Сказка о графомане

Дынин был графоманом. Дынин был бездарным графоманом. Очень бездарным. Возможно, самым бездарным графоманом из всех, когда-либо живших на свете. А возможно, и нет. Он сочинял стихи, в которых рифмовал «прекрасное — ясное» и «розы —морозы». В прозе он мог написать: «Синие глаза пожирали карие». Или: «В действие вступили всевозможные преступники, до этого времени мирно сидящие в подпольях». Чаще всего Дынин писал вариации следующего: «Она была воплощением греховного искушения, и темная расселина между её ягодиц приковывала взор». К этой самой расселине между ягодиц Дынин вообще испытывал особую слабость, воспевая её везде, где только мог. Расселина, можно сказать, была путеводной звездой его творчества. Она даже послужила причиной разрыва между Дыниным и его невестой Анфисой Павловной Чеховой. Однажды он сочинил оду в честь её, Анфисы Павловны, ягодиц. По ознакомлении со стихами невеста вдруг побурела лицом, заявила, что сыта по горло и Дыниным и его творениями, а в особенности тем, что он регулярно пишет про филейную часть, и покинула возлюбленного. Как и все графоманы (и не графоманы, впрочем, тоже) Дынин мечтал публиковаться. В фантазиях он уже давно получил Букеровскую премию и, вожделея Нобелевской, неоднократно репетировал дома перед зеркалом благодарственную речь, которую собирался произнести при вручении почетной награды. После расставания с Анфисой он начал ещё и в красках представлять, как она, глядя церемонию награждения по телевизору, рвет свои пышные рыжие кудри и колышет обильной грудью в такт бурным рыданиям, как итальянская актриса на похоронах: — О, какая же я была дура набитая, что не оценила этого человека! Мысль об этом неизменно поднимала ему настроение. Но, увы, ни члены Нобелевского, ни более скромного Букеровского комитета пока не стремились увенчать нашего героя лауреатскими лаврами. Дынина не желали печатать. Никто, ни одно из самых затрапезных издательств, к которым он обратился после получения многократных, решительных, а под конец уже и просто угрожающих отказов из престижных издательских домов. Какой-то остроумец-рецензент в ответ на роман Дынина по названием «Запретный плод» («Виноградов разглядывал соблазнительную картину разврата: Катерина изящно возлежала на черном мехе барса, вцепившись зелеными глазами в его лицо».) прислал в ответ известный анекдот: «А о самоубийстве вы не думали? Так подумайте, подумайте!» Анекдот не развеселил Дынина, но вверг в бурную ярость, а после в недельную депрессию, во время которой ему не хотелось писать даже про ягодицы. Однако он не сдавался. Творений пера его было много, больше, чем издательств, которые он решил взять измором. В одно была заслана фантастическая повесть («Луч бластера сверкнул в непосредственной близости от головы Арбузова в тот момент, когда он воскрешал памятную картину: Анна грациозно разметалась на алых шелковых простынях, скользя синими глазами в пространстве»). Другое издательство подверглось суровому испытанию романом в жанре фэнтези («Возлежа на постели с очередной эльфийской наложницей, Яблоков, нет-нет да и возвращался к памятным картинам: Анастасия томно откинулась на стог свежего сена, дышащего ароматом, искушенно маня в омут удовольствия властными губами»). Но все оставались равнодушны к плодам его писательских трудов. Это начинало наводить на мысли, но, к сожалению, в случае Дынина — на не совсем верные. — Что слава? — вопросил Дынин у зеркала и, не дождавшись ответа, дал его сам чужими словами. — Яркая заплата на ветхом рубище певца. Современники никогда не признавали истинных гениев, но бессмертие ещё меня настигнет! Однако признания, хоть какого-нибудь, все же хотелось ужасно. Поэтому, ища его дальше, Дынин атаковал Интернет. Надо сказать, что на заре двадцать первого столетия всемирная паутина представляла собой пространство, в котором могла существовать любая, даже литературная, форма жизни. Начинающие авторы, матерые графоманы, веселые хулиганы от творчества и даже солидные публикующиеся писатели с удовольствием размещали там свои тексты, ждали с большим или меньшим замиранием сердец общественного резонанса и энергично критиковали друг дружку. В эти-то темные литературные дебри и отправился наш герой ничего не подозревавшей Красной Шапочкой. Серые волки, между тем, не дремали. Испытывая ваше терпение, позволим себе небольшое