Больше чем друзья

Страсть.

У Джеймса ладони — горячие, шершавые от мелких царапин и мозолей. У Джеймса дыхание — прерывистое, жаркое, опаляющее шею, мурашками ползущее по спине. У Джеймса губы — жадные, обветренные. Руки сводит болью. Сириус мог бы вывернуться, мог бы оттолкнуть, но он ни за что этого не сделает. Ему нравится, когда Джеймс стискивает его запястья, выкручивает их, заламывает руки за спину, вжимает в стену. Сириус чувствует щекой каждую неровность камня, чувствует холод, запах пыли. Но гораздо острее он чувствует сладкую, тянущую боль, когда Джеймс оставляет на шее очередной наполовину укус, наполовину засос. — С-сволочь… знаешь же, что они потом неделями сходят… — Не ной, Блэкки… — Пошел ты… Джеймс фыркает куда-то Блэку в плечо. Он и пойдет. В задницу. Очень скоро… У Сириуса глаза полуприкрыты, брови сведены к переносице, дыхание сбито, губы разомкнуты. Он подается назад, призывно, по-блядски трется бедрами о пах Джеймса. Сириус нетерпелив, всегда таким был. Джеймс, кажется, наслаждается его нетерпением, растягивая прелюдию. — Что застыл, Джей?.. Либо еби, либо иди нахуй… — Не-а. Нахуй идти твоя очередь… Сириус смеется, а после стонет от особо болезненного укуса где-то под челюстью. Кисти рук начинают неметь, а уже через секунду, Джеймс отпускает их, рывком разворачивает Сириуса к себе лицом. Блэк хватает его за волосы, тянет на себя, целует яростно, прикусывая губы, скользит по ним языком. Сейчас Джеймса хочется целовать, целовать, целовать… Он сдергивает с Джеймса очки, швыряет их в сторону, смотрит в близорукие, горящие глаза. Теплые, карие, озорные глаза, смотрящие одновременно рассеянно, весело, страстно и так по-пацански дерзко… Сириус порой готов кончить от одного этого взгляда. Джеймс суматошно расстегивает пуговицы чужой рубашки, скользит ладонями по по груди, животу, плечам. Тело под его ладонями — идеально, с него бы скульптуры ваять. Загонщик, что б его… Гребанный, мать его, Блэк… Пряжки ремней звякают почти синхронно. Под щекой Блэка снова стена. — Блять… сука, Джеймс, либо еби, либо… — Заткнись… — М-м-м… блять… Сириус не помнит, наложили ли они заглушающие и запирающие чары на эту всеми забытую кладовку. Где-то там, за дверью, по коридору ходят люди. Звенит звонок. История магии… да кому она нужна? Сириус стонет, почти вскрикивает, вздрагивает. Джеймса ведет от этих стонов, он стискивает чужие бедра до алых отметин, короткими ногтями царапает кожу, целует гибкую спину, широкие плечи, шею… целует, целует, целует… протяжно стонет сам. Ноги подгибаются, но это все равно: в самый раз опуститься на колени, почувствовать ладонь в собственных волосах. И подчиниться теперь уже самому, ловя губами чужой вкус, слыша чужой стон, переходящий почти в скулеж, а после — приглушенный рык, болью отдающийся в глотке, кайфом струящийся по губам и подбородку. Джеймс застывает на мгновение… Чтобы после встать на ноги, прижаться всем телом, сжать чужое бедро пальцами и… Целовать, целовать, целовать…

Нежность.

