Драконья душа

В нежно-розовой тени рощицы плакучих ив, во влажном мшистом лоне деревец, лежала позабытая, по своему изяществу подобная подвенечной, диадема — вьющаяся позолочёной округлой дугой, — некогда, верно, вплетённая в русо-пшеничные кудри прелестной царственной особы, — с головой и хвостом дракона на двух её концах. О нет, такая вещица, тонкая работа умельца подмастерья, не могла быть оставлена столь легкомысленно, посредь лесной чащи. Тем не менее, почудилась она нетронутой и никому доселе не принадлежащей, совсем новой, всё ещё очарованной зноем кузницы того мастера, принявшегося за ковку сего чуда. И была она оставлена в радушных, раскидистых ивовых ветвях, дожидаясь своего часа, словно ища удачу. Юный волшебник в своём здравом уме, верно, прошёл бы мимо равнодушно, сжимая в руке пучок цветов для леди Морганы, но взывчивый дух чародейства овевал загадочный, искусно выточенный артефакт — и донельзя обнажал ножны его недюжинного любопытства. Он выпустил копну цветов из рук и склонил колени перед ивой; осторожно раздвинул плачущие с горечью ветви, протянул кончики пальцев к венцу и, как завороженный странник перед родником, обвёл драконью голову, сиявшую сердечно даже в густом мареве рассветной поры. Что-то в опрометчивом юношеском сердце встрепенулось и беззаветно всё решило за него — Мерлин схватил диадему и спрятал в походную сумку, оглядевшись по сторонам, перед тем, как хмуро счесть себя юным воришкой, стащившим нечто ценное, лишь чтобы утешить своё безутешное любопытство. Но его так тянуло к найденной диадеме, так тянуло, что по пути возвращения в Камелот он дважды разглядывал её, вертел в руках, оглаживал золочёную поверхность, норовясь разгадать какую-то завещанную ей древнюю, подобно самому мирозданию, тайну. Обычно подобные вещицы всегда вызывали у него, чародея, интерес, но эта вещица словно… обладала самой душой. Добравшись верхом до озерца в окружении осиновых деревец, Мерлин дрожащими руками и с тяжёлым сердцем примерил её на себя. Душа возликовала — она, на удивление, пришлась ему в пору, она, прелестная, овивающая крепкий полумесяц его головы своими золотыми лапищами, словно цветочный подвенечный обруч. Неужто она была выкована не для девической нежной головки, не дополнением к южному кисейному платьицу? Удивительно. Могучий драконий хвост был чуть загнут к ушку, с трудом дотягиваясь до виска, с другой стороны драконья голова проделывала тот же умелый манёвр. Мерлин ещё раз коснулся венца бережно, взглянул в отзывчивую бездну зеркальной глади и улыбнулся. Помотал головой, чтобы получше оценить: глаза его засияли, будто околдовано. Диадема ему шла и ощущалась волшебно, словно зачарованный оберег, — поскольку совершенно точно, он бы не ошибся, излучала магию. Вот потеха бы была для глаз Артура! Его расторопный слуга свихнулся и примеряет на себя краденые короны. (Впрочем, следует честно признать, что Мерлин уже проделывал подобное, когда втихую надевал на себя венец принца, перед церемонией, и вальяжно расхаживал у зеркала). Мерлин бы и дольше пробыл у спокойного озера, но вовремя вспомнил о своём обещании Артуру — вернуться как можно скорее. Он нехотя спрятал диадему, за пояс — цветы для Морганы, оседлал лошадь и отправился в Камелот — со странным, чарующим чувством в груди, переполняющим его, словно чашу, с чувством, и мрачным, и благоговейным, что было ни утишить, ни забыть и ни вынуть. * По возвращении в Камелот юношу уже ждало ворчание заносчивого принца и заслуженная, но между тем весьма сдержанная оплеуха по скуле, наотмашь. Ах, да! — и небывало большая корзина с грязным бельём, которая не шла ни в какое сравнение с той, что ему доводилось перестирывать в прошлый раз. — Бить было необязательно, — пробурчал юный чародей обиженно, тихо принявшись за чистку доспехов. — Я всё понять не могу, Мерлин, как можно быть таким безалаберным! Колодок и темницы, я так понимаю, тебе мало? — прикрикнул на него Артур, в лихорадочном румянце от негодования, в сердцах размахивая руками, но через миг, взглянув на приниженное и отстранённое лицо своего юного слуги, смягчился. — Ты принёс цветы? Мерлин сразу просветлел в лице и кинулся к своей сумке. — О, да! Да, сейчас, — он открыл её, ненадолго задержав свой бездвижный взор на блестящей диадеме, вытянул пучок цветов, чуть помятый, с опавшими лепестками, и странно-смущённо передал его Артуру. — Сделал всё, что смог. Самые красивые в лесу. Принц выгнул бровь изумлённо, но цветы принял; он хотел подарить их своей приболевшей сестре Моргане, дабы приободрить её понурую душу. Бедняжка ослабла после ночных кошмаров, а теперь, захворав, и вовсе лежала на своей кровати, со смоляными кудрями, безмятежно разбросанными по подушке, и бредила в лихорадке. — Больше похоже на веник, чем на букет, — он