отступление. Читатель неприхотлив и наивен, доверчив и простодушен. Читатель знать ничего не знает о сложнейших законах построения литературного текста. Ему нет никакого дела до метафор, гипербол, аллюзий или, упаси боже, интертекстуальности. Читатель плевать на все это хотел, потому что, все, чего читатель по-настоящему желает, это читать захватывающую воображение книжку. И кто осмелится его упрекнуть? Найти своих поклонников есть шанс у любого литературного произведения. Кто-то коротает вечера с томиком Спинозы, а чьему-то сердцу милее книжки, на мягких обложках которых скопированные с известных артисток героини льнут к скульптурным торсам срисованных с популярных певцов героев. Ищи себе Дынин читателя, он бы его нашёл. Проблема была в том, что направился он в писательское логово. Писатели же народ страшный. Придирчивость их к чужим текстам не знает никаких границ. Желание посмеяться над чужим творчеством — беспредельно. Тексты препарируются безжалостно. В ход идет все: от метафор и аллюзий до предложений оппоненту убить себя и немедленно уехать в город Бобруйск. Вот тут-то писательская гордость Дынина подверглась серьёзному испытанию. Комментируя его творения, наиболее добродушные поздравляли автора с созданием юмористических произведений, самые наивные — с написанием великолепных пародий на бездарные и заштампованные графоманские опусы. Большинство же откровенно и жестко насмехалось. Дынин восстал, как Люцифер, и пошел войной на особо усердствующих критиков. Особенную ненависть вызывал в нем некий автор, публиковавший свои произведения — на взгляд Дынина, совершенно бесталанные — под интернет-псевдонимом Гелиос. Окаянный Гелиос доводил Дынина до исступления своими саркастическими замечаниями. Неприязнь к наглецу лишь усиливалась от того, что многие Гелиоса хвалили и прочили ему большую литературную славу. На счастье Дынина, у него обнаружились союзники. Дело в том, что дерзкий Гелиос уже не первый раз подвергал критике чужое творчество, а посему успел нажить немало врагов среди обиженных авторов. К Дынину присоединилась группа товарищей. Писавший зверские, изобиловавшие кровавыми подробностями романы о жестоком маньяке докторе Профессоре автор под псевдонимом Реаниматор, скрывавшем дородную даму бальзаковских лет («Губы Профессора исказились в зловещей усмешке, рука с острыми ногтями метнулась вперед, и глаза Джулианны цвета расплавленного серебра поникли навсегда»). Поборник готической литературы и автор повести «Все черное» с продолжением «Все очень черное» Осирис-Нуна («Он казался посланником ночи: настолько черной была его черная мантия и черные волосы, обрамлявшие белое лицо, на котором выделялись особо черные глаза, сразу вонзившиеся в графа»). Мрачный, измученный вечным похмельем и тремя разводами житель Западной Сибири, написавший скупыми рублеными фразами роман «Хмурое утро-2» под псевдонимом Прекрасный Брунгильд («Николай вздохнул. Встал. Сел. Ополовинил чекушку. Смеркалось»). И, наконец, обладатель редкостной фамилии Пупко-Замухрышко, принципиально не желавший брать себе никаких псевдонимов. Благодаря этому господину виртуальный мир содрогнулся под натиском многотомной приключенческой эпопеи, действие которой охватывало временной период от каменного века до наших дней, и содержало в себе исключительное, выдающееся во всех смысл словосочетание «яд чресл моих». Полгода Дынин сотоварищи занимались нападками на возмутительного Гелиоса, и творческий процесс объединенных общей неприязнью союзников приостановился. Позабытый Профессор, оставленный посланник ночи, недопитая Николаем чекушка и заброшенные женские прелести напрасно ждали своих создателей. Один лишь целеустремленный Пупко-Замухрышко все свободное от попыток дискредитировать Гелиоса время посвящал продолжению грандиозного труда и уже добрался до времён раннего средневековья. Гелиос с ними переругивался — вначале рьяно, затем вяло, а под конец и вовсе перестал появляться в Интернете, оставив злопыхателей торжествовать. Радовался и Дынин. К нему вернулся сон, аппетит и желание творить. В соавторстве с маявшимся в преддверии четвертого развода Прекрасным Брунгильдом он начал новую повесть («В воспоминаниях всплывали крутые бедра Натальи, чарующе облокотившейся спиной об инкрустированное изголовье и улыбаясь голубыми глазами. Ништо! Персиков вздохнул. Привстал. Присел. Светало».) И