Сириус обнимает Джеймса со спины, зарывается носом в его волосы, смыкает руки где-то на уровне талии и мычит нечто крайне умиротворённое. Джеймс, который стоит у плиты и пытается что-то в это время жарить на сковородке, улыбается через плечо: — О. Ты проснулся. — Ага. — Я сделал кофе. — М-м-м… Джеймс усмехается, откидывает голову немного назад, прикрывает глаза. За окном ещё утро, едва-едва светлеет, в календаре — Воскресенье, планов на сегодняшний день не намечается. Прекрасное, в общем, начало безмятежного солнечного выходного. Даже странно, что Бродяга так рано проснулся: обычно он дрыхнет до победного, до полудня — как минимум. Еда на сковородке шипит в возмущении, требуя к себе внимания. Джеймс пытается перевернуть сосиски, но Блэк, зараза, мешает. Продолжает обнимать, крепко и деспотично, явно не собираясь отпускать куда-то Поттера в ближайшую примерно вечность. — Блэкки. Ещё немного, и от нашего завтрака останется только хрен горелый. — Пф-ф-ф… На судьбу несчастных сосисок Сириусу глубоко плевать, судя по всему. Кажется, он всё ещё толком не открыл глаза и видит десятый сон. Чем иначе объяснить это равнодушное отношение к недурно пахнущей жрачке, Джеймс понятия не имеет. Но не очень-то обижается. — Бродяга, уйди. — Не-а… — Не мешай. Сириус вздыхает, но, тем не менее, отходит, опускается за стол, сонно зевая и делая глоток приготовленного кофе. Когда Джеймс заканчивается с завтраком, он уже успевает выкурить сигарету и обрести способность к осознанному диалогу. Тарелки с яичницей летят на стол, вслед за ними приземляется соус — жрать подано, как говорится. Блэк втыкает вилку в сосиску с таким видом, как будто это не он пару минут назад был готов дать ей погибнуть зазря. — М-м-м, Джей… Официально, ты сегодня мой герой. — Только сегодня? — И во все те дни, когда готовишь пожрать, само собой. Джеймс фыркает, закидывает руки за голову и прислоняется спиной к стене. Из окна летят солнечные лучи, бьют прямо по глазам — Джеймс щурится, но с места не двигается. В Англии чертовски редко светит солнце. — Блэк? — Чего? — Я тоже тебя люблю, чувак.

Ссора.

— Заткнись! Задолбал, мать твою, орать! — Ой, да ты сам голосишь, как истеричка! — Поттер, ты нарываешься. — Я нарываюсь? Да я заколебался порхать по квартире, как сраная блин Золушка! — Рожей ты для Золушки не вышел! — Тогда какого хрена один только я мою блядскую посуду, а, Блэкки? — Мою я твою посуду, блять! — Да ты вообще никогда ничего нахрен по дому не делаешь! —…Я делаю!!! — Даже жрать забываешь, если тебе большими буквами на холодильнике не написать! И еду на тарелке перед носом не поставить! — Я жру! Поттер, ты охренел, что ли? Лишь бы хуйню ляпнуть, да? — Сам ты хуйня, ага? И аргументы у тебя какие-то хуевые, Блэ-экки. — В чем проблема, Поттер? Не нравится делать что-то по дому? Ну так не делай, блять. Не хочешь мыть посуду? Не мой! Всё просто, Джей. — «Просто»?! — Золушка, мать твою… Истеришь ты сейчас точно как баба! — Аргх… — Смотри от злости не лопни, Поттер. А то покраснел, ну прямо как Гриффиндорское знамя. — Да если б я ни хрена по дому не делал, мы бы жили в хлеву, ты в курсе? —… — Ой, не закатывай на меня глаза, Бродяга! Ты свои носки годами можешь хранить в ХоЛоДиЛьНиКе. Где-нибудь между заплесневелым хлебом и виски. — Ты идиот? Поттер? Совсем конченный? Я не храню свои носки в холодильнике. — Уверен, будь у тебя такая возможность — хранил бы! — Поттер. — Что, блять? — Ты нарвался. — Поставь на место мою кружку! Хочешь бить посуду — бей свою!.. Ау! Чуть не по голове!!! — На хуй иди! Заебал пороть какую-то хуйню, честное слово! — Не трогай чёр… ЧЁРТОВУ ПЕПЕЛЬНИЦУ, Блэк. — Сам-то понял, что тебе, блять, не нравится? Носки в холодильнике, которых нет? Или то, что я не жру? А? — Меня бесит, что один только я готовлю и навожу здесь сраное подобие порядка. — Ой, Поттер, да кто бы говорил про «порядок»! Как мои вещи с места на место перекладывать — так всё, блять, хорошо у тебя, да? — Оставляй их на месте, и не буду я ничего трогать! — Они. Всегда. На. Месте. — Даже когда валяются на полу? — Да! Мать твою! Да! — Это так не работает, псина ты блохастая. — Берёшь мои сигареты — клади их, блять, туда, где взял! Олень тупой! — У нас скоро не останется ни одной целой тарелки, ты в курсе? ПРЕКРАТИ БИТЬ ПОСУДУ. — Ой, зато, смотри-ка, не будет посуды — и мыть ничего не придётся тебе, бедному! — Бродяга, ты долбанный мудозвон. — Руки убери! — Заткнись. — Я сказал, руки убери! — Хер тебе. — Блять, больно! Джеймс! Я тебе въе… Мгхм… М-м-м… — Я же сказал: заткнись… — Н-нахуй… Пошёл… — Не-а. — М-м-м… Ах… Бля… Оу, да… Джеймс? — М? — Прости за… Кружку… Ах… — Расплатишься натурой. — Ха! Спальня? — Спальня.

