Нуждающиеся и ненужные

      Стылый ночной воздух рвут нечеловеческие вопли и стенания. Снова и снова, немыслимое множество раз. Лань ВанЦзы, давно и не раз сбившись, продолжает старательно считать каждый звук (быть может этот — последний?), отмерять затишья, глухие, обманчивые. Зачем? Похоже на страшную сказку: в месте, что когда-то было домом, кричат люди, что когда-то были зверьми, и монстр, которого хочется называть другом (только ли?), зверствует, воет и мстит. Почти поэтические строки рождаются сами собой даже тогда, когда не до них вовсе. Ведь рядом — протяни руку — Вэй Ин, которого надо спасать, но из трёх тысяч правил, вырезанных в его памяти, словно в камне, ни одно не дает ВанЦзы ответа, как. Каждый его нерв словно натянутая струна, еще чуть-чуть, и лопнет, а все, что он может — ждать неизвестно чего.

***

      Цзян Чэн никогда и помыслить не мог, что звук ломающихся костей может доставить ему такое удовольствие. Кисти рук дробились легко. Небольших хрупких косточек действительно было двадцать семь ровно, Цзян Чэн сам считал, причем дважды, мог бы пересчитать в третий и в четвертый раз, но Вэй Ин не дал. УСянь просто скрутил их с помощью темной энергии и отделил от остального туловища. Зато Золотое Ядро вэньской псины аккуратно вытащил прямо из живого и теплого и, пока то еще гоняло по меридианам Ци, медленно напитал его темной энергией. Ядро постепенно чернело, чернели и истончались нити, связывающие его с телом хозяина. Когда последняя веревочка порвалась, выцветший шарик раскрошился и осел пылью на ладонь, что держала его. Вэй Ин лишь брезгливо стряхнул мусор с руки. Раздался чистый, как перезвон колокольчиков, смех, и неживая прекрасная дева в красных одеждах, призывно качая бедрами, прошествовала из угла комнаты к предложенной награде. Изящно выгнув спину, она склонилась в благодарном поклоне перед повелителем, прежде чем деловито усесться между ног Сжигающего Ядра и жадно припасть к его телу. Послышались глухие вымученные стоны и звук разрываемой плоти. ВаньИнь хмыкнул и вернулся к Вэнь Чжао, отмечая, что глаз, которым тот косил в сторону своего бывшего телохранителя, ему уже вряд ли понадобится. Трогать эту мерзость самому было противно, а потому демоническое дитя, что также находилось в "свите" УСяня, с радостью приняло кровавое подношение и само вырвало новую игрушку под аккомпанемент диких воплей и ехидного хихиканья. Демоненок сунул упругий шарик в рот, а сам с любопытством начал ковырять пухлым синим пальчиком в пустой глазнице, стараясь при этом не задеть мозг. Игрушки Мастера и молодого господина со страшным кнутом ломать нельзя.       В какой-то момент все идет не так и они по уши оказываются в крови, которая хлещет из порванной артерии. Демоническая дева смущенно опускает голову, готовая покорно принять свое наказание. Вэй УСянь не злится, нет, лишь подходит к Цзян Чэну и стирает с его лица алые капли, делая этим только хуже, потому что его — их — руки тоже по локоть и выше в крови. Глаза Вэй Ина вспыхивают красным сильнее и смотрят… завораживающе. ВаньИнь подается вперед и утыкается лбом в родное плечо, обнимает крепко, запоздало отмечая, что Вэй Ин вернулся, Вэй Ин рядом, Вэй Ин живой. Темная энергия окутывает заклинателей, словно кокон, и пульсирует, отгоняя от них все живое и неживое, все постороннее и сейчас такое лишнее. Кровь стучит в висках, опьянение от долгожданной мести еще не схлынуло с Цзян Чэна, и он не видит помешательство, ни свое, ни чужое, не замечает, как бескровные губы шепчут кому-то в белом леденящее душу «прочь», не чувствует преддверие чего-то очень нехорошего. Потому что Вэй Ин обнимает в ответ и обещает никогда не оставлять.