тут свершилось страшное. День начался прекрасно. Был конец удивительно теплого сентября, когда в зелени деревьев появляются первые золотистые мазки кисти верховного художника. Небо было празднично-голубым, и вернувшиеся из недавних отпусков горожане ещё не успели впасть в озлобленно-суетливый городской ритм, пребывая в относительном благодушии. Дынин и сам на недельку смотался к тетке в Прибалтику, где гулял по аккуратным улочкам и любовался сонным сероватым морем. Настроение его было превосходным, цвет лица посвежел. Начальство отчего-то решило повысить жалованье, в метро улыбнулась симпатичная особа, дома ждала начатая повесть. Казалось бы, все было хорошо… Вернувшись домой, вкусив скромный холостяцкий ужин и прихватив с собой бутылочку привезенного из Прибалтики рижского бальзама, Дынин направился к компьютеру, чтобы ознакомиться с электронной почтой. Тут-то его и настигло роковое известие. Оно притаилось среди безобидных рекламных рассылок: письмо от приятеля-соавтора Прекрасного Брунгильда. Тот сообщал, что проклятущий Гелиос опубликовал свою книгу в известном издательстве, в своё время отвергнувшем и Брунгильда и нашего героя. Мало того, роман Гелиоса уже выдвинут на соискание российской Букеровской премии. Надо сказать, на сей раз Брунгильд на эпитеты не поскупился. Сломленный известием, Дынин некоторое время просто сидел, слепо уставившись в монитор, и даже не услышал голосистой трели чьего-то телефонного звонка. Оправившись от первого шока, он горько вздохнул. Встал. Сел. Ополовинил бутылку рижского бальзама. Темнело. Подогретый бальзамом, Дынин накатал Брунгильду длинный эмоциональный ответ. Обруганы были: сам Гелиос, его родственники, знакомые и поклонники, российские издательские дома, российские читатели, не умеющие отличить Божий дар от яичницы, учредители российской Букеровской премии, учредители вообще всех литературных премий и весь мир, катящийся в тартарары, в целом. После этого он почувствовал себя окончательно выдохнувшимся и пошел спать, в глубине души надеясь, что назавтра все это окажется кошмарным сном, а история с Букеровской премией и вовсе — белогорячечной фантазией сломленного, наконец, алкоголем и семейными неурядицами Брунгильда. Дынин спал, и снился ему сон. Во сне он стоял на сцене перед многочисленной аудиторией и зачитывал в фонящий микрофон наброски из новой повести. Читал Дынин страстно, немножко завывая на манер торжественной театральной декламации домольеровских времен, сопровождая чтение аффектированными жестами: — Искушения Катерины, направленные на Персикова, были тщетны, так как женские формы не влекли боле его подорванную предательством натуру! Персиков усмехнулся. Шагнул назад. Вперед. Дождило. Совершив какой-то особенно экзальтированный рывок, Дынин уронил рукопись. Подняв её, он окинул взором замершую аудиторию, и тут увидел в первых рядах великих авторов прошлого. Мерно вздымалась борода Толстого, кучерявилась буйная шевелюра Пушкина, золотистые кудри Есенина светло мерцали в полутьме. Дынин увидел чуть нервически подергивающееся лицо Достоевского, мраморно спокойные черты Тургенева, знаменитый узкий ястребиный нос Гоголя. На чтеца взирали портретный Шекспир, поблескивающий стеклами пенсне Чехов, высокомерный Бунин и печальный Шолом-Алейхем. Ремарк, Дюма-пер, Байрон, Гомер, которого Дынин почему-то всегда воображал в виде сумасшедшего полуслепого деда, жившего по соседству и до смерти пугавшего его в детстве. Данте, Бальзак, Гюго, Боккаччо, Мильтон… Имя им было — легион. Каждый сжимал в руке, как гранату-лимонку, яйцо или помидор с подгнившими бочками. Осененный внезапной догадкой, Дынин пригнулся и только попытался прикрыть наиболее уязвимые части тела листами рукописи, как на него пролился щедрый яично-помидорный дождь. — Графоман, бездарь!!! — кричали великие, кидая в Дынина смачно чмокающие при попадании томаты и источающие сероводородную вонь яйца. — Нет, нет, вы ошибаетесь! — вопил, отбиваясь от обстрела, Дынин. — Вы просто не поняли! Мир ещё меня оценит! — Бездарность! — сотрясал стены зала трубный глас Толстого. — Насильник слова! — орал Грибоедов. — Убей себя! — истерически голосил Гоголь, метко бросая яйцо в нос Дынину. — В Бобруйск! — вторил ему Байрон. Бросив рукопись, слабеющий Дынин на карачках пополз за кулисы, схватился за край бархатного занавеса, дернул его изо всех сил, ещё