Ричард Тозиер выходит из шкафа

Каждый год, проведенный в школе, День всех влюбленных проходил для Ричи Тозиера по одному и тому же сценарию. Накануне он всенепременно открывал в своей комнате локальный кружок «умелые ручки» и вырезал, рисовал и клеил, усыпав себя, стол и все вокруг обрезками красной и розовой бумаги. В тот же день в его комнате появлялось несколько цветочных бутонов (не факт, что купленных, правда, а не утащенных с лотка зазевавшегося продавца), а также, когда Ричи пребывал в особом расположении духа, воздушные шарики и, непременно, какой-нибудь плюшевый медведь. Да, плюшевые медведи были жутко банальны и скучны, но Ричи, черт возьми, нравились плюшевые медведи, а, в особенности то, что Эдди выстраивал их в своей комнате на полке как трофеи. Как кубки за еще один прошедший День святого Валентина, когда анонимный поклонник забил весь его шкафчик тоннами праздничной мишуры. Анонимным поклонником, разумеется, являлся Ричи. Каждый год он отпрашивался на каком-нибудь уроке выйти из класса, тайком пробирался к шкафчику Эдди и украшал его всем, чем только мог. А на перемене потом таился за углом и наблюдал, как Эдди открывал свой шкафчик и улыбался в первую секунду, а потом (тут идеально, если рядом оказывался кто-то из Лузеров) начинал ворчать, что опять его шкафчик забит всем этим розовым дерьмом, и этому анониму уже стоило бы за столько лет подойти и сказать все Эдди в лицо, вместо того, чтобы разводить в его шкафчике беспорядок. Ворчал он всегда долго, со вкусом, с закатыванием глаз и тяжелыми мученическими вздохами, так, что не знающий Эдди человек, мог бы подумать, что тот в действительности недоволен. Вот только Ричи знал, что Каспбрак поворчит всласть, а потом все равно выставит очередного плюшевого мишку в своей комнате на полке, вроде как: и в этот год мой поклонник меня не забыл – достижение получено. В этот раз все должно было быть в точности также, да немного не так: Ричи решил в кои-то веки намекнуть на свою особу в поздравлении, потому что, если честно, анонимность – это спокойствие, защищенность и вообще благо. Вот только все же немного обидно было каждый раз по дороге из школы слушать как Эдди и Беверли строят свои теории насчет анонимного поклонника, в которых Ричи ежегодно не было места. С намеками у Тозиера было не очень. Он не знал насколько тонко нужно его сделать, чтобы это не выглядело как подпись «Ричи Тозиер», но при этом, чтобы у Эдди не оставалось шансов подумать на кого-то еще. Все намеки на мамку тут же отпадали, на прозвища, которым Тозиер награждал Эдди – тоже. В итоге, испортив парочку самодельных открыток не самыми удачными (хотя, пока он их писал, все представлялось с точностью до наоборот) подписями и пожеланиями, он остановился на фразе: «Я всегда рядом, если захочешь поболтать». Ну, Тозиер – балабол, его все так зовут, так что поболтать – это был намек, как Ричи думалось, достаточно тонкий, но при этом недвусмысленный. Наутро, разумеется, он уже пожалел о том, что решил отойти от намеченной схемы и что-то написать: Эдди ведь мог просто узнать его по почерку! Парень тут же бросился вниз к столику, где лежали газеты, с четким намерением вырезать оттуда нужные буквы и наклеить их на открытку поверх своей кривой писанины, но вовремя остановился: во-первых, у него просто не было на это времени, а, во-вторых, анонимные сообщения, выполненные вырезанными из газет буквами выглядели как-то зловеще, благодаря тому, что все как один похитители и убийцы, если верить СМИ, именно так сообщали миру о своих злодеяниях. А пугать Эдди в праздник Ричи уж точно не был намерен. Тозиер с гордостью мог признать: проколов в этот день у него еще никогда не случалось. Разве