***

      Лань СиЧень не любит празднества. Не любит запахи вина и жирной пищи, не любит пёструю толпу и шум, что она порождает. Но сегодня день окончания Аннигиляции Солнца, и он, как глава великого ордена, обязан присутствовать. Напротив него сидит заклинатель в лиловых одеждах, тоже глава, тоже великого ордена. Но он моложе, и происходящее явно доставляет ему удовольствие. Особенно приятной наружности дама, что снова и снова любезно подливает терпкое вино в быстро пустеющую чашу. Лань Хуань не пил, даже не пригубил запретный напиток, но в нем просыпается назойливое желание подойти, отогнать бесстыжую женщину и вытащить пиалу из красивых рук, явно не предназначенных для того, чтобы к ним прижимались полной грудью. Первый Нефрит уже действительно готов встать со своего места, но его опережают. Красно-черный вихрь, который сам минуту назад бесстыдно обжимался с несколькими дамами, уже плюхнулся с другой стороны от своего шиди. Он широко улыбается и бойко шепчет что-то на ухо Цзян ВаньИню, от чего тот сначала бледнеет, а после на его скулах расцветают алые пятна гнева. ЦзыДань искрится на пальце и готов в любой момент обратиться опасным оружием, но Саньду Шеншоу еще слишком трезв, чтобы воспользоваться кнутом на глазах у толпы, а Вэй УСянь как обычно вовремя сбегает. Потом Первого Нефрита отвлекает глава какого-то мелкого ордена, потом к нему подходит Не Минцзюэ, потом кто-то ещё и ещё, и когда у Лань СиЧеня вновь появляется возможность взглянуть на место напротив, оно оказывается пустым. Вульгарной дамы не видно тоже. Как и многих других заклинателей и женщин в пестрых одеждах. Цзэ У Цзюнь считает, что потратил достаточно времени и сил на это ужасное мероприятие и вдоволь надышался мерзкими запахами вина и пота. Он едва склоняет голову в лёгком уважительном поклоне и уходит. Глава ордена Лань идёт к своим временным покоям и старается игнорировать все посторонние звуки, что улавливает тонкий музыкальный слух. В такие моменты Лань СиЧень готов проклинать свой талант, но он не решается сделать это даже в мыслях. Запрещено.       Одно из правил Первый Нефрит все же нарушает. Уже давно перевалило за девять, он успел повторить дважды три тысячи заповедей, но сон так и не пришел. Из сада, раскинувшегося возле гостевых покоев, самых дальних, отведенных специально для гостей из самого аскетичного ордена, доносятся звуки гуцыня. Лань СиЧень сразу определяет, кто исполняет эту тоскливую мелодию, больше похожую на плач. И кому она посвящена. Первый Нефрит направляется вглубь сада, где видит Лань ВанЦзы, нежно и мягко перебирающего звонкие струны, поющие сейчас так тихо и печально. Лицо младшего брата безучастно, глаза полуприкрыты. Старший брат видит, что от фигуры, преисполненной красоты, грации и стати веет могильным холодом, смертельной тоской. Лань Чжань подавлен, почти разбит, и Лань Хуань хочет, но не может ему помочь. Пожалуй, впервые. И от этого грустно, и самому хочется взять в руки Лебин и играть, играть, играть пока пальцы не сотрутся в кровь о белый нефрит. Лань ВанЦзы прекращает игру, почувствовав смену настроения брата. Они молчат какое-то время, достаточно долгое, чтобы Цзэ У Цзюнь заметил, что помещения, в которых проходило празднество, потонули во мраке ночи. Не было видно тусклого света, создаваемого фонариками, которыми пользуются в столь позднее время снующие туда-сюда утомлённые слуги. Слуги, что обязаны были убирать залы по окончании мероприятия. — Саньду Шеншоу выгнал всех. — говорит Лань ВанЦзы, и этих слов достаточно, чтобы сердце первого нефрита подлетело к горлу и забилось там с утроенной силой. На прекрасном лице сама по себе появилась нежная улыбка. Цзян Чэн там. — Не ходи. — слова падают тяжело, сипло, и разбиваются о невидимую преграду, что выросла между миром и стремительно удаляющимся заклинателем.       Цзэ У Цзюнь ждал, очень долго ждал возможности побыть с Цзян Чэнем наедине. Им нужно было о многом поговорить, многое передумать и вспомнить. Ту далёкую скоротечную юность, в которой не было горящих Облачных Глубин и Пристани Лотоса, в которой молодой господин Цзян ходил недовольный, сердитый и донельзя смущенный, а первый молодой господин Лань улыбался ярче и шире обычного. Вспомнить время, что они провели вместе в изгнании, когда мир так просто и естественно был поделен на их врагов и них двоих: озлобленных, растерянных, исстрадавшихся и измученных, готовых рвать и защищать. Лань СиЧеню хочется напомнить Цзян ВаньИню о тех чувствах, что они делили на двоих, вновь увидеть нежного, трогательного А-Чэна, которого видел только он, Лань Хуань, и которого хочется обнимать и оберегать. В чьи восхитительные руки он обязательно однажды вложит шёлковую ленту с плывущими облаками, а после долго и нежно будет выцеловывать пунцовое ли… Лань Хуань видит, но не может осознать, что.