Забота.

Сириус не хочет открывать глаза. Он мечтает только об одном: сдохнуть. Потому что… потому что это невыносимо. Тело будто бы объято пламенем, голова раскалывается, легкие хрипят. Кашель рвется наружу, мерзкой мокротой оседая на языке. Блэк морщится, бессмысленно таращась в темноту. Он лежит на боку, поджав колени. Пылающей коже любое движение воздуха кажется невыносимо холодным, но дотянуться до одеяла почти невозможно. Сириус забывается беспокойным, полным ржаво-красных кошмаров, сном. А просыпается от того, что щелкает выключатель. Комнату заливает ярким светом. Блэк протестующе хрипит, закрывая лицо руками. — Привет, Бродяга! Сириус бормочет что-то между «привет» и «иди в жопу». Джеймс хмыкает, качая головой. Молча выгружает на тумбочку пакет апельсинов («лимоны слишком кислые!»), склянки с бодроперцовым («ненавижу дым из ушей!»), упаковку йогурта («я не могу глота-а-ать…») и взятую в прокате кассету с каким-то фильмом («мне скучно!!!») — Ты как? — Я сдохну… — Не надейся. — Точно сдохну… Джеймс давится смешком, натягивая на Сириуса одеяло. Тот что-то благодарно и блаженно ворчит, наконец выпрямляя ноги, заворачиваясь почти с головой. Сириус напоминает гусеницу. Длинную, крайне несчастную гусеницу с бледной рожей, нездоровым румянцем, растрепанными, влажными от испарины волосами. Но гусеницу. Потому что на грозного пса Сириус сейчас точно не похож. Джеймс гремит какими-то штуками. Склянками? Ложками? Колоколами? — Гро-о-омко… — Терпи. — Уйди-и-и… Хватит греметь… — Так. Посмотри на меня. — Свет слишком яркий… — Смотри. Открывай рот. Давай, Блэк, не выпендривайся. Отлично. Дым из ушей тебе очень идет. — Ненавижу тебя. — Пиздишь. Ты меня обожаешь. — Ненавижу. Джеймс смеется, падает на кровать рядом. Заклинанием вставляет в видеоплеер кассету. Чистит апельсин. — А что за фильм?.. — Ну, вот если ты вылезешь из-под одеяла — узнаешь. Держи. Жри давай. — Угу… спасибо… кх-кх… — На здоровье, пидр. — Сам такой!.. Джеймс фыркает. Сириус всегда тяжело переносил приход холодов. Где-то в ноябре он регулярно сваливался с дичайшей простудой. И вел себя отвратительно, капризно и просто крайне раздражающе. Только вот, Джеймс отлично знал, что Блэку и правда хреново: сам Поттер если болел, то от силы пару дней, а Сириуса порой не брало даже бодроперцовое, потому что этот пиздец у него «хронический», а иммунитет в говно. Приходилось мириться с истериками и на недельку оставлять все очень важные дела в стороне. Фильм Блэка отвлечет, апельсин улучшит настроение, а двойная доза бодроперцового, однозначно, собьет температуру и смягчит кашель. Сириус кладет голову Джеймсу на плечо. Он хрипит, но, кажется, ныть перестает. Джеймс ерошит ладонью его волосы, мимолетно целует в висок. Блэк чуть улыбается. Подыхать уже как-то не хочется.

Страх / Спокойствие.