что однажды он неосторожно полез в рюкзак за какой-то тетрадью, а та зацепилась за гирлянду из сердечек и чуть ли не выволокла ее наружу, но Ричи тогда вовремя спохватился, и неминуемого разоблачения удалось избежать. В этот раз все тоже шло ну просто отлично: вместо того, чтобы просить пропуск с урока, Ричи решил просто немного опоздать на историю, тем более, что учитель наверняка бы не заметил его осторожного появления после начала занятия, продолжая стоять за своей кафедрой и монотонно начитывать материал. Дождавшись звонка в туалете, Ричи бегом добрался до шкафчиков, остановился возле того, что принадлежал Каспбраку, прокрутил на кодовом замке заветное 17063 (Эдди каждый год менял комбинацию, но Ричи всегда успевал ее подглядеть до середины февраля) и, наконец, внутренности шкафчика Эдди оказались в его распоряжении. Честно сказать, Тозиера всегда восхищало то, в каком порядке Эдди держал свой шкафчик. Когда между занятиями были крошечные промежутки, во время которых нужно было быстро сменить учебники и бежать в нужный класс, Каспбрак никогда не оставлял после себя разгрома, все лежало ровными стопочками, помеченными цветными стикерами: необходимое для биологии – зеленым, розовым – для литературы, синим – для истории и так далее. В пластиковом контейнере на верхней полке стояли ровным строем лекарства, от которых из шкафчика Эдди всегда шел легкий медицинский запах. Форма для уроков физкультуры всегда была выстирана и отглажена, сложена ровно и аккуратно. Даже его кеды были всегда белоснежными и не воняли – вот что приводило Ричи в замешательство. Эдди ведь был мальчишкой и его шкафчик должен был быть захламлен всяческой ерундой и вонять нещадно, но вместо этого там операции проводить можно было – так там было всегда чисто; Ричи это представлялось неизменным чудом. Украшать такой идеальный шкафчик было одним удовольствием. Если бы кто-то вздумал украшать шкафчик Ричи, то для начала бы ему пришлось выгрести со дна кучу бумажек с тестами, где стояли плохие отметки, колпачки от ручек, фантики от конфет, соскрести с дверцы все жвачки, выветрить запах его беговых кроссовок, найти хоть немного свободного места для подарков и украшений за сваленными в кучу вещами, типа нестиранных кенгурушек и оказавшихся излишними в мартовский день свитеров, которые Ричи все забывал унести домой. В общем, даже если разложить в шкафчике Ричи цветы и развесить гирлянды, это будет все равно, что помойку украшать. А вот в шкафчике Эдди можно было разгуляться и оформить все со вкусом. Ричи иногда казалось, что он живет каждый год только ради того, чтобы с гулко бьющимся сердцем открыть в очередной раз шкафчик Эдди и начать заполнять его своими признаниями в любви. В основном все для украшения Ричи делал своими руками. Наверняка, любой, кто попытался бы представить Тозиера, корпящего над какой-нибудь бумажной поделкой, украшающего ее блестками, сосредоточенно хмурясь и прикусив кончик языка, наверняка бы смеялся над представленным так долго, что на глазах бы выступили слезы: настолько повседневный облик Ричи не сочетался с многочасовым творением самодельных открыток. Однако, Ричи получал настоящее удовольствие, рисуя все эти легкомысленные сердечки и цветочки, от одной только мысли о том, как Эдди будет тайком улыбаться, а потом со словами «трогать даже не хочу этот хлам» оставит украшения в шкафчике еще на целую неделю. Итак, на дверцу шкафчика – открытку, внутрь – еще одну, ту самую, с написанным от руки пожеланием, к верхней полке на скотч приклеить с двух сторон гирлянду из сердечек – в этом году она в три ряда, у Ричи было много свободного времени на выходных. На шарики в этот раз, настроения, правда, не было: их