раз, ещё и… проснулся в холодном поту, судорожно сжимая край простыни. Трепеща от пережитого ужаса, он ещё немного полежал, затем встал, пошел на кухню и выпил из графина кипяченой воды. Осознание правды настигло внезапно, как сердечный приступ. Дынин выронил стакан и издал жалобный всхлип. Он понял, что все это время был лишь жалким графоманом, как открыли ему во сне корифеи литературы. Более того, теперь стало ясно, что так презираемый им Гелиос, в отличие от него самого, был писателем хорошим. Состояние открытия изменило его полностью. Зависть, черная зависть разлилась в его душе и лишила покоя. Дынин с нездоровой страстностью предался коллекционированию новостей о счастливце. Известия о победах Гелиоса доставляли ему сладкое мазохистское удовольствие — последнее прибежище неудачников. Перечитывая его творения, Дынин смаковал их, как приятный на вкус ядовитый напиток. Гелиос превратился в идею фикс, манию и одержимость. Дошло до того, что Дынин вознамерился посетить мероприятие в книжном магазине «Москва», где Гелиос должен был раздавать автографы в честь выхода своей книжки. Вечером накануне рокового дня Дынин пребывал в состоянии сильнейшей ажитации. Он то собирался купить книгу и, попросив автограф, пасть перед Гелиосом на колени, публично каясь в причиненных обидах, то намеривался голыми руками задушить удачливого соперника прямо на глазах у изумленной публики, снискав себе хотя бы Геростратову славу. Частые глотки чистой водки из граненого стакана лишь усиливали нервное возбуждение. В конечном итоге Дынин безутешно зарыдал над собственной горькой участью и, поклявшись, что продал бы душу дьяволу за возможность уметь писать талантливо, поплелся к хладному одинокому ложу в объятья пьяного Морфея. Сон принявшего свыше положенного на грудь человека, как известно, крепок, но краток. Проснулся Дынин засветло и тут же испытал тревожное ощущение, что находится в доме не один. Не успел он подумать о том, что делать в такой неприятной ситуации, как в комнате зажегся свет. Вскрикнувший от изумления и страха Дынин невидяще скользнул вокруг взглядом и не сдержался от восклицания снова, обнаружив сидящего в кресле неподалеку от кровати постороннего субъекта. То был некрепкого телосложения мужичок средних лет в блеклом, ничем не примечательном костюме и с таким же блеклым, ничем не примечательным лицом из разряда тех, которые всегда кажутся знакомыми, но которые при следующей встрече вы ни за что не сможете узнать. — Приветик, — сказал он. Дынин моргнул, сглотнул и попытался выжать из пересохшего горла какой-нибудь звук. — Я закурю? — осведомился мужичок и тут же вытащил из кармана пачку сигарет. Достав сигарету, вставил её в неровные желтоватые зубы, неуловимым глазу движением прикурил, затянулся и удобно откинулся в кресле. Проделал все это он невозможно быстро. — Вы… Вы кто? — наконец исторг Дынин членораздельную фразу, прозвучавшую одновременно глухо и визгливо. — Я-то? А сам как думаешь? — Мужичок подмигнул Дынину и усмехнулся. От этой усмешки нечастые волосы на голове Дынина встали дыбом. — В…в-вор? — пискнул Дынин, чувствуя, как сердце загнанно колотится в барабанные перепонки. — Здра-а-астье, — протянул тот обиженно. — Сам звал, а теперь ещё и обзывается. — Звал? — слабо удивился Дынин. — Я — вас? — Да уж, наверное, не я вас, — буркнул мужичок. — Когда это я вас звал? — Замерцала слабая надежда на то, что он имеет дело с относительно безобидным сумасшедшим, сбежавшим из дурдома и коварно проникшим к нему в квартиру. С сумасшедшими главное не делать резких движений… Мужик полез во внутренний карман пиджака, достал оттуда мятый лист бумаги и старомодные очки, перемотанные посередине липкой лентой. Водрузил их на нос, развернул листок и начал водить по нему пальцем. — Где тут? Вот, пожалуйста, — довольно сказал он и почесал подбородок, — нашел. — Что нашли? — вместе с надеждой на относительно безобидного сумасшедшего у Дынина окреп и голос. Мысль о маньяке в стиле Профессора реаниматорского разлива он постарался игнорировать. — Читаю, — сказал мужичок и действительно начал читать с листа, гадко гнусавя: — «Двадцать пятого сентября в двадцать три часа сорок одну минуту семнадцать секунд по московскому времени Дынин Владимир Григорьевич изъявил желание продать душу дьяволу в обмен на способность писать талантливые литературные произведения». Закончив