Кольца

Первое, что видит Рид, открыв глаза – незнакомый, пронзительно белый потолок. Несколько секунд он озадаченно смотрит на него, осознавая, что ни в одной комнате у него дома такой чистоты на потолке никогда не водилось. Следовательно, пробуждение застало его где-то за пределами его комнаты или хотя бы гостиной, где он, бывало, засыпал, когда становилось лень подниматься на второй этаж. Загадочность данного явления подчёркивается тем, что обстоятельства, предшествовавшие его попаданию в это место, представляются ему весьма смутными, а любые попытки обратиться к своей памяти не дают ничего, кроме глухой пустоты. Но не успевает Чарльз как следует закопаться в свои воспоминания или хотя бы оглядеться по сторонам, как вид на незнакомый потолок ему преграждает очень даже знакомое лицо. Знакомое – и недовольное. Карпентер смотрит на него пристально – даже слишком пристально – и едва заметно хмурит тонкие брови. Однако в остальном его лицо непроницаемо, и ничего в его взгляде не говорит о том, как Рид попал сюда и почему Грэм тоже очутился здесь. Чарльз приоткрывает было рот, намереваясь задать вопрос напрямую, но, к своему удивлению, обнаруживает, что не может издать ни звука. Остальные неприятные ощущения накатывают одной волной – в глотке у него совершенно сухо, под правым ребром как-то неприятно тянет, и грудь в целом что-то ощутимо сдавливает. Карпентер при виде того, как Рид беззвучно шевелит потрескавшимися губами, хмурится ещё сильнее и отстраняется. Откуда-то возникает стакан с водой – очередным неприятным сюрпризом для Чарльза становится его неспособность повернуть голову и посмотреть, откуда Грэм его берёт – и Карпентер подносит его прямо к его рту. Вода, прохладная и свежая, кажется ему необычайно вкусной, и с каждым глотком в голове проясняется. После того, как стакан исчезает, Рид даже находит в себе силы подать голос: – Где я? – сипло выдыхает он, облизнув губы. Грэм не торопится отвечать – судя по лёгкому звяку, аккуратно ставит стакан на место и ещё пару секунд молчит, будто вопрос, который ему задали, исключительно сложен. – В больнице, – наконец, сухо чеканит он. И, кажется, не замечает вовсе, как на этих словах у Чарльза испуганно расширяются глаза. Поскольку Карпентер больше не нависает над ним, Рид понятия не имеет, что тот замечает, а что – нет. – Как?.. – Чарльзу хочется задать ему сразу целую кучу вопросов: как он здесь очутился? Почему он здесь очутился? Что он, Грэм, здесь делает? Как давно он здесь лежит? Но сил хватает только на одно слово, и всё своё беспокойство приходится заключить в нём, уповая на сообразительность самого Карпентера. Не может он не понимать, какие вопросы волнуют человека, внезапно проснувшегося в больничной палате. – На «скорой», – хмуро огрызается в ответ Грэм, явно не привыкший к разговорам с туго соображающими больными. – Я вызвал. Мой тебе совет: когда собираешься в какое-то тихое место, всегда проверяй, нет ли за тобой хвоста. А если так вышло, что привёл за собой кого – так не стыдно убежать, если уже ты такой хлюпик… Озадаченный этими словами, Чарльз косится вбок – туда, откуда доносится голос. Так Карпентер становится виден – сидящий на каком-то стульчике вплотную к постели. Где-то за ним просматривается полупрозрачная стена небольшой палаты, но она сейчас интересует Рида куда меньше нежданного соседа. Видимо, поймав на себе этот взгляд, Грэм поясняет: – За тобой пришли. Трое. Решили, значит, воспользоваться, что там сам туда пошёл, где ничего не видно и не слышно. Когда я до туда добрался, вы уже вовсю друг на друга орали – ещё на подходе услышал. Видел, как тебе прилетело перо, – протянув руку, Грэм бесцеремонно тыкает Чарльза пальцем под ребро – пострадавшее место отзывается приглушённой болью, и Рид невольно морщится. – Кажется, они тебя ещё попинать собирались, я не проверял. Слова Карпентера звучат дико и странно, но приносят неожиданную ясность. Чарльз и сам начинает припоминать, как явился к обозначенному месту за школой сильно заранее – боялся опоздать, и как торчал там добрых полчаса в