было тяжело прятать, да и Эдди ворчал дольше обычного, когда шарики вылетали из шкафа и доставались на растерзание проходящим мимо младшеклассникам. Зато Ричи принес цветов. Он хотел бы дарить Эдди розы, но у того к месту и ни к месту начиналась аллергия на запахи, потому Ричи положил на короб с лекарствами уже слегка растрепавшиеся к этому моменту тюльпаны, туда же сунул коробку шоколадных конфет и, наконец, приблизился к кульминации: торжественному водружению на постамент нижней полки плюшевого медведя: в этот раз черного, с плотно-вьющейся шерстью, лохматого и нелепого и, что скрывать, чем-то напомнившего в магазине Тозиеру его самого. Медведь уже был на полке и Ричи почти закрыл шкафчик, на миг лишь задержавшись, чтобы критически оценить получившийся результат, когда его вдруг пребольно толкнули сзади плечом, вынуждая удариться лбом о металл дверцы. – А что это у нас тут? – Бауэрс (а кто же еще?) мертвой хваткой вцепился в дверцу, не давая Ричи закрыть ее и, кажется, не оставляя ни малейшего шанса на спасение своего творения. – Отвали, не твое дело, – Ричи средним пальцем, жестом, уж больно напоминающим расхожее «да пошел ты» поправил на носу очки, готовый драться за каждое сердечко в сделанной им гирлянде. – Кажется, это не твой шкафчик, Тозиер, – хмыкнул Хаггинс, зажимая Ричи с другой стороны. Учитывая то, что перед ним стоял Крисс, а за его спиной был шкафчик, путей для отступления у Ричи не было. – Конечно, не его, иначе бы из него воняло, – хмыкнул Бауэрс, скалясь одним уголком рта. Ричи мгновенно вспыхнул: про свалку в его шкафчике можно было шутить ему одному. – Он воняет, но не хуже, чем из твоей пасти, болван, – Тозиер вновь вцепился в дверцу, стараясь ее поскорее прикрыть, но Генри и не думал сдавать позиции. Он даже не ответил ничего на оскорбление Ричи и было ясно почему: прямо над головой Тозиера свешивался поникший букет тюльпанов и эта вся тема была шайке Бауэрса явно поинтереснее их банальных ежедневных перепалок. – А чей это шкафчик? – поинтересовался Бауэрс вкрадчиво, явно зная ответ, но обводя все же взглядом своих подпевал. – Как думаете, парни? Хаггинс пнул шкафчик носком ботинка: – Ясное дело чей: Каспбрака, – он кивнул в сторону тетрадей Эдди, подписанных на корешке большими печатными буквами. Ричи впервые мысленно отругал Эдди за его педантичность. – Такой чистенький – аж мерзко, – поддакнул Крисс, а потом воззрился на Бауэрса. – Что делать будем, Генри? Может, немного его испачкать будет в самый раз? – и он так мерзко осклабился, словно мечтой всей его жизни было помочиться в шкафчик Эдди. – Или выкинуть все эти сопли розовые? – Хаггинс потянулся было к цветам над головой Ричи, но тот схватил его за руку, вцепившись так, что пальцы вмиг побелели у обоих. Ричи на шаг отступил, поплотнее прижимаясь к шкафчику спиной, намереваясь отвоевывать его первозданный вид всеми силами: во-первых, Каспбрак с ума сойдет посмей кто-то тронуть его вещи хоть пальцем, во-вторых, сам Ричи сойдет с ума, если его многочасовые старания с украшениями сейчас кто-то посмеет испортить. Но, оказывается, Бауэрс задумал другое: – Ну, зачем же сразу выкидывать, парни? Я думаю, лучше кое-что к этому добавить. Или, точнее, кое-кого. И Тозиер опомниться не успел, как мощный толчок в грудь вынудил его податься назад, ноги подкосились, упершись в преграду, и он рухнул на нижнюю полку шкафчика, пятой точкой прямо на плюшевого мишку, чувствительно впившегося ему своими пластиковыми глазками и носом в мягкую плоть. Он попытался встать, но Бауэрс вновь толкнул его, теперь уже ногой – Ричи пребольно ударился затылком о металлическую заднюю стенку, аж слезы выступили. А Хаггинс и Крисс, разгадав замысел своего