***

      «Чертов Вэй УСянь, будь он трижды проклят! Чтобы его собственные мертвецы сожрали!» Цзян ВаньИнь четверть стражи ползает на четвереньках в полумраке по этим уже ненавистным залам в поисках своего колокольчика. — Что ж здесь темно как у гуя в… — Ай-яй, а-Чэн, нельзя ругаться. — Да, он явно облажался, выгнав всех слуг. Очень сильно облажался. — Что ты тут забыл? Успел уже удовлетворить любопытство всех своих спутниц? — Саньду Шеншоу ехидно приподнимает бровь и злобно улыбается. — И не единожды, Глава. Не это ли ищите? — в руках Вэй Ина поблескивает в свете луны серебряный резной колокольчик. — Вот пёс проклятый! Когда успел? — Не гневайтесь, Глава, вот только что нашел, пока вы со шлюхой развлекались. Ни черта не только что нашел, а ещё на празднестве стащил украшение, пока великий Саньду Шеншоу обжимался с милой госпожой. Старейшина И Лин давно ждал появления своего «господина» в этих комнатах, забравшись на одну из балок под потолком. И измятый вид шиди приметил сразу. — Отдай. — Верну, если выпьешь со мной. Ответом ему становится обречённый вздох. — Тащи свое мерзкое пойло. Глаза Вэй Ина вспыхивают алым, но гаснут быстрее, чем шиди обращает на это внимание.       Они сидят и пьют уже какое-то время. Вэй УСянь без устали треплет заплетающимся языком, а порядком захмелевший Цзян Чэн, скинувший с себя из-за непонятной жары верх праздничных одежд, просто пялится на его руки. С длинными, тонкими, сильными музыкальными пальцами, которые ничуть не уступают пальцам старшего Ланя. ВаньИнь осоловело моргает и понимает, что ему, кажется, хватит, а уж слишком довольное пыхтение Вэй Ина под боком и вовсе настораживает. Цзян Чэн уже встаёт и собирается уйти, но Старейшина подрывается с места и в следующее мгновение с нечеловеческой силой вдавливает его в одну из высоких колон. Саньду Шеншоу готов орать и защищаться, но шисюн тесно прижимается к паху своего шиди и это, черт возьми, отдает приятной тяжестью в голове и истомой в конечностях. Разум Цзян Чэна пытается воззвать к чувству самосохранения, но горячие, даже через слои одежд, руки шарят по всему телу, забираются под ткань, гладят, ласкают, легонько царапают. ВаньИнь плывет и, когда проклятый Вэй Ин сдергивает с него штаны до колен, уже не способен ни бить, ни думать. Шисюн отводит в стороны полы ханьфу, и прохладный воздух ласкает разгоряченную кожу. УСянь набрасывается жадно, расслабляет горло и вбирает стоящую плоть в рот до основания. У Цзян Чэна закатываются в приступе блаженства глаза и поджимаются пальцы на ногах. Вэй Ин сосет долго, умело, то беря на всю длину, то едва касаясь истекающей смазкой головки своим теплым и мягким языком. ВаньИнь задыхается, кусает до крови губы и руки, пытаясь скрыть постыдные стоны удовольствия, и весь трясется от накатывающего волнами наслаждения. Что-то ледяное, округлое и чуть-шершавое касается его снизу, кружит вокруг яичек, спускается к судорожно сжимающемуся входу. Цзян Чэн давится тихим стоном, когда это что-то резное и далеко не маленькое оказывается внутри него, больно царапая и распирая стенки. ВаньИнь пытается уйти от неприятных ощущений, дёргается, когда шарик проталкивают ещё глубже, и беспомощно смотрит на руку, на которой нет ЦзыДаня. Цзян Чэн с ужасом смотрит вниз, на свои раздвинутые словно у проститутки ноги, закинутые на плечи Вэй Ина, на руку, пережимающую его член, и руку, пропихивающую ему в зад чертов колокольчик, который, блядь, ещё и мелодично звенит! Саньду Шеншоу задыхается в приступе бессильной злобы и смотрит широко раскрытыми глазами на своего шисюна, который все-это-время-нисколько-не-был-пьян. Вэй Ин растягивает губы в подобострастном оскале, и его глаза горят ярче солнца на знаменах ненавистного ордена. Цзян Чэн окончательно приходит в себя и пытается ударить, но его руки оказываются стянуты чем-то эластичным и прочным за толстой несущей колонной. Позиция, доставляющая неудобство, почти боль. Гневное, но тихое и ломкое «Что ты творишь?» остаётся без ответа, Вэй Ин лишь шире скалится, перехватывая поудобнее бедра шиди, и вновь вбирает в