда не сгинет из памяти. Такое безжизненное, такое отчаявшееся, такое…       «Не думай об этом, золотко. Ты – гораздо важнее»       Девчушка рассеяно кивает, не понимая до конца смысла слов о том, почему она важнее. А мужчина легко прижимает к ее макушке потрескавшиеся губы, стискивая в объятиях еще крепче. Будто она действительно золото. Это так странно. И нужно ведь злиться на него, за то, что в столь юном возрасте Катарина понимает – он не любил свою жену. Только вот и не ненавидел. И за что тогда приходить в ярость? Тогда, когда очевидно, насколько ей самой он дорожит?       Дети вокруг только начинают познавать жизнь, смеются и веселятся, постоянно дурачатся, а она смотрит на них, как на идиотов. И понимает насколько странная она сама. Чужая среди своих ровесников, которых редко видит и еще реже – общается. Да и не видит смысла в этом, гораздо важнее оправдать надежды отца.       Это должно пугать. То, что так легко смирилась с тем, что рано или поздно замарает руки в крови. То, что ей нет даже десяти, когда приходит это осознание и что это не находит никакого ужаса в ней или отвращения. Просто такая жизнь выпала ей. Зачем бороться с ней, если так уже все сложилось? Дочь Дона влиятельной Семьи? Что ж. Справится и с этим.       «Он серьезно хочет, чтобы эта малявка заняла его место? Старик совсем сошел с ума»       Судачащие голоса затихают, стоит девочке выйти из-за угла, за которым замерла до этого. Они боятся. И неважно, ее саму или отца, хорошо, что понимают, что подобные слова будут нести последствия для них же. А она лишь смешливо улыбается, проходя мимо и якобы случайно наступая кому-то из них на ногу. Мило извиняется и проходит дальше. Малявка? Что ж, она им всем еще докажет.       Чувствовать себя старше своего возраста – проклятие. Даже не замечаешь, в какой именно момент лишаешь себя детства, вместо игр и вечеринок интересуясь финансовыми делами и стрельбой. «Недетские» занятия. И хорошо, что отцу все равно на эти шаблоны. Он гордится ей за каждый успех – это четко видно в его глазах, в каждом ласковом прикосновении к детской макушке. И это вызывает желание стараться еще сильнее, взрослеть – как можно быстрее. А выстрелы уже давно ничуть не пугают, даже не заставляют сердце пропустить удар.       Девочка прекрасно понимает то, как мыслит ее отец. В чем-то не соглашается, в чем-то поддерживает, но всегда осознает его течение мысли. Она же его дочь, в конце концов, верно? Разве что не может видеть людей целиком как инструмент, использовать их и ничуть не заботится о том, что с ними произошло. И все же к каждому хочется найти свой ключ, это ее собственная детская забава.       «Пабло, Бернадет меня пугает»       Юная Стивенсон рассеяно болтает ногами на стуле, уткнувшись взглядом в тетрадки с незнакомыми иностранными словами и хмуря брови. Мексиканцу она доверяет больше всех. И не только потому, что тот располагает всех к себе своей беззаботностью, нет. Ее притягивает к нему из-за того, что в нем есть то ребячество, которое давно утратила она сама.       Беглый взгляд замечает, как на чужом лице на считанные секунды вздрагивают губы, прежде чем все же вспыхнуть в улыбке. А чужая рука со смехом ерошит ее волосы, приводя те в еще больший беспорядок и заставляя обиженно нахмуриться их владелицу.       «Кэт, не нужно бояться того, чего не понимаешь. Бернадет она… просто считает, что некому до нее никогда не будет дела и что недостойна счастья. Понимаешь? Не осуждай ее за это»       Мягкие слова, почти что благоговейные, на которые девчушка задумчиво кивает, пропуская через себя. Это звучит словно загадка, но она ее разгадает рано или поздно. А пока что…будет достаточно шарахаться от женщины как можно меньше и как можно чаще заглядывать в глаза, верно? Хотя, наверное, забавно, что на этом фоне у нее не вызывает и толику ужаса другой мужчина, который пугает всех взрослых, которых она знает.       Только вот какое дело ей до мнения других? Она привыкла сама выстраивать свое мнение, а крестный относился к ней не иначе как хорошо. И было что-то особенно приятное в том, что глаза, которые равнодушно смотрели на остальных, на нее смотрели с теплотой.       