главаря, поспешили засунуть ноги ошалевшего Ричи в шкафчик, припечатав его к тому же брошенным сверху портфелем. Тут уже Тозиер и сам понял, что задумали парни. Он вновь попытался встать, но разумнее было бы просто выпасть из этого шкафа, потому что в следующий миг его попытка подняться на ноги закончилась решительным знакомством его лба с резко захлопнувшейся дверцей. Он остался в шкафу. – У Каспбрака теперь будет поздравление со звуком, – хмыкнул Бауэрс и шкафчик прогрохотал, вздрогнув, словно тот его пнул. – О, будь моим Валентином, Эдди, – пискляво протянул Хаггинс за дверцей и громко заржал. – Он даже должен быть нам благодарен, – голос Бауэрса начал отдаляться, как и шаги всех троих. Ричи еще слышал отдаленные отзвуки хохота, но сомнений не оставалось: выпускать его никто не собирался. Сидеть ему в шкафчике ровно до того момента, пока Эдди не откроет его после урока, чтобы сменить учебники. И от мысли об этом на Ричи тут же накатила удушливая волна паники. Что-то очень сомнительным было то, что удастся доказать Эдди, что в его шкафчике копался не он, а какой-то таинственный незнакомец, а Ричи просто волею случая проходил мимо, после чего оказался чудесным образом запертым здесь. Он так и представлял этот диалог: – Если это не ты – мой тайный поклонник, то кто, Ричи? – Я не знаю, не видел. – Но, ты же говоришь, что шел мимо в тот самый момент, когда кто-то украшал мой шкафчик. Он, что же, был невидимым? Или вот еще отмазка похуже: – Да просто шкафчик кто-то оставил открытым, а я, когда шел мимо, споткнулся, упал в него и дверца за мной захлопнулась. И, если даже включить в это уравнение Бауэрса, вопросов избежать не получилось бы: – Я шел мимо, столкнулся с Бауэрсом, мы поругались и он засунул меня в твой шкафчик. – А почему мой шкафчик был открыт, Ричи, в тот самый момент, когда ты шел мимо? Не слишком ли много совпадений? И почему ты вообще решил прогулять тот самый урок, когда анонимный поклонник взялся за мой шкафчик? Туше! У Ричи не было адекватных ответов на эти вопросы. Он со злостью пнул дверцу шкафчика: та жалобно грохнула, но поддаваться и не подумала. Нынешние школьные шкафчики были защищены почти как банковские сейфы. После серии взломов в прошлом году (виновного так и не нашли, хотя все знали, что фамилия его начинается на "Б" и кончается на "с") шкафчики, которые от одного удара сминались, словно алюминиевые банки из-под шипучки, заменили добротными, плотными коробами, которые было не выбить так просто ударом ноги изнутри. Вот же черт! Еще и медведь продолжал впиваться в зад. Неловко выгнувшись в этом узком, как гроб, пространстве (спасибо, что на дверце под самым верхом были три узкие полоски, дающие доступ воздуху, иначе Ричи бы совсем сошел с ума), стукнувшись при этом локтем о стенку (Тозиер охнул: рука от удара вмиг занемела, а потом от локтя стала разливаться боль до самых кончиков пальцев, чертовы узкие шкафчики!), Ричи достал из-под себя медведя, положив его на колени и, глядя на него в трех полосках света, падающих сверху, уставился в карие пластиковые глаза. – Вот же жопа, – проговорил он четко, глядя на медвежью морду, и истерично хохотнул от того, что вот он, Ричи Тозиер, сидит в школьном шкафчике парня, в которого он безответно влюблен, и беседует с мягкой игрушкой. Медведь ему, ожидаемо, не ответил, продолжая взирать глазками-бусинками с пластиковым равнодушием. Конечно, медведю было невдомек, что в мечтах Ричи, Эдди любовно ставил его на полочку к остальным, смахивал невидимые пылинки с этого трофея, образца 1993 года, поправлял на шее бордовый бантик и, каждый раз как бы он делал это, пока у него в гостях был Ричи, сердце Тозиера щемило бы от невысказанной, переполняющей