свой рот почти упавший член, заставляя его вновь подняться и истекать смазкой. Колокольчик при каждом движении весело звенит и смещается, проникая глубже и глубже, насколько позволяет длина красивых сильных пальцев. Цзян Чэн мечтает поскорее кончить, но как только он оказывается на грани, Вэй Ин снова с силой пережимает его член, заставляя биться в конвульсиях и хрипеть проклятия. Так повторяется снова и снова, пока с истерзанных губ не срывается первая тихая мольба. Мучительная и горькая. Вэй УСянь мгновенно останавливается и встаёт в полный рост, так, что Цзян Чэну приходится смотреть вверх, чтобы увидеть ненавистные глаза. — Скажи, а-Чэн, ни один человек в Поднебесной и даже на Небесах не способен дать тебе столько удовольствия, сколько я. Саньду Шеншоу остатками одной лишь гордости давит унизительный всхлип. — Скажи, а-Чэн. Только я, и никто больше, — шипит Старейшина и сдавливает шиди горло. — Только… — хрипит Цзян ВаньИнь. — Да, а-Чэн, ты только мой. Правда? — Т… тво…й — слетает с губ совсем тихо, надрывно, и больше походит на вой. — Попроси. — Пожалуйста — беспомощно, и по щекам, одна за другой, бегут злые слезы обиды. — Да. Вэй Ин, не разрывая зрительного контакта, нежно пробегает пальцами по напряженным рукам шиди и аккуратно развязывает алую ленту, что змеёй обернулась вокруг тонких запястий. Он ласкает губами влажную от пота кожу, мягко целует мокрое от слез лицо, пока одна его рука поддерживает Цзян Чэна за талию, а другая тянет за шёлковую кисточку колокольчика. — Ну же, мой хороший, потерпи, — лихорадочно шепчет Вэй Ин, когда ВаньИнь скулит, ощущая, как резной серебряный колокольчик медленно скребёт его нежные стенки, спускаясь ниже, нехотя покидая тело с мерзким характерным звуком. — Тише, тише, ещё чуть-чуть. Вэй Ин придвигается ближе, хватает Цзян Чэна под его восхитительные белые бедра и приподнимает, заставляя скрестить ноги за своей сильной спиной, обтянутой взмокшим черно-красным шелком. — Ну, а-Чэн, еще не все, — тихий вздох облегчения так и встает удушливым комом поперек горла. — Постарайся, — говорит Вэй Ин, оставляя на лбу Саньду Шеншоу целомудренный поцелуй и касаясь его губ кончиками пальцев. Цзян Чэн покорно пускает их в рот, позволяет играть с языком, а после также покорно вылизывает сам. Вэй Ин смотрит зачарованно, дышит тяжело, хрипло, и торопливо вырывает руку из влажного тепла. Он скользит мокрой ладонью по ключицам, задевает чувствительные соски, гладит шрам, издавая при этом тихий смешок, прокладывает лёгкими касаниями дорожку до раскинутых по обе от него стороны бедер. Вэй Ин оглаживает упругие ягодицы, прижимает пальцы ко входу и вводит внутрь сразу три, разводит их в стороны, массирует поврежденные стенки, ища чувствительное место. Как только Цзян Чэн издает протяжный стон, УСянь вытаскивает пальцы и, перехватив поудобнее шиди, входит одним слитным и точным движением, выбивая из ВаньИня второй, более громкий, болезненный и чувственный стон. — Мой хороший, мой милый, ну же, ну. Ты молодец, сейчас будет хорошо, — Вэй Ин в подтверждение своих слов полностью покидает разгоряченное тело и сразу же вбивается вновь до конца, задевая крупной головкой простату. Цзян Чэн мычит, потому что нечеловечески огромный и обжигающе горячий член шисюна распирает его неподатливое тело и давит на внутренности, вызывая приступы тошноты. Потому что тихо жалобно поскуливать, как сука в течку — большее, на что сейчас способен Саньду Шеншоу. Он откидывается назад, стукаясь головой о колонну и подставляя беззащитную шею, на которой расцветают причудливыми узорами отпечатки пальцев. Вэй УСянь удовлетворённо рычит и начинает методично вколачиваться в измученного и уже безучастного к происходящему шиди, мокро целуя того в лицо и шею, игриво покусывая плечи.       Тело Цзян Чэна, пресыщенное ласками, продолжает отзываться на каждое прикосновение, уже не тревожа разум. За пеленой кромешной тьмы и пламенем пожарищ, ВаньИню мерещатся белоснежные облака, далекие, недостижимые, желанные. Губы сами собой складываются в имя и безмолвно зовут, просят, кричат.