терпеливом ожидании. И ту компанию, что явилась за ним, он тоже хорошо знал – разве что понятия не имел, привела их за школу лично его скромная персона или какие-то личные дела. Лишние свидетели предстоящего разговора ему были не нужны, да и сами ребята, как обычно, полезли со своим ценным мнением… – Зато теперь ты на своей шкуре знаешь, почему не стоит кричать на человека с ножом, – продолжает Грэм, начисто игнорируя, как Рид под потоком воспоминаний страдальчески хмурится и морщится. – Особенно если этот нож тебя может насквозь проткнуть. А они знают, почему не стоит лезть в мои дела… У них будет предостаточно времени подумать над этим как следует, пока гипс не снимут. Пока я с ними разбирался, ты там свалился, и лужа из тебя натекла вот такая, – очевидно, забыв, что лежащий на койке его толком не видит, Карпентер делает руками рыбацкий жест, демонстрируя размер лужи. – Я сразу понял, что ты там окочуришься. Поэтому перевязал, чем было, и вызвал «скоряков». Вот тебе и вся история. Рассказ Грэма разъясняет всё – незнакомое место, отвратительное самочувствие и неотступное нытьё под ребром. Очевидно, Чарльзу следует быть благодарным, что это всего лишь нытьё – вероятно, в нём сейчас приличная доза обезболивающего, без которого он бы здесь выл и корчился. Мысль о том, что чёрт с ней с болью, он легко мог умереть – просто ужасающе нелепо – приходит позже, сгоняя с лица Рида едва проступившую краску. Однако кое-что всё же остаётся неясным, и он вновь предпринимает попытку подать голос: – А что?.. – сипит он, подразумевая под этим, разумеется, «А что ты здесь делаешь?». Свой гражданский долг Карпентер давно выполнил и, раз перевязал его, даже перевыполнил. Отсиживаться в больнице ему не было никакого смысла – по идее, его интерес должен был иссякнуть уже на том моменте, когда врачи «скорой» забрали эту проблему у него из рук. Однако, если глаза и уши Рида не обманывают, он сидит здесь прямо сейчас и тратит время на объяснение случившегося. С чего бы вдруг? – Чего «что»? – Грэм неожиданно вспыхивает раздражением и резко поднимается со стула. – Ничего. Хватит сипеть, весь воздух выйдет. Раз ты точно проснулся в этот раз, я к доктору. Пусть дальше с тобой разбирается. С этими словами Карпентер за пару шагов доходит до двери в палату и удивительно бесшумно исчезает за ней – Чарльз ждёт резкого хлопка дверью, но его не происходит. В комнате повисает тишина, и он вновь устремляет свой взгляд в потолок, гадая, чем завершится это странное происшествие.

***

После осмотра очнувшегося пациента выясняется, что жизнь его вне опасности, хотя неодобрительный тон врача намекает, что таковая ей очень даже угрожала. Вынужденно тихий, Рид смиренно слушает озвучиваемый доктором приговор: несколько дней строгого постельного режима, регулярная смена повязок и прочая рутина ножевых ранений, о которой Чарльз, бывало, читал в приключенческих книжках. Разве что ему, в отличие от главного героя подобных романчиков, не дано было выздороветь на следующей странице: впереди маячило несколько весьма скучных и пустых дней. Впрочем, в своём нынешнем состоянии он не особо возражал: у него только и было сил, что лежать, дремать и думать. Врач также оказывается достаточно любезен, чтобы сообщить юному пациенту о том, что его отец о случившемся осведомлён, хотя в ближайшее время до госпиталя вряд ли доберётся. Широким жестом передав госпиталю все необходимые полномочия и подписав переданные ему электронной почтой согласия и разрешения, Рид-старший пропал с горизонта довольно быстро. Как выразился врач, при выполнении самого оптимистичного прогноза, Чарльз, вероятно, увидит своего отца в день выписки, не раньше. Сил на острую реакцию у Рида не было, а размышлять над тем, что ему выскажет отец, когда вернётся, не хотелось. Будь его воля, он бы и вовсе не допустил бы, чтобы тот узнал о случившемся. Винить больницу смысла не было – в ней все действуют по протоколу, а здесь речь шла о несовершеннолетнем. Быть может, этот неприятный случай ещё удастся как-нибудь загладить, особенно если страховка