Сириус мало чего боится. Он не боится умереть, не боится войны, не боится боли, насекомых, стихийных бедствий. Но есть моменты, когда страх сковывает его по рукам и ногам. Ледяной, липкий, проникающий под кожу в самое сердце, замораживая его до хрусткой корки. Сердце бьется сильнее, пытаясь вырваться. От этого мутит и кружится голова. Чаще всего это происходило, когда в штаб прилетал чей-то патронус. «Нападение на Косой Переулок. Боевой группе приготовиться» «Теракт в Хогсмиде. Нужна поддержка Боевой группы» Когда операции были запланированы, было спокойнее, хотя бы потому, что Сириус, как разведчик, лично прощупывал почву. И, о, да, в большинстве случаев он был уверен в том, что все пройдет настолько гладко, насколько это возможно в условиях войны, когда одна зеленая вспышка может… Может… Сириус не раз попадал в переплет. Он на своей шкуре испытал Круциатус, перед его глазами сверкали зеленью Авады, он ломал кости, он торчал в колдомедицинском отсеке неделями, но это его не пугало. Потому что одно дело — диверсионные операции, случайные стычки или ситуации, когда он сам, грубо говоря, облажался. Боевая группа — это другое. Они идут, зная, что точно будет бой. Почти каждый раз кто-то либо умирал, либо был очень серьезно ранен. Сириус всякий раз хотел кинуться следом, но боевики — это отлаженный механизм, командная, мать его, работа. Он сам — псих-одиночка. Он хорош в диверсиях, в разведке. Он очень плох в том, где нужно иметь какую-то тактику. Сириус ненавидел ждать. Он ненавидел ждать Джеймса. Глупо, но он радовался, когда ситуация была настолько поганой, что боевикам требовалось подкрепление. Глупо, глупо, потому что если им нужна помощь, значит дело совсем плохо, значит будут жертвы, значит… Но тогда он хотя бы не загибался от этого омерзительного страха, сжимая в руках сквозное зеркало, судорожно вздрагивая и расхаживая из одного конца комнаты в другой, выкуривая сигарету за сигаретой. — Все будет нормально, — говорит Питер. Сириус скалится в его сторону. — Я знаю. — Не рычи, Сириус. Все будет нормально. Сириусу хочется послать его нахуй, потому что, конечно, все будет нормально. Джеймс там не один, ему прикрывают спину. Он знает, что делать, он умеет сражаться, он, черт возьми, хорош в этом!.. Но почему же так, сука, страшно?! Сириус знал, что Джеймс тоже за него часто боится. С боевой группой почти всегда все было понятно: где они, что с ними, как проходит операция. Сириус же мог пропасть со всех радаров на несколько дней, без возможности связаться хоть с кем-то. Сириус знал, что Джеймс почти никогда не знает, вернется Сириус или нет. Что неизвестность пугает гораздо больше… Сириусу плевать, потому что над его головой Авады проносятся гораздо реже. Сириусу хочется выть. Он прикладывается к фляге, нервно посматривает на сквозное зеркало. Ладонь вспотела от того, как он его стискивает. Патронус в виде лиса — патронус Боунса — материализуется из воздуха. — Возвращаемся. Все живы, есть раненые. Сириус почти падает в кресло, чувствуя, как разом слабеют ноги. От облегчения. Мэри Макдональд появляется на пороге колдомедицинского отсека: она давно все подготовила для первой, второй и третьей помощи. Сириус вскакивает на ноги, когда в холле слышатся хлопки аппарации. Джеймс придерживает под руку болезненно стонущего Фрэнка. На лице Поттера ссадина, а еще он, кажется, слегка прихрамывает. Но, в общем-то, он цел. Цел. Жив. Вернулся. Сириус замирает в проходе, затем помогает отвести к Мэри раненных. А потом припирает Джеймса к стенке, обрывая собственный судорожный вздох отчаянным поцелуем. Живой. Жи-вой. — Хэй, Блэкки. Не ссы, все в порядке, слышишь? — Завали, Поттер… — голос звучит хрипловато, а руки мелко подрагивают. — Завали… Джеймс замолкает и обнимает Сириуса, утыкаясь носом тому в шею. — Все хорошо, Бродяга. Все живы. Я — тем более. Сириус немного нервно смеется. Отстраняется и морщится. — Я ебал вот так тебя сидеть и ждать, ага… — Я тоже бывает тебя так жду. Это ведь… —…война. — Да. — Идем. Тебе нужен чай. С виски. Джеймс согласно кивает. Сириус обхватывает пальцами его запястье и тянет к штабной кухне. Джеймс рассказывает о том, как в край охуели Пожиратели. Хвастается тем, как ловко повязал одного из них, жалуется на по-глупому подвернутую ногу. Сириус слушает его, наливая в чашки чай, щедро приправленный старым добрым Джеком. Сердце постепенно успокаивается, руки перестают дрожать. Сириус посмеивается, задает вопросы, слушает, впитывая каждое слово… Страх отступает. Джеймс жив. Они снова вместе, а, значит, можно опять быть совершенно, абсолютно, по-гриффиндорски безумно бесстрашным.