***

      Лань СиЧень стоит ни жив ни мертв и смотрит, не отрываясь, на восхитительные руки, обнимающие не его плечи, на длинные ноги, прижимающие ближе не его тело. На сильные, ритмичные движения неутомимого и страстного Вэй УСяня, который снова и снова берет не его Цзян Чэна. На глаза цвета лотоса, подернутые пеленой слез и болезненного блаженства, смотрящие не на него.

***

      Он снова горит! Горит. Его. Дом. Все полыхает, и груды-груды тел, сваленные бесформенными уродливыми кучами. Это его товарищи. Были… Над землёй вздымается пламя, и от жары даже вода кипит в вечно прохладных прудах. И не вода уже вовсе, а кровь горит, оседая пеплом и солью на раскрытых в беззвучном вопле губах. Стоит на коленях вечно спокойный и виноватый отец, а в его груди Вэньская псина прокручивает его же меч. Лежит в отдалении мать, прекрасная и гордая, с тенью вселенского горя на точеном лице, и ее тело топчет ногами Вэньская шлюха. Вэнь ЖоХань идет своей чинной горделивой походкой по этому пепелищу, смотрит своим величественным высокомерным взглядом на труды свои и своих отродий, смотрит Цзян Чэну в глаза. Этого не может быть. Этого не было. Не было. Это ложь. Но Вэнь ЖоХань растягивает губы в предвкушении, в зверином оскале. Его рука ложится Цзян Чэну на грудь. Легко, едва ощутимо. — Да разве ты сын Цзян ФэнМеня? — смеётся чудовище. — Разве ты дитя Пурпурной Паучихи? Ты злобный щенок. Ну же, попробуй укусить, слабенький зверёныш. Я хочу, чтобы ты повеселил меня, маленькая, никому не нужная дворняжка. Ну же, скаль свои зубки в злобном оскале, вой, скули, кусай и царапая мне руки, осознай и прими свою беспомощность, свое бессилие. Нет. У него есть Золотое Ядро, есть Саньду и ЦзыДань. — Смотри. И Цзянь Чэн смотрит. На руку, погруженную в его живот, как она медленно и нежно поглаживает внутренности. Смотрит, как рука вытаскивает маленький золотой шарик, как рвутся одна за одной тонкие ниточки. Они лопаются с оглушительным треском, но вокруг тишина, и это стучит кровь в его восполненном, обезумевшем мозгу. Ему на плечи опускаются тонкие пальцы и сжимают с нечеловеческой силой. — Потерпи, малыш, скоро все закончится, — шепчет мать, и ему на шею капает что-то горячее и густое, стекает на ключицы, которые нежно ласкает рука с длинными окровавленными когтями, пока вторая, такая же, сжимает потускневший и бесполезный теперь шарик. У ног его валяются осколки Саньду, и сломано напополам кольцо, горло сжимают холодные материнские руки, отец стоит в стороне и как всегда смотрит куда угодно, но не на своего сына. Вэнь ЖоХань скалится шире, вкладывая в его живот пепел и соль. Их вкус на губах, они жгут глаза и дерут горло, и нет от них