его нежности, как будто пальцы Эдди, поправляющие медведей, чтобы те сидели по идеально ровной линии, касались его самого. Но ведь не мог же он, ей богу, напроситься на прикосновения Эдди, если то были не дружеские тычки под ребра, да не яростный град молотящих его кулачков, после того, как Ричи в очередной раз неудачно пошутит про его мамку. Ричи знал: его любовь всегда была и будет безответной, потому что Эдди не такой, чтобы влюбляться в лучших друзей. Он слишком правильный и адекватный, слишком послушный, слишком хороший, слишком идеальный для того, чтобы даже посмотреть в сторону Ричи с хоть каким-то мало-мальским интересом. Потому Тозиер и предпочитал каждый год оставаться анонимным: гораздо менее болезненным было лелеять в своих мечтах мысль о том, что Эдди может ответить ему взаимностью, дай ему Ричи шанс, чем узнать, что этой взаимности не будет наверняка. Эта неразделенная, анонимная любовь была, конечно, гнетущей: порой Ричи смотрел на парня и страдал от мыслей о том, почему же тот не знает о его чувствах. Но все же подобное развитие событий не убило бы его. А вот общение на тему: «А, так это ты, Тозиер, украшаешь каждый год мой шкафчик. Прости, ты мне не интересен. Можешь забирать обратно всех своих плюшевых медведей» уж точно бы закончилось его скоропостижной смертью. Нет, Каспбрак ни в коем случае не должен был увидеть его здесь, в своем шкафу, в окружении цветов и сердечек! Может, если дверцу нельзя сломать, ее получится как-нибудь открыть? Ричи зашарил по карманам в поисках чего-нибудь металлического и острого (найти что-то подобное, завалявшееся в шкафчике Эдди, было, конечно, утопией), но быстро отбросил эту идею: если с обычным замком у него еще были шансы справиться, то кодовый замок явно открывался совсем не так. А как – кто знает? Тозиер был в этом не специалист. Ричи еще раз со злостью пнул дверцу, а потом, неловко извернувшись, стукнул ее кулаком в область замка. Стало только хуже: помимо явно набухающей гематомы на затылке и ссадины на лбу, появившихся после чересчур интимного знакомства с этим шкафчиком, кажется, он еще и руку себе раскровил. Хорош будет принц на белом коне, когда Эдди откроет шкафчик: весь мятый, лохматый, в синяках и перемазанный кровью. Не мужчина – мечта. Тозиер фыркнул. От невеселых мыслей на миг даже захотелось разреветься, но, если он вывалится к ногам Эдди из шкафа еще и с заплаканной рожей, тот его, чего доброго, еще и обратно засунет, чтобы больше никогда не видеть такого жалкого и убогого зрелища. Во взгляде плюшевого медведя, так же лежавшего на коленях Ричи, все еще не читалось ни малейшего к нему сожаления. – Я знаешь, как Эдди люблю? – тихо забормотал Тозиер, вдруг по-детски жалобно прижимая медведя к груди. – Очень сильно. Я бы ему всех медведей в мире подарил и все цветы, и все конфеты. Я бы в своей комнате убирался каждый день, если бы мы вместе жили. Я бы ему каждое утро делал чай и готовил завтрак. Скажешь, я не умею, да? Ну, я бы научился. Прямо все замирает внутри, когда он смотрит на меня, и так больно, но и хорошо одновременно. Он такой необыкновенный. Я бы все для него сделал, если бы мы были вместе. Ричи тяжело вздохнул, стискивая медведя еще сильнее, так крепко, что пальцами ощутил внутри него какую-то непонятную коробочку. И, не успел он опомниться, как медведь вдруг завел его голосом: «Я знаешь, как Эдди люблю? Очень сильно…». – Что еще за хренотень? – Ричи шарахнул медвежонком о стенку шкафчика, но тот не затыкался, продолжая бормотать: «Я бы в своей комнате убирался каждый день...». Еще и голос такой противный, кто бы мог подумать! – Да заткнись же ты! – Тозиер попытался заглушить медвежье бормотание, засунув его