читать, он снял очки и пристально посмотрел на Дынина. — Ну, будем отпираться? Будем говорить или в молчанку играть? Время дорого. Время — деньги! Цигель-цигель-ай-лю-лю. — Мужик бурно захохотал, ввергнув несчастного Дынина в полуобморочное состояние. — Ты меня звал, и я пришел. Мужик бросил окурок на пол и наступил на него ногой. На паркете осталось пятно, похожее на раздавленную муху. — Прощенья просим, — сказал он. Пятно исчезло. Застонав, Дынин натянул на голову одеяло, изо всех сил надеясь, что сейчас все это окажется жуткой галлюцинацией, вызванной неумеренным потреблением спиртного, нервным переутомлением или хотя бы кратковременным помешательством. — Вова, кончай юродствовать, — услышал Дынин ворчливый голос. — Давай, вылезай оттуда, и поговорим нормально. Ну, народец пошел, слабаки! В Средние века, бывалоча, явишься к кому-то, совсем же другой коленкор. Нервы железные, никто не дергается. Сядешь, выпьешь, поговоришь, бумажку подпишешь и гуляй себе на здоровье. И все так чинно, благородно. Богатыри, не вы. Если это и была галлюцинация, то уж очень настойчивая, въедливая и совершенно безумная. Такая, на которую фантазии у Дынина не хватило бы даже в белой горячке. Собрав остатки мужества, Дынин вытащил на свет макушку головы. — Откуда вы знаете, что я про душу говорил? — пропищал он. — Какой же ты, братец, болван, — досадливо сказал мужичок. — Я тебе русским языком объясняю: ты звал, я пришел. Так будем договор заключать или как? — Так вы что, дьявол? — проблеял Дынин. — В некотором роде, — хмыкнул тот. Дынин сделал пару глубоких вдохов, пытаясь успокоиться. — Князь Тьмы и все такое? — срывающимся голоском спросил бедняга. — И все такое, — согласился мужик. — А что, не похож? — Не… не знаю. Я раньше никогда не видел. — Теперь видишь. Или надо было рога с копытами цеплять? Как дети, честное слово, — он цокнул языком и густо сплюнул на пол. Плюхнувшись на паркет, плевок зашипел и прожег дырку в покрытии. — Пардон, — последовало извинение, и плевок исчез, как и прежде окурок. Дырка затянулась. Дынин сделал ещё серию вдохов и ущипнул себя за руку. По лицу и спине ползли противные струйки холодного пота. Мужичок посмотрел на часы. — Так заключаем или нет? Ты давай быстрее, у меня ещё три запроса на сегодня. Работка не сахар, но кто-то же должен её делать, — голосом киношного ковбоя пожаловался он. Дынин попробовал собраться с мыслями. — Значит, вы хотите, чтобы я заключил с вами договор о продаже души? — попытался он придать своему тону оттенок деловитости. — Договор, контракт, акт купли-продажи, называй, как хочешь. — Черт неприкрыто зевнул. — Ты мне — душу, а я — тебе способность писать. — То есть вы можете сделать меня талантливым? — уточнил Дынин. — Не, сделать не могу, это не ко мне. Сделать — это туда. — Он поднял вверх палец с обгрызенным грязным ногтем. — Талантом наделять я не умею. — И как же я тогда буду талантливые книжки писать? — удивился Дынин. — Будешь, не сомневайся, — усмехнулся черт. — Талант ведь и украсть можно. Вот мы его и украдем у этого твоего Гелиоса. Пойдешь с ним завтра на встречу, сделаешь кое-что, талант его к тебе и перебежит. — А я думал, что у меня свой будет, — разочарованно сказал Дынин. — Говорю ж тебе, своего таланта дать не могу! Свой — это туда, — злобно повторил он и снова поднял палец к потолку. — А у нас полномочиев таких нету. Лицо нечистого исказилось, и Дынин подумал, что собеседник испытывает такую же жгучую зависть к тем, сверху, какую испытывает сам Дынин к Гелиосу. — Но-но, нечего тут со мной равняться, — сверкнул черт глазами, словно прочитав его мысли, и заставив затрепетать, как желе на блюдце. — И вообще, хватит разговоры разговаривать. Давай, подписывай документ, или я отсюда пошел. В его руках вдруг оказался сероватый листок бумаги, исписанный каким-то текстом, и дешевая шариковая ручка. Дынин поднялся с постели и поплелся к креслу, где сидел нечистый. — Прочитать можно? — спросил он, не слишком хорошо соображая, что делает. Нечистый кивнул и протянул листок. Буквы расплывались у Дынина перед глазами, поэтому читал он медленно. Договор был, однако, составлен по всем правилам: «ДОГОВОР КУПЛИ-ПРОДАЖИ ТОВАРА (БЕССМЕРТНОЙ ДУШИ). г. ______________ «___"________ 20__ г. ___________________________________________________, именуем__ в (наименование предприятия, организация, частное лицо) дальнейшем «Продавец», в лице ______________________________________, (род занятий, фамилия, и.