Катарина любилась рыться в документах отца, а тот ничуть ей не запрещал, наоборот, поощряя ее любознательность. И дурочкой она далеко не была, не тогда, когда прекрасно знала, что у каждого из окружающих ее людей руки в крови. Значит она и сама такая же? Тогда зачем этого бояться? Это нормальность ее жизни, той, что выпала для нее случайно. И она не сожалеет. Есть условия, есть цель, остальное не имеет значения. Просто добьется всего, чего нужно. Ради отца, который мягко направляет в гораздо более меньших, в сравнении с его, руках пистолет. Готовит к будущему заранее.       …только вот предвидел ли он собственное будущее?       Ответ на этот вопрос она никогда не узнает. Даже тогда, когда реальность обрушится всем ужасом осознания на нее посреди ночи, не тогда, когда слезы будут душить глотку, а ни одна не прольется с ресниц.       «Мика, папа он…умер?»       Такой жестокий своей отстраненностью вопрос из уст одиннадцатилетней девчушки, которой через пару дней должно стукнуть двенадцать. Девчушки, которая планировала провести этот день с отцом, и пусть даже если считанные часы. А теперь это что…все зря?       «Да, Катарина. Его убили»       Мелкая дрожь пробегает по всему телу и это даже не от того, что совсем недавние события вновь крутятся в мозгу. То, как чужие морщинистые руки пытались порвать на ней платье, утащить прочь, наверняка и убить тоже. Нет, ей страшно не от этого. Не от того, как оглушительно прозвучал выстрел, не от того, как незнакомая девушка прикрывала ее собой, словно она была для нее родной. Не от скрежета машины, врезавшуюся в другую. И уж точно не от Микаэля, который всаживал в жестокого и уже умершего старика пулю за пулей в остервенелой злобе. Нет. Ей страшно от того, с какой силой наваливается реальность. Та, в которой отцовская рука больше никогда не потреплет ее по макушке. Та, в которой больше не увидит напротив в глазах гордость за себя.       Робкая просьба, которая позволяет заползти на кровать к приютившим ее людям, устроившись рядом. Дрожь никак не утихает, но и слезы не льются. Сознание разрывает на куски тем, что одна его часть понимает, что это не просто страшный сон. А другая не желает в это поверить.       Нелепые попытки сделать вид, что все это неважно. Нужно просто вести себя как обычно, улыбаться и смеяться. Казаться беззаботной и ничуть не задетой. Тогда пережить будет проще, можно будет двигаться дальше. Притвориться, что все это не с ней.       «Ну же, будь хорошей девочкой, не брыкайся»       Скрипучий голос пробирается в сонное сознание, пока собственный голос звучит жалко в попытке позвать отца. Когда понимаешь, что собственные зубы, сомкнувшиеся на чужой руке, ничуть не причиняют ей вред. Когда понимаешь, что несмотря на весь свой ум – ты просто ребенок. Тот, который ничуть не осознавал свою судьбу в полной мере. Ту, в которой рано или поздно она осиротеет.       «Все хорошо, Катарина, все хорошо»       Она не сразу приходит в себя, лишь слышит собственное испуганное дыхание, в которое вмешаны слезы. Не сразу понимает, что парень рядом с ней осторожно похлопывает ее по плечу, неловко и все же…во взгляде его глаз отчетливо видно понимание. То, которое не видела в глазах других.       Джеймс Гордон, да? Она читала о нем в делах отца и что-то не сходилось в голове. В чужом взгляде, том, в котором плескалось презрение к «коллегам», хотя и сам был таким же. Так…почему ей кажется, что именно он поймет ее сейчас?       Слово за словом. Никогда в своей жизни она не плакала, ни до, ни после. А здесь словно прорывает плотину. Ту, бревнами в которыми служит горечь потери, любовь к отцу и одиночество. Отчаяние. Ведь мужчина любил ее также, как и она его. А теперь, оправдает ли она его надежды? И как будет жить без него? Есть ли вообще какой-то смысл в существовании? Зачем?..       Парень внимательно слушает ее бессвязный лепет, словно это действительно важно. А затем говорит и Катарина слушает его сквозь тихие всхлипы, прижимаясь ближе. С каждой секундой понимая, что действительно, они похожи. Ей не померещилось. Джеймс рассказывает о своих родителях. О том, что потерял. Неловко треплет ее по волосам и признается в том, что и сам хотел убить ее отца. Но это не пугает, нет. Не тогда, когда парень с трудом, но признается в том, что ошибался на его счет. И что понимает, почему она его любит.       Это успокаивает. И ей даже кажется, что этот человек рядом сможет ответить на ее вопрос о том, зачем же жить дальше. Мнется на считанные мгновения, но все же озвучивает загадку, которую сама все никак не может разгадать.       «Зачем жить дальше?..»       