спасенья…       Цзян Чэн воет, скулит и визжит от ужаса, безысходности, бессилия и унижения, и пытается если не вырвать, то выцарапать ненавистные красные глаза. — Тише. Цзян Чэн кричит громче и лишь отчаяннее пытается дотянуться до красных глаз. — Тише… Гаснут красные глаза, и Цзян Чэн видит только темный силуэт в темной комнате. — Я здесь. Я жив. Я рядом. Цзян Чэна душат рыдания, но теплые руки обнимают мягко и нежно, и он даёт волю своему горю. — Я есть у тебя, а ты у меня. Горячие соленые ручейки бегут по щекам и теряются в складках черных одежд. Вэй Ин. Цзян Чэн захлебывается слезами, плача так, как не плакал даже после смерти родителей. Шисюн целует его в лоб, глаза, щеки, уголки губ, подбородок — везде, куда может дотянуться. Прямо как пес, разве что не тявкает. ВаньИнь против воли улыбается и почти смеется, кладет руку на взлохмаченную голову и треплет непослушные волосы. Вэй Ин блаженно жмурится и мягко толкает шиди в грудь, вынуждая того откинуться на спину, сам же нависает сверху. Ночные одежды Цзян Чэна давно распахнулись и уже скорее соблазняют, нежели скрывают. УСянь заискивающе смотрит на названого брата, на что а-Чэн лишь фыркает и смущенно отворачивается. Как будто шисюн когда-то спрашивал его разрешения.       Вэй Ин любит шиди лениво и нежно, сменяя одну за другой позы, пока Цзян Чэн не оказывается сидящим верхом на его бедрах. От места единения по телу растекается приятной истомой тепло, руки оглаживают птичьи лопатки, перебирают длинные чернильные волосы. Утомленный а-Чэн ложится на грудь шисюна, прижимаясь кожа к коже, и то тихо постанывает, то жалобно хнычет, позволяя Вэй Ину мерно толкаться глубоко в его теле. УСянь с довольным урчанием опасного хищника изливается, прижимая ВаньИня еще ближе к себе и нежно целуя его в висок. Когда они умиротворенно засыпают, найдя наконец покой в объятьях друг друга, небо над ЮнМэном уже ласкают первые солнечные лучи.       Старейшине И Лин тоже снятся кошмары. Ни голодное детство, ни горящая Пристань Лотоса, ни даже ад на горе Луан Цзан. Нет. Он видит тонкие губы, шепчущие его имя, и миндальные глаза, в которых плещутся чувства, что ему никогда уже не познать.

***

      Они горят, выгорая, в своей бездне, одной на двоих, а с высоких, чистых небес на них смотрят прекрасные Боги и простирают к нуждающимся руки, сильные, надёжные, навстречу которым раскрой ладонь — и тьма прекратит щерить пасть в зверином оскале, заскулит словно пёс и ляжет у порога, не смея снова зайти. Но Вэй Ин, безвозвратно утративший веру, никогда не позволит Цзян Чэну поднять взгляд на высокие чистые небеса, с которых ненужные прекрасные Боги тянут к ним свои надёжные, сильные руки.