о.) с одной стороны, и ________Ад_____________________________________________, именуем__ в дальнейшем «Покупатель», в лице ____________________________________, (должность в иерархии ада, имя демона) с другой стороны, заключили настоящий Договор о нижеследующем: 1. ПРЕДМЕТ ДОГОВОРА 1.1. В соответствии с настоящим Договором Продавец обязуется передать в собственность Покупателю товар (Бессмертную душу, именуемую в дальнейшем «БД») в количестве, установленных Договором (одна штука), а Покупатель обязуется принять этот товар и уплатить за него определенную Договором цену …» На этом месте Дынин прервался. — Типовой, — скучливо сказал дьявол и опять зевнул. — Подписываем? Форму можешь не заполнять, у нас в канцелярии оформят. Дынин почесал шариковой ручкой макушку. — Здесь написано только про то, что я буду талантливо писать. А публикации, слава, популярность? Я бы премию хотел Букеровскую, — застенчиво сказал он. — Ладно, впишем, — с досадой сказал нечистый. — Ишь ты, дурак дураком, а углядел. Все дураки скрупулезные такие. — И Нобелевскую, — с нажимом сказал Дынин, обидевшийся на «дурака». — И публикации чтоб миллионные во всем мире, как у «Гарри Поттера». — Опять как у «Гарри Поттера», — вздохнул нечистый. — С ума вы все, что ли, с ним сбрендили? Ладно, будет тебе и Нобелевская, и Поттер, и Шмоттер, и какава с чаем. Дынин подумал ещё немного. — А что же я тогда, получается, после смерти в ад попаду? — Это уж как водится, — кивнул нечистый. — Вестимо, попадешь. А ты как думал? Я тебе за красивые глаза все обеспечу? — А у вас там, э… — замялся Дынин. — Плохо, да? — Не курорт, — сухо ответил дьявол. — И черти со сковородками есть? — Со сковородками и с маслом. С «Олейной»! — фыркнул он. — Я не могу работать в условиях такой оголтелой пропаганды! Мне что, делать больше нечего, всю вечность за сковородками наблюдать? Нет там у нас никаких сковородок! И кастрюль нет, и ложек с вилками не наблюдается. — А что же у вас там есть? — заинтересовался Дынин. — Да ничего у нас там нет, — неожиданно печально сказал дьявол. — Говорили: «Вечные муки, скрежет зубов…» А у нас скучно до зубовного скрежета, и все пироги. И погода какая-то бессмысленная — серая-серая, ни зима, ни лето. И время неопределенное — ни день, ни ночь. Грешники сидят и сами с собой разговаривают. Одни мы хоть как-то при деле. Дынин подумал ещё немного. Хм, вечные разговоры с самим собой? С собой он поговорить любил, так как считал себя человеком умным и всесторонне развитым. — Эх, ладно! Подпишу, — решился он. — Вот и чудненько, — обрадовался нечистый. — Вот и молодец! — А можно ручкой? А то я крови боюсь. — О чем разговор, дарагой! Падпысывай, чем хочешь, — развеселившийся сатана почему-то перешел на кавказский акцент. — Мой дом — твой дом, маи друзья — тваи друзья! Дынин сделал глубокий вдох, как перед прыжком в воду, зажмурился, и, не глядя, махнул свою подпись на документе. Гром не грянул, бездна не разверзлась. И вообще Дынин где-то в глубине души все ещё предполагал, что происходящее — чья-то диковатая шутка или глупый розыгрыш. «Посмотрим, может, это все и правда, а, может, и нет», — приблизительно так думал он. — Ну, я пошел, — засобирался дьявол. — Дел ещё по горло, хоть разорвись. — Эй, постойте! — переполошился Дынин. — Вы сказали, что мне надо сделать одну вещь, когда завтра встречусь с Гелиосом. А что делать-то? — Вот, держи, — дьявол снова полез во внутренний карман пиджака и вытащил оттуда английскую булавку. — Уколешь ею своего Гелиоса, его талант к тебе и перейдет. Дынин взял булавку и недоверчиво повертел её в руках. — Уколю и все? Хм, что-то не верится. Точно перейдет? — Уж точнее не бывает, — нехорошо улыбнулся дьявол, продемонстрировав зубы, требующие визита к стоматологу. Булавка была совершенно обычной, с отметинами ржавчины на тускловатом металле. Меньше всего она напоминала предмет, обладающий какой-либо мистической силой. — Да не сомневайся ты, Вова, — дьявол сильно хлопнул Дынина по плечу так, что тот пошатнулся. — Моё слово железное. — Даже не знаю, — протянул Дынин. Сомнения в том, что это розыгрыш, усилились. Окурок и плевок загадочным образом исчезли с пола, но не мог ли это быть фокус или обман зрения? Вон, Дэвид Копперфильд Статую Свободы заставил исчезнуть на глазах