себе под футболку, но быстро вытащил: так сделанного было не исправить. Видимо, внутри медведя оказалось какое-то записывающее устройство: вот почему он был таким дорогим! А Ричи даже пожаловался продавцу на инфляцию в ценах на плюшевых медведей – тот мог бы и сказать, что игрушка-то с сюрпризом! Тогда бы Тозиер не попал в такую идиотскую ситуацию и уж точно не принялся бы изливать этому плюшевому созданию всю свою душу. С этим нужно было срочно что-то делать. К счастью, на случай таких вот внезапных моментов предательства со стороны плюшевых медведей, Ричи всегда держал в рюкзаке перочинный нож. Можно было поблагодарить шестерок Бауэрса за то, что, желая замести следы, они кинули рюкзак за Ричи следом. Сказать честно, в проведении полостных операций на плюшевых медведях Ричи был не особо хорош: благо, хоть медведь замолчал и можно было сосредоточиться на том, чтобы разрезать швы на спинке несчастного плюшевого зверя аккуратно, но синтепон все же полетел клочьями, когда Тозиер засунул внутрь медведя пальцы, чтобы извлечь злополучную коробочку. Та, стоило ее ухватить покрепче, тут же принялась за старое: «Я знаешь, как Эдди люблю?...». – Заткнись же ты, орудие дьявола, – ругнулся Ричи на коробочку. И в этот самый миг зазвенел звонок. У Ричи перехватило дыхание. В слабом свете, падающем через три узкие полосы в дверце, под осуждающим взглядом распотрошенного медведя, он принялся судорожно крутить крохотные винтики кончиком ножа – как то же эта штука должна была отключиться! Проще, конечно, было просто шарахнуть ей о стенку шкафчика, но в коридоре стали слышны голоса первых, выходящих из классов учеников, и Тозиеру расхотелось привлекать к себе внимание раньше того момента, когда пластмасска в его руке перестанет гнусавить: «Он такой необыкновенный…». Наконец, полоснув палец и чертыхнувшись, Ричи снял крышечку с адской коробочки, откуда ему на ладонь тут же выпали две батарейки. Голос умолк. Но, не успел он и духа перевести, как снаружи послышалось: – Ты, кстати, не знаешь, куда подевался Тозиер? – сказанное явно Беверли. Ричи похолодел. Попытался представить себя со стороны: потный, красный от духоты узкого шкафчика, с выпотрошенным мишкой на коленях – Господи, дай ему умереть до того, как он увидит насмешливый взгляд Эдди на всю эту картину. Но дверца открылась. А Ричи не умер. Эдди смотрел прямо на него, своими прекрасными карими глазами, в обрамлении длинных, пушистых ресниц. Но смотрел скорее недоуменно, чем насмешливо. – Привет, – выдавил из себя Ричи, чувствуя, как лицо корежит в жалкой попытке мило и невинно улыбнуться. У него так и не было никаких, совсем никаких внятных объяснений случившемуся. – Привет, – отозвался Эдди. И вдруг протянул ему руку, явно приглашая взяться за нее, чтобы выйти из шкафа. О, да. Ричи во всех смыслах слова выходил сейчас из шкафа. И это было страшно и унизительно. Ладонь Эдди была сухая и мягкая. Такая, Господи боже, приятная ладонь, что Ричи бы вечно держал ее в своих руках. Он опустил глаза в пол, в надежде никогда больше не смотреть на Эдди и неловко кашлянул, даже и не зная, что тут сказать. Каспбрак, к слову, никак не помогал ему тем, что все еще не послал его куда подальше. – Ох, тут кровь, – вдруг выдохнул Эдди нервно. Тозиер невольно поднял взгляд, замечая на дверце то место, о которое он ударился лбом – кровь проходила там смазанной полосой. – Прости, – пробормотал он. – Я вымою твой шкафчик, клянусь. – Да на тебе кровь, дубина, – Эдди продемонстрировал ему свои пальцы, на которых остались бордовые следы от ладони Ричи, а потом вдруг сделал что-то совсем невероятное: приблизился к парню вплотную, мягко прижимаясь к его телу, поднялся на носочки и, поверх