Парень удивленно смаргивает, а затем не сводит все в шутку. Не говорит о том, что она излишне драматизирует и ведет себя по-детски, нет. Он обдумывает свой ответ так, словно она – равная ему.       «Затем, что рано или поздно ты встретишь человека, который даст тебе смысл жить еще долго и счастливо. И неважно, насколько тяжелым будет период «до», он будет того стоить»       Катарина молчит, обдумывает чужие слова, хмуря брови. А затем вскидывается, чтобы задать новый вопрос.       «А у тебя появился такой человек?»       Джеймс медлит, отводит взгляд, нервно кусая губы, а затем качает головой усмехаясь.       «Я…Думаю, что да»       Это не ложь, чтобы успокоить ее. Это честный ответ. И этот искренний разговор помогает уснуть, двигаться дальше. Снова и снова, как бы сложно не было привыкнуть к новой жизни. Перестроиться из «особенной» в «обычную». И двигаться дальше к мечте, той, что всегда лелеяла душу желанием увидеть новые страны, объездить весь мир. Ведь у каждого есть своя изюминка и это так притягательно.       Стивенсон успевает забыться в вечной работе и учебе, даже не думает уже о том, что можно жить ради кого-то. Раны прошлого саднят лишь редкими днями, тогда, когда хочется вскинуть лицо к небу и безмолвно спросить: отец, а ты мной гордишься? Гордишься девушкой, которой я стала, а?       Той, что шутливо лезет помочь незнакомцу, к которому прицепились не большого ума отбросы. Той, что легко сдувает прядь, стоит лезвию ножа, с которым она редко расставалась на этих опасных вечерних улочках, скрыться обратно и обернуться на другого человека. Того, который и сам бы справился, но…       Но это определенно был новый виток судьбы.       Тот, что закрутился волей случая, наполняя жизнь новым смыслом, новыми открытиями, тем, что все не вертится вокруг лишь упорной работы, что можно и веселиться. Можно жить. Можно тянуться к другому человеку, желать, чтобы он улыбался как можно чаще, а тосковал, как можно реже. И даже сложно различить тот момент, в который хочется стать самой причиной чужой улыбки.       Разница в возрасте не смущает, о, нет. В свои восемнадцать, стоит посмотреть на ровесников, так сразу ощущает себя на все тридцать. Всех интересовали вечеринки, развлечение, вечный отдых. Она же хотела, как можно скорее открыть свой бизнес и летать по свету, зарабатывая деньги тем, что доставляет радости. А теперь еще она хотела его.       Ты был прав, Джеймс. Рано или поздно в жизни появляется такой человек, ради которого хочется жить как можно дольше.       Соната уже давно сменилась более бодрыми ритмами, а девушка уже давно устроилась в уголке магазина на стульчике, закинув ногу на ногу и рассеяно разглядывая очередную пластинку в руке. Bon Jovi, да? Она часто видела подобные пластинки у отца. Даже сердце неприятно щемит давней ссадиной.       - Приглянулась? Хороший выбор. – Катарина легко вздрагивает, рефлекторно вскидывая лицо, лишь для того, чтобы ее губ с улыбкой коснулись чужие. – Возьмешь?       Нервная улыбка трогает ее собственные губы, и она поспешно качает головой. Нет, наверное, не стоит, да? Это хорошие воспоминания, подернутые горечью. Их нельзя изменить, ведь так?       - Нет, наверное, лучше не нужно. – голос неуверенно вздрагивает и, с трепетной нежностью, проведя пальцем по пластинке, девушка поднимается с места, чтобы убрать ее на место. Правда, сами пальцы не сразу хотят ее отпустить. Словно…она предает этим другого человека. А сердце неприятно тянет.       - М-м, ладно, подождешь на улице? Я заберу сумку и подойду. – тянет Хавьер, скользнув по ней взглядом, и на секунду кажется, что он заметил больше того, что нужно. Но это наверняка лишь обман зрения, не так ли? Не может быть иначе.       Девушка легко соглашается, выходя наружу и подставляя лицо свежему воздуху. Это даже смешно, на самом деле. То, как никакое время не шибко-то и лечит. Даже такие мелочи задевают внутри струны, неприятно давя на больное. И обращая то, что должно было быть счастливым воспоминанием – в ночной кошмар.       Гарсия легко подхватывает ее под руку в самый нужный момент, тогда, когда глаза начинает неприятно саднить, и девушка в мгновения ока отбрасывает все ненужные мысли прочь, улыбаясь ему в ответ. Нет, неважно, что было в прошлом. В настоящем ее счастье. И точка.       Шутки из-за пустяков вокруг, сбивчивые рассказы о прошедшем дне, небольшая остановка, чтобы легко потрепать пробегающего мимо кота – все это настолько легко и просто, что даже путь домой пролетает незаметно. И даже не сразу понимаешь, что уже захлопнулась дверь.       - Чай, кофе? – Хавьер легко вскидывает бровь, так, что сразу понятно – что-то задумал. – Потанцуем?       Легкий смех под качание головы, прежде чем Катарина делает шаг навстречу, подхватывая чужие руки в свои.       - От такого необычного предложения сложно отказаться, знаешь?       Мужчина усмехается в ответ, прежде чем приподнять ее руки и прикрыть ладонями глаза. А на удивленно вскинутую в вопросе бровь лишь тихо шепчет на ухо:       - Это сюрприз. Не подглядывай.       Секунда, другая. В тишине и полутьме отчетливо слышится малейший шорох, и девушка нетерпеливо переминается с ноги на ногу, прежде чем ее наконец подхватывают под локоть и осторожно ведут следом. Она послушно не отнимает рук от глаз даже тогда, когда любопытство становится невмоготу. И от того вздрагивает слишком сильно и не от того, что чужая ладонь бережно устраивается на ее талии, нет. От того, как помещение наполняет звук знакомой пластинки.       Хавьер внимательно с улыбкой наблюдает за ее реакцией, легко ведя следом за собой в нехитром танце, а ей самой кажется, что мышцы лица становятся совершенно неподконтрольны. Губы мелко дрожат и, чтобы спрятать это, она пытается спрятать лицо в груди человека рядом, судорожнее сжав в пальцах чужие.       - Ты в порядке? – искренне обеспокоенный шепот, боящийся, что сделал что-то не так, а она лишь отчаянно мотает головой.       - Зачем ты… дурак. – судорожный выдох, прежде чем прижаться ближе. - …это любимый исполнитель моего отца.       Танец замирает, вместо этого – крепкие объятия. Те, в которых заболевшее было сердце находит покой.       - Прости. Я думал, что это порадует тебя, а не…       Девушка мотает головой, прежде чем резко вскинуться, посмотрев прямо в чужие глаза. И не замечая, как по щеке стекает рассеянная слеза. Даже тогда, когда ее бережно стирает чужой палец.       - Не извиняйся, дело не в этом, я… Мне нравится, но… - она нервно прикусывает губу, лишь бы не всхлипнуть. Позорище. Клялась же больше никогда не плакать. – Это те счастливые воспоминания, о которых вспоминать горько.       Они стоят еще какое-то время в тишине, нарушаемой лишь звуком музыкальной пластинки. Тихое «я понимаю», прежде чем Катарина жмурится от поцелуя на своем лбу. А затем, неожиданно, танец все же возобновляется. Настолько неожиданно, что лишь остается вскинуть с удивлением взгляд на мужчину.       - Но у тебя они ведь все же больше приятные, верно? Почему бы не закрепить именно это, а? – теплая улыбка, сопровождающая чужие слова не дают усомниться в словах ни на секунду. – Или сейчас ты не счастлива?       - Дурак, как я могу быть рядом с тобой и не счастлива? – глухой смешок в такт еще одной соскользнувшей слезе, той, что последняя. – Ты прав. Во всем.       Танец не прекращается даже когда затихает последний звук мелодии. Лишь тогда, когда легко запнувшись о ноги друг друга, они со смехом приземляются на кровать. Словно редкостные придурки. Но ведь никого из них это не смущает, верно? Ее уж точно нет.       - Я люблю тебя. – искренний выдох в чужие губы, стоит наклониться к дорогому сердцу лицу, привычно устроившись на бедрах. Это даже удобно – разница в росте прекращала напрягать.       Дрожь мужчины легко передается ей, отдаваясь, кажется, в венах, и невозможно сдержаться от самодовольной усмешки, вновь наклонившись ближе. Так, чтобы чужой шепот обжег собственное ухо.       - Я тоже тебя люблю, Катарина.       До дрожи, до легко сорвавшегося с губ стона. Смешно, даже что все это словно было предначертано. Тогда, когда, встретившись в том переулке, даже не сразу поняли, что были знакомы и раньше, пусть и мельком.       Но не так смешно, как то, что Хавьер был единственным человеком, который произнося не прозвище, не сокращение, а имя, которое с детство казалось каким-то не таким, заставлял ее чувствовать себя по нелепому счастливой.       Девушка, которая была старше своих лет и мужчина, который старался казаться младше своего возраста. Они идеальная пара, а? Та, которая научила друг друга просто жить. Просто быть счастливыми. И это ведь гораздо важнее всех денег и физических благ, а?       …отец ведь гордится ей, правда? Даже сейчас. Да, она уверенна в этом.       Ведь она смогла заполучить самое ценное, что невозможно купить за деньги.       Любовь.