покроет все необходимые расходы… Однако очередная неожиданность настигает Чарльза в первый же день его осознанного пребывания в палате. Настроенный на одинокое серое бдение, он предполагал, что посетителей к нему не будет – близких друзей у него в школе не водилось, а родня была не столь многочисленна, чтобы среди неё отыскалась какая-нибудь особо заботливая тётушка. Первая половина дня прошла именно так, как он ожидал – лежание, порой сон и снова лежание. Но к тому моменту, когда непрестанно тикавшие часы на стене показывали три часа, дверь в палаты открылась, пропуская внутрь не медсестру, а визитёра. Рид чует что-то неладное, когда не слышит уже ставшего привычным мелодичного вопроса «Ну-с, как мы себя чувствуем?», следом за которым на периферии обычно возникала синяя сестринская форма. Больница ему попалась хорошая, и медсёстры здесь, верно, его жалеют, а потому всегда ласковы и приветливы. Но этот посетитель проник в палату молча, и его личности Чарльзу остаётся только гадать, пока потолок, знатно опостылевший ему за эти часы, не заслоняет – внезапно – лицо Грэма Карпентера. Рид смотрит на него, не скрывая своего удивления, и несколько раз моргает, чтобы удостовериться, что не спит - в своём нынешнем положении он бы не удивился, если бы не заметил, как грань между сном и явью была в очередной раз пересечена. Однако Карпентер, кажется, вполне реален, и сегодня смотрит на него без того хмурого выражения, которое было вчера. Пристально вглядевшись в чужое лицо, он удовлетворённо кивает и отходит в сторону, чтобы вновь занять стул. – Выглядишь лучше, – говорит он без всякого «привет». – А то лежал здесь труп-трупом. Я даже подозревать начал, что зря на тебя отцовские деньги трачу. Но ты, оказывается, крепче, чем кажешься, – шуршит чужой карман, и перед глазами Чарльза появляется разноцветная картонка, в которой он узнает поздравительную открытку. На фоне убойно-розовых пилюль, белых чемоданчиков с красным крестиком и баночек всех цветов радуги красуется почти неприлично блестящая надпись «ПОПРАВЛЯЙСЯ!». – Мистер Капра настоял, чтобы я тебе это принёс, – поясняет Грэм, небрежно покачивая открыткой. – Хотя я сказал ему, что ты тут едва глаза разлепил, какие открытки. Кажется, там даже кто-то подписался, я не смотрел, сам потом почитаешь, – послание отправляется на тумбочку – Рид уже знает, что она у него есть, и расположена совсем рядом с кроватью. Однако сейчас его занимает вовсе не открытка – скосив глаза, он вопросительно смотрит на Карпентера. Даже если пытаться объяснить его визит открыткой, не в его духе это – работать почтальоном по чужой указке. Карпентер толкует его взгляд по-своему. – О деньгах не думай, я сам решаю, как тратить мои карманные, – бросает он, откинувшись на спинку стула. – Лучше лежи и ничего не делай, как тебе доктор велел. Школы ещё неделю не увидишь – считай, повезло тебе. Осознав, что даже самые намекающие взгляды ничего не дадут и любые вопросы придётся отложить до того момента, когда к нему вернётся дар речи, Чарльз возвращает глаза к потолку. Похоже, от него ожидают, что присутствие Карпентера он будет принимать, как должное. Подобная задача кажется ему невыполнимой – одна мысль о том, что Грэм сидит рядом, прогоняет всякий сон. Рид никогда не заподозрил бы в нём интереса к столь скучному времяпрепровождению. С другой стороны, не то, чтобы он его хорошо знал. Следующие полчаса проходят в тишине – Карпентер по-прежнему рядом, что-то листает в своём телефоне, периодически посматривая на Чарльза. Он уходит так же внезапно и тихо, как появился – не прощаясь, встаёт и выходит за дверь. Рид предполагает, что это будет его последний визит, но как показывают следующие два дня, он ошибается: ровно в три часа Грэм снова появляется у него на пороге. Теперь уже при нём нет никаких открыток, и он молча занимает свой «пост». Так повторяется вновь и вновь – молчаливое появление и тихое исчезновение – и, вероятно, повторялось бы дальше. Однако к четвёртому дню у Рида появляются силы на разговор и, хотя доктор не велит ему много болтать, он