у тысяч простых граждан. — Слушайте, а вы мне голову не морочите, а? Я документ подписал, а вы какую-то железку суете, чудес наобещали… А вдруг вы мне врете? Или отвлекаете, пока ваши сообщники в квартиру проникают, чтобы ограбить? Как я могу быть уверен… Дынин осекся. Атмосфера в комнате вдруг переменилась, по полу змеёй пополз холод, воздух наполнился сырым запахом гнили и сладковатой могильной вони. Непримечательный мужичок крошился. Ошметки его тела падали на пол с сухим стуком. Наружу ползли два крыла, распрямляясь все шире и шире, заполняя комнату. Они распрямлялись и распрямлялись, вылезая за те пределы, которых Дынин не видел. Смотреть на существо в центре этих крыльев не было никакой возможности; ноги подкосились, не было сил ни плакать, ни кричать. — Дурак ты, Вова, — укоризненно произнесло существо голосом Анфисы Павловны Чеховой. — Лучше бы свою графомань продолжал строчить. Существо протянуло к нему светящуюся белым хирургическим светом руку, Дынин вскрикнул, и сознание милосердно оставило его. Утро следующего дня застало графомана на полу у кровати. Просыпался он трудно. Голова раскалывалась от принятых накануне возлияний, во рту царил неприятный металлический привкус. Настроение было скверным. Присев на кровать, он подержался руками за голову, затем поплелся в ванную за «Алка-Зельцером». После этого направился в душ, где долго стоял под прохладными струйками, заворожено глядя на кораблики, нарисованные на пластиковых занавесках. Вылез из душа, насухо вытерся, надел теплый халат, причесался и почувствовал себя бодрее. Проанализировав состояние организма, Дынин почувствовал, что готов позавтракать. Поев, вернулся в комнату, размышляя над тем, не лечь ли ещё поспать. Мысль показалась удачной. Бросая халат на прикроватную тумбочку, он смахнул на пол какой-то небольшой предмет. Наклонившись, он поднял с пола заржавевшую английскую булавку, и тут вспомнил все. Ночь, мужик с незапоминающимся лицом, подписанный договор… Сердце гулко застучало, рот пересох, руки похолодели. — Гелиос… — беззвучно прошептал Дынин. — Талант… Ко мне перейдет… Следующие несколько часов он провел в тяжких, мучительных размышлениях. С одной стороны, совершить такое похищение было страшно, несправедливо и как-то гадко. В самом деле, не очень-то красивый поступок. Да и от одного воспоминания об увиденном ночью зрелище начинал колотить озноб. С другой стороны, договор уже был подписан, стало быть, душа его уже принадлежит дьяволу, так не лучше ли использовать эту ситуацию с наибольшей для себя выгодой? Дынин все думал и думал, а время неуклонно приближалось к тому часу, когда требовалось выйти из дома, чтобы успеть в книжный магазин. По-прежнему ни на что не решившись, он оделся, положив в карман плаща булавку, и вышел из квартиры. По дороге он был так погружен в собственные мысли, что едва не проехал нужную остановку метро. К магазину «Москва» Дынин приближался так медленно, что, казалось, ещё немного, и он пойдет назад. Но назад он не пошел. Даже не решившись на кражу, он хотел, наконец, увидеть предмет своей зависти воочию. В магазине было людно. Голос диктора с механической приветливостью зазывал посетителей на встречу с автором, и в одном из залов столпилась большая группа народу. Дынин догадался, что именно там раздавали автографы. Увидев горку с книгами Гелиоса, он взял одну. Книга была не так велика, наряжена в глянцевую обложку и источала аромат ещё не прочитанной новой книги — пахла обещанием. Она назывался «Сумеречный лес». Это что-то напомнило Дынину. Он перевернул книгу и начал читать аннотацию, гласившую, что Евгений Горский является «стремительно восходящей звездой русской прозы (шорт-лист Русского Букера и «Национального бестселлера»)». — «Волшебная искусствоведческая фантазия о художнике-романтике, вступившем в поединок с целым светом и проигравшим его», — прошептал Дынин, и живот его свело. Потому что он тоже хотел написать что-то волшебное. Он приоткрыл книгу, и его взгляд уперся в одно предложение, которое было написано так хорошо и правдиво, что хотелось кивать головой. Дынин даже немного покивал, а потом повернулся и увидел Гелиоса. Тот сидел за столом, и лицо его было напряженным. Желающих иметь подписанный автором экземпляр было, видно, немного. Принятая Дыниным за толпу фанатов Гелиоса куча народу оказалась желающими купить новый детектив