его головы, небрежно отодвинув в сторону тюльпаны, достал из своего контейнера с лекарствами перекись и ватку. – Давай-ка протру. Ричи боялся смотреть на его лицо полностью, но видел, что тот улыбается. Тозиер послушно протянул ему свою ладонь. – Ничего не хочешь сказать мне? Ричи только и мог, что, опустив глаза, наблюдать, как по его ладони скользит белая ватка, зажатая в пальцах Эдди, таких чистых и аккуратных, что аж слезы на глаза наворачивались. На самом деле, Тозиер в действительности ничего не хотел ему говорить. Тут и без слов было все понятно: да, это он годами украшал шкафчик Эдди. Да, он был в него влюблен. Да, он бы сделал все, чтобы это было взаимным. Что тут можно сказать, чтобы всего этого не говорить? – С Днем святого Валентина? – пробормотал Ричи неуверенно. Эдди фыркнул: – Спасибо, Ричи. И тебя. С ладонью было покончено. Теперь, чтобы не видеть лицо Эдди пришлось бы зажмуриться, потому что тот смахнул со лба Тозиера прядь волос и теперь осторожно промакивал ваткой царапину на нем. – У меня, правда, нет для тебя подарка, – продолжал Эдди неспешно, словно его совершенно не смущала вся эта идиотская ситуация. – Но ты можешь меня поцеловать. Ричи сглотнул. Наверное, от недостатка кислорода в шкафчике у него начались галлюцинации, ведь не мог же Эдди всерьез предложить... – Что? – Можешь поцеловать меня, говорю. Я не был готов, что ты в кои-то веки соизволишь поздравить меня лично, но поцелуй для тебя у меня всегда найдется. И, убрав ватку от его лба, Эдди выжидающе замер. Нет, это все было похоже на чистой воды сумасшествие. – Я брежу? – поинтересовался Тозиер шепотом. Эдди хмыкнул: – Большую часть времени – да, как мне кажется. – Да поцелуй же его, придурок, – не выдержал за спиной Эдди Бен. И Ричи вернулся на землю. Они в школе. За спиной Эдди собирается приличная толпа, которая пялится на красного Ричи и шкафчик за его спиной. Каспбрак стоит перед ним: спокойный и улыбающийся, стоит очень близко, так, что они почти касаются друг друга коленями и руками. И, кажется, шепчет: – Да перестань же ты бояться, наконец. Ты мне тоже нравишься, кретин. И Ричи, наконец, решился. Тело Эдди всегда было чуть угловатым, как бы ты к нему не подошел, он больно утыкался тебе локтем под ребра, а коленом – в бедро, как внезапно оказавшийся под твоим телом плюшевый медведь с пластиковыми глазами и носом. А вот губы у него оказались мягкими. Теплыми. И сухими. Маленькими – Ричи накрыл своими губами коротко и горячо, Эдди жадно задышал в поцелуй, словно это он просидел полчаса в душном шкафчике, а потом обхватил его шею руками, как бы намекая – не останавливайся. Ричи и не собирался. Он готов был поклясться, что толпа ребят, пялящихся на них, улюлюкала и свистела. И что к ним уже спешил кто-то из учителей, явно решивший, что тут случилась драка – больше ничего в их школе такое количество зрителей обычно не собирало, даже футбол и директорские собрания. Но это все отошло на второй план, потому что Эдди горячо отвечал на его поцелуй, как обиженный кот царапал аккуратными своими ноготками его шею, и шептал что-то вроде: – Ричи, столько лет, Господи. Я думал, никогда не дождусь! – Что тут происходит? – с небес на землю его вернул окрик кого-то из преподавателей: пришлось поспешно отстранятся от Эдди и готовить в голове оправдательную речь. Это был историк, на уроке которого Ричи сегодня побывать не довелось. Он скользнул по раскрасневшимся лицам парней вполне равнодушным взглядом, каким всегда осматривал их класс во время лекций и только лишь бросил: – Сочинение на шесть страниц о Вашем любимом Президенте, Тозиер. Это было его любимым и, по сути, единственным наказанием за пропущенные занятия. Ричи с