намерен ими воспользоваться. Карпентер вновь появляется молча, и первые несколько минут Чарльз набирается решимости, чтобы подать голос. Повернув голову к Грэму – тот с самым безучастным видом уткнулся в телефон – он, глубоко вдохнув, выпаливает: – Зачем ты сюда ходишь? Повисает тишина. Карпентер медленно поднимает голову от экрана и поворачивается к Риду. В его зелёных глазах теплится смутное раздражение, но Рид заставляет себя не отвернуться – даже если Грэм пожелает учинить над ним расправу за неуместные вопросы, он, по крайней мере, уже лежит в больнице. – А тебе что-то не нравится? – интересуется Карпентер, чуть прищурившись. От его взгляда деваться некуда, и Чарльзу приходится его выдержать. – Нет, просто интересно, – отвечает он несколько тише, чем прежде. – Не думал, что станешь… – Я заметил, что ты вообще особо не думаешь, – язвит Грэм с нарастающим раздражением. Переводит взгляд на стену напротив, стискивая телефон в руке – Рид видит, как его костяшки белеют, и ему мерещится смутный треск. Новая пауза напряжённая, почти идёт искрами, и Чарльз уже жалеет, что рискнул заговорить, когда Карпентер вдруг снова подаёт голос: – Я хожу сюда, потому что я злюсь. Озадаченный таким ответом, Рид сверлит его любопытным взглядом. Грэм косится на него и раздражённо вздыхает – похоже, подозревал, что с него спросят, и особо этому не радовался. – Я, знаешь ли, повидал всякого, – медленно проговаривает он, не глядя на Чарльза, – видел, как люди умирают. Но то взрослые, здоровые мужики. Сами знали, на что шли, сами получили. И многие из них были такие ублюдки, что Господу впору им лично в лицо плюнуть. И по ним потом вой стоял, в больницу очередь, на кладбище толпа. А тут, – Грэм резко взмахивает рукой, призывая Рида взглянуть на свою палату, – лежит шкет, которого какие-то придурки на нож посадили. Просто потому, что придурки и захотелось им нож воткнуть в кого-нибудь. Вот и выбрали самого плюгавого, чтобы не ответил, подобрались в месте, где нет никого, и пырнули. И никого тут, чёрт возьми, нету! – Карпентер с силой ударяет себя кулаком по колену, и Рид невольно вздрагивает, сжимаясь. Грэм, замечая это, стискивает зубы и продолжает чуть спокойнее: – Родитель твой, значит, госпиталю отписался и до свидания. Из школы сюда никто приходить не хочет – времени у них нет. А за теми идиотами родители через пять минут приехали и тряслись над ними так, будто их машина переехала. И на меня ещё шипят, какое я существо пропащее, посмел их драгоценным деточкам бока намять. А взглянуть на то, что их деточки творят, не подумали даже – я предлагал, не захотели! Небось думают, что ты сам себе под ребро нож воткнул! Гнев Карпентера разгорается всё ярче. Не в силах усидеть на месте, он вскакивает на ноги и принимается мерить палату раздражёнными шагами. Рид следит за ним со своего места притихший и ошарашенный. Некоторое время Грэм беспорядочно изрыгает проклятья в адрес хулиганов и их родни, а потом вдруг останавливается и смотрит прямо на Чарльза. – Я решил, – с усилием говорит он, понижая голос, – что, раз никто ходить не хочет, я буду ходить. Пусть смотрят. Пусть думают, что хотят. Пусть боятся. Подумают в следующий раз, прежде чем кого попало дырявить. Я им этот нож засуну, куда солнце не светит, и… Гневный монолог прерывает стук в дверь, которая затем приоткрывается и в проёме возникает обеспокоенное лицо медсестры. Карпентер, подавившись последним словом, зыркает на неё горящими глазами – и дверь захлопывается. Несколько секунд он глубоко дышит, а после подходит ближе к койке. – Доволен? Теперь знаешь, – цедит он. Чарльз на всякий случай мелко, как получается, кивает. – Глупых вопросов больше не задавай. Поговорим, когда ты хотя бы сидеть сможешь. И не за школой, а где побезопаснее, – с этими словами Грэм сам распахивает дверь и, всё ещё излучающий раздражение, скрывается за ней. Она закрывается совершенно бесшумно. Минуту Рид сверил озадаченным взглядом дверную ручку и с тяжёлым вздохом откидывается на подушки. Услышал он многое, но к понимаю это его не приблизило ни на шаг.