знаменитой писательницы. Дынин подошел ближе к Гелиосу. Тот оказался молодым ещё человеком приблизительно одних лет с самим Дыниным. На затылке топорщился непослушный вихор, на носу сидели очки в массивной роговой оправе — то ли старомодные, то ли последний писк, не разберешь. Из-под стола торчали длинные худые ноги в тяжелых армейских ботинках. Гелиос был похож на костлявого мальчишку-второгодника, и даже очки не мешали впечатлению. Он поднял голову и внимательно посмотрел на Дынина. — Вам чего? С замершим сердцем Дынин одной рукой положил на стол «Сумеречный лес». Другой рукой он судорожно сжимал в кармане заговоренную булавку, ставшую вдруг несказанно тяжелой, как камень утопленника. Рука вспотела, пальцы неприятно скользили по тонкому витку металла, и отчего-то было колко, словно булавка жалила. — Подписать? — почему-то с отвращением спросил Гелиос. Дынин кивнул. Язык прилип к пересохшей гортани. — Зачем оно вам? — сказал Гелиос. — Книжка-то дрянь. Дынин, если это еще было возможно в его состоянии, оторопел. Даже немного приоткрыл рот. — Дрянь? — переспросил он. — Полнейшая, — подтвердил Гелиос. — Почему вы так говорите? — спросил Дынин. Ему казалось, что он бредит. Даже сильнее, чем ночью. — Потому что я бездарность. Потому что я писать не умею. Вы читали «Гроздья гнева? Читали? — Нет, — сказал Дынин. — Не читал. — Так вот — я так не могу, — сказал Гелиос. — И не смогу никогда. А они говорят: «Издаем!» Говорят: «Шорт-лист»! «Букер», — говорят! А я над эпизодом в музее три месяца, как каторжный, и ничего, ничего! Фуфло! Подделка! — Э…- сказал Дынин. — Да? — Да! — брызнул Гелиос слюной. — Да! Вы читали «Одержимого»? Читали?! «Вам может принадлежать дубовая панель и краски, но нельзя заявить права на изумрудную россыпь весенней листвы, комично выпяченные для поцелуя губы …» Да пошли они к черту, я ухожу! Гелиос резко поднялся, сдвинув стол, и одним рывком скинул «Сумеречный лес» на пол. — Стоять, — сказал Дынин. Голос его был холоден. Он наклонился, поднял книжку и бережно прижал её к груди, как мать младенца. Потом посмотрел на Гелиоса, и тот сел обратно. — Эх, ты, — сказал Дынин. — «Не умею!». Тебе такое, а ты… Дурак. Затем Дынин развернулся и, по-прежнему нежно обнимая книгу, пошел к выходу. Гелиос смотрел ему вслед, и лицо его было удивленным, как у вечного второгодника, неожиданно получившего золотую медаль. На выходе Дынин запищал. — Молодой человек, — сурово сказал охранник. — У вас товар не оплачен. Дынин отстоял очередь в кассу, заплатил и вышел на улицу с фирменным зеленым пакетом магазина «Москва». Перед входом в метро он выкинул булавку в мусорную урну. Он шел домой, покачивая пакетом. В голове было пусто. Около подъезда стоял облокотившийся на метлу дворник и курил сигарету. Дынину вдруг страшно захотелось курить, хотя обычно он этого не делал. — Извините, пожалуйста. Нельзя у вас сигарету попросить? — стесняясь, спросил он дворника. — Отчего же нельзя, можно, — сказал дворник и достал из кармана мятую пачку. — Для хорошего человека ничего не жалко. — Хорошего, — усмехнулся Дынин, принимая сигарету. — Куда уж лучше-то. Гнида я, вот что. Он прикурил от предложенной дворником зажигалки и мрачно подумал о том, что натворил ночью. — Отчего же гнида? — спросил дворник. — Я одного человека обокрасть хотел. И душу продал. Дьяволу, — уточнил Дынин. — И что же, обокрал? — спросил дворник. Дынин отрицательно мотнул головой. — Ну, вот и молодец, что не обокрал. А душу — так её вообще продать нельзя. — Почему нельзя? — спросил Дынин. — Что же, я свою душу продать не могу? — Отчего же — свою. Какая же она — твоя? Не твоя она вовсе. Принадлежит-то не тебе, и распоряжаешься ею не ты, — сказал дворник. — А кто? — спросил Дынин. Дворник молча похлопал Дынина по плечу, развернулся и пошел по двору. Лучи закатного солнца окрасили его волосы золотым нимбом. За спиной, энергично подпрыгивая в такт шагам, сияли белые крылья. Дынин моргнул, и наваждение пропало. Потом он пошел домой, повесил на двери шкафа в прихожей пакет из магазина, разделся, вскипятил себе чаю и включил компьютер. А затем, старательно печатая, словно делал это первый раз в жизни, начал выводить на экране строчки: «Дынин был графоманом. Дынин был бездарным графоманом. Очень бездарным. Возможно, самым бездарным графоманом из всех, когда-либо живших на свете. А возможно, и нет». Конец