благодарностью кивнул. Он уже почти забыл обо всем, что произошло с ним в шкафу, когда Эдди вдруг рассержено выдохнул: – Что это ты сделал с Тозиером Шестым? До Ричи не сразу дошло, что речь идет о выпотрошенном медведе, жалко завалившимся на бок и заглядывающим в самую душу взглядом: «Он вспорол мне спину и вынул все внутренности, гад!». – О, прости! Стой, что? – Ричи нервно хохотнул. – У него есть имя? – У них у всех есть имена, – отозвался Эдди устало. – Начиная от Тозиера Первого в восемьдесят восьмом и по нарастающей. И вообще, полка на которой они стоят, называется «Блеск и тупость Ричи Тозиера: избранные трофеи». – Правда? – усомнился Ричи. – Нет. Полке я официальное название давать все же не стал, – Эдди ткнул его локтем в живот. – Так что ты сделал с Тозиером Шестым? Но Ричи все никак не унимался: – Ты, что же, все эти годы знал, что это я украшаю твой шкафчик? Касбпрак закатил глаза: – Ну а кто же еще, Ричи? Я тебя столько лет провоцировал, вслух строя догадки кто же это может быть, помимо тебя, но тебя ведь этим не проймешь, верно? Ричи потупился. Со стороны, конечно, его поведение выглядело верхом идиотизма. Но он ведь не мог так вот прямо дать Эдди знать, что он ему нравится! Или мог? Оказалось, что признаться в этом вовсе не так больно и страшно, как ему казалось все это время: сердце на месте и бьется все также, и ничего не надломилось внутри. – И прекрати уходить от ответа: что с моим медвежонком? Вместо слов, Ричи сунул руку в карман джинсов и вынул оттуда черную коробочку и батарейки, которые спрятал туда, когда выбирался из шкафчика. – Что это? – не понял Эдди. Ричи пожал плечами: – Сам не знаю, – и тут же спохватился. – Но пообещай не включать эту штуку при всех! Эдди вдруг посмотрел на него. Долго и внушительно. Ричи не мог прочитать этот взгляд, но в следующий момент Каспбрак взял его за руку. – Наедине с тобой можно? – Да, – просипел Ричи глухо. – Тогда после уроков пойдем ко мне. Только шумно втянув носом воздух, Ричи понял, что все это время боялся даже вздохнуть.

******

«...Я бы все для него сделал, если бы мы были вместе», – закончила черная коробочка исповедь голосом Ричи, и Тозиер подумал, что можно уже убирать от красного, огнем пылающего лица ладони, когда Эдди его со смешком пихнул: – Прямо таки все? Ричи ощутил, как его накрывает новая горячая волна стыда. Эдди лежал рядом с ним на кровати, так близко – только руку протяни. Они только что, возможно, установили новый мировой рекорд по непрерывному целованию друг друга: у Ричи губы, казалось, онемели, а уж о том, как они раскраснелись и опухли, и говорить было нечего. А потом Касбрак вспомнил об этой адской штуковине. – Тогда зашей Тозиера Шестого, – Эдди подобрался к нему ближе и холодно подул на его пылающее лицо. – Я не умею шить, – отозвался Ричи из-под ладоней, но Эдди на это только хмыкнул: – Тогда научись. Ты же только что клялся научиться готовить ради меня. И вообще пообещал делать ради меня все, если мы будем вместе. – А мы теперь вместе? – протянул Ричи несмело и даже ладони убрал, чтобы встретиться с озорной улыбкой Каспбрака. – Ну, конечно, – тот нависал над ним, растрепанный и милый, и это было лучшее, что Тозиер видел когда-либо. – После шести лет насилия над моим шкафчиком, ты теперь просто обязан на мне жениться. И, кстати, – он вдруг нахмурился. – Раз мы встречаемся, не думай, что в следующем году на День святого Валентина тебе можно халтурить. Я буду ждать всех украшений до одного: и гирлянд, и цветов. Все, как полагается. В шкафу только можешь не прятаться больше – этого сюрприза и один раз мне было достаточно. А Ричи больше и не собирался прятаться в шкафу. Никогда. Во всех смыслах этого выражения.