Inhaler.

Сон — лучшее лекарство для уставших глаз. Сон — неотъемлемая часть жизни такого героя, как «Сотриголова». Но спать на спине — сложно. На боку — не легче, если твои легкие разрывает на части проклятыми стеблями, заставляя задыхаться. Трястись и кашлять. В холодном поту пытаться найти лекарства возле кровати по ночам, чтобы хоть как-то, на время, прекратить эту боль, избавиться от жара и трясущихся рук. Сон длиной в 20 минут — лучшее лекарство… от здоровья. Но он необходим, чтобы потом ты все же мог… Резко вскочить. Кулаком по столу. Кровь — на пол. Закрыть глаза. Открыть их медленно и неуверенно. Встретиться взглядом прямо с ним. Сдаться. — Звонок был двадцать минут назад, Мидория. Мальчишка старательно переписывает с доски, не отвлекаясь, хотя сделанное замечание вынуждает его смущаться и чувствовать себя виноватым. — Я просто… Задумался и не успел дописать… — Принято. Но мне нужно закрывать класс. Давай быстрее. Мальчишка сжимает руку в кулак, хмурится, снова смотрит на доску. Возможно, у него в голове все ещё роится та тысяча мыслей, на которую он потратил время занятия. Также возможно, что он не разбирает почерка. В любом случае, это его забота. Сейчас есть проблемы и посерьёзнее, например то, что он… спрашивает: — Какого они цвета? — Белые, — любой герой должен уметь защитить себя. — Что? — в его голосе сквозит сочувствие в перемешку с… разочарованием? Тревогой? Страхом..? — Все слова на доске написаны белым мелом. Не доставай меня глупыми вопросами, — две фразы — два электрических разряда в районе груди. Главное — не пошатнуться и не поддаваться. Такое уже бывало. — Но я не о них, — Мидория замешкался, широко раскрыв глаза от удивления. Он думает, да, он действительно пытается понять, является ли его классный руководитель таким… узколобым, и является ли он сам достаточно смелым, чтобы задать следующий вопрос: — Какого цвета ваши лепестки? Естественно, он все заметил и понял. Браво. Хуже и быть не могло. — Не лезь не в своё дело. — Просто мои… Они чёрные с белой каймой. Голове больно. Мидория сбивается, говорит — почти шепчет — быстро, как в горячке: — Мама кормит меня таблетками по пятнадцать раз в день, рыдает, пока я в школе. Она твёрдо уверена в том, что я не замечаю разбросанных по всему дому салфеток. Он прерывается на минуту, прочищает горло и сжимает руки в кулаки. Знакомое состояние для Айзавы — некий маячок, тревожный сигнал — нельзя говорить так долго. — Моя мама бесконечно твердит, что я должен… Я действительно должен найти его — своего человека… И вы тоже обязаны это сделать. Снова пауза, чтобы он отдышался и сам поставил себя на место: — Нет, я, конечно же, не имею права Вас чему-то учить, извините, — в защитном жесте Изуку по-детски глупо машет перед собой руками. Неожиданные откровения, не встречающие ответного сострадания, делают человека похожим на скотину. Но парень держится. Пока. Он подходит к учительскому столу вплотную, оставляет свои записи наверху стопки класса «1-А», аккуратно поправляя выбившиеся тетради: — Этот цвет пугает меня. Сложно не заметить его глаза, что выглядят изумрудными именно в этот момент. Именно в этой полутьме класса. С самого утра тучи сгущаются над городом, над академией, до дождя — вечность или пять минут. Не рассчитать. Как и точное время до смерти, с момента появления бутонов где-то там, внутри, без явной на то причины. — У Бакуго были алые тюльпаны, и тут сразу все понятно, а я… Айзава-сенсей, может, это Яойрозу? Хотя, она не выглядит нездоровой, да и вряд ли её цвет… Вопрос останется без ответа. Новые лепестки прорываются по гортани, и нужно сохранять равнодушное лицо. Молчать. Слушать. — А подойти к Токоями, знаете, так… страшно, и он тоже не показывает признаков болезни, но, наверное, скоро я соберусь с силами… или нет? Пауза. Дрожащими пальцами он перебирает полы пиджака: — Я просто… Хотел получить совет, чтобы… Просто… Извините, Айзава-сенсей! Неудивительно, что Мидория плачет. Он молод, и в нем горит желание стать величайшими героем. Горит сильнее, чем в ком-либо другом. Но ничто не бьет тебя с большей суровостью, чем реальность, поэтому надо сказать что-то, вроде: «Понимаешь, Изуку, есть вещи, которые не могу стереть даже я». Надо сказать правду. Надо сказать… Устало опуститься на стул. Просто дождаться, пока хлопнет дверь. Не получается. — Они зелёные. — Что? — иногда изумруды загораются. — Мои лепестки. Они тёмно-зелёные. Дождь стучит по оконным стёклам со страшной силой, желая выбить их к чертовой матери. Вся комната вибрирует нереальным, несуществующим жаром. Сожалеть о раскрытом секрете… Не получается. Спокойно смотреть на красные от надежды щёки своего собственного ученика… Не получается. Проводить подростка до дома под этим страшным ливнем? Спасти себя его? Сердцебиение Айзавы в разы сильнее желания выдернуть собственные лёгкие с корнем. Сердцебиение Изуку можно услышать за километр. Но принимать решения — занятие для взрослых, так что: — Мидория, у тебя есть зонт?