ещё разок оценил полуобнажённые стебельки полевых цветков, пробежался по ними пальцами и по-лёгкому грустно вздохнул. — Но не думаю, что Моргана станет придираться, ей и так нездоровится. — Не знал, что ты такой знаток букетов, — фыркнул Мерлин, вновь возвращаясь к увлечённой полировке, хотя мыслями он всё стремился к диадеме и Артуру — о да, его любовь к принцу была, пожалуй, наиглупейшей и наочаровательнейшей затеей его озорного сердца. — Как она? Пусть и казалось, что сердце принца было чёрствым, совершенно неспособным ни к сожалению, ни к пылкой любви, для юного волшебника всё обстояло иначе. Умело разгадавший все тайны его затейливого сердца Мерлин по праву считал Артура одним из самых сочувствующих и чувственных людей, которых ему когда-либо доводилось встречать. Он переживал за больную сестру порой даже больше, чем за целое королевство — и, верно, в тяжёлые времена отдал бы всё, лишь бы она ни в чём не нуждалась и была счастлива. — Когда я был в её покоях, она едва могла говорить, — Артур аккуратно подцепил согнувшийся стебелёк с отчаянно державшейся на нём ножкой цветка, словно желая его исцелить; но на деле совершил то незамысловатое движение, лишь чтобы скрыть грустнеющие глаза. — Надеюсь, снадобья Гаюса помогут. Я не могу видеть, как она страдает. От чутких глаз Мерлина эта чистая, нежная забота не ускользнула — напротив, порхнула по заострённым бугоркам ключиц, ныряя под кожу и ещё больше смягчая его сердце, ещё больше наполняя его священный сосуд ласковой любовью. — Она будет в порядке, Артур, я знаю это, — заверил его юноша, понижая голос на пару октав, и принялся возиться с застёжками латных рукавиц, отвлекая себя от собственного же отчаянного сердцебиения и розовости на щеках. И чего его так понесло! Артур усмехнулся, как только уловил полоснувшие по острым скулам юноши пятнышки мягкого сожаления о своём быстром языке и о поспешных решениях, — конечно же. Смех да грех. — Ты краснеешь? — Я никогда не краснею, — горячо возразил Мерлин и, на поверку притронувшись к своим полыхающим щекам, засмущался ещё гуще. — Тут просто очень жарко! Дышать нечем, — и он бросил доспехи на произвол судьбы, на негнущихся ножках засеменил к окну, — к смеху принца, — чуть не споткнувшись, и шумно распахнул створки, пыхтя; послевесенне-свежий, но всё же сладостный и летний порыв ветра овеял и остудил его терпевшие бедствие скулы, охваченные чарующим пожаром скороспешной нежности. Его стеснённую грудь наполнил вздох и — звонкий возглас: — Вот, другое дело! Артур умилительно улыбнулся, и словно подумал, на своё горе, — какое же чудо, что он мой слуга, моё личное изумительное бедствие, моё и ничьё, моё вовек. — Из тебя отвратительный лжец, — хихикнул принц, утыкаясь в свои утомительные бумаги, доверенные лишь Принцам, которые теперь ерошил впущенный незваный ветерок; а Мерлин, меж тем, бездумно стоял у заветного окна, с выражением лица огородного чучела, рассеянно хлопая ресницами, покуда его щёкам не стало хорошо и прелестно. — Чего встал? Доспехи ждут. Мерлин глупо кивнул. — Да, ждут, — ещё глупее, чем можно было себе вообразить, прощебетал юный волшебник. На полпути он вдруг замер безмятежно, безбурно, потому что почувствовал дурноту. Поначалу он держал себя в узде, но следом ощутил, как его разнеженное сердце сжалось, как в чьём-то кулаке, пошатнулся и страшно задрожал, будто ломались и крошились его кости. Окунувшись в купель мреющего жара, словно в сильнейшей лихорадке и скривившись, он схватился за голову. — Мерлин, что такое? — послышался взволнованный голос из-за спины, словно обухом. — Голова? О! — вскрик боли и душевной агонии вырвался из рвущейся на клочья груди, воздух выбило, и его подвели колени — он безвольно опустился на пол и вымученно, истошно закричал, и кричал, сгорал от неведомого им недуга, покуда не почувствовал сильные, оживлённые и нежные руки Артура, подхватывающие его, и любовное, укрощающее боль: «Мерлин! Мерлин!» Единственные руки, прикосновения которых он бы столь чутко узнал, даже если бы горел дотла на костре, и кто-то — его милый, любимый Артур — протянул бы ему помощь. «О святые Боги, — он подумал, прежде чем дожить, додышать сердцем до следующего, до сладкой, жалящей нежности прелестного: «Мерлин!» — как жаль, что я не успел сказать тебе, что чувствую». И сделал последний свой вздох уже во мраке. * Когда тяжёлые, влажные сумерки сгустились над бледными лицами в лечебнице, надежда начала цвести в сердцах особенно неистово и беззаветно, хотя часы тянулись медленнее обычного. Вера в исцеление юного мага всё крепла, перемежаясь с просветами горькой безнадёжности. Гаюс не знал, к какому зелью притронуться, в какой книге искать ответы, ведь больше всего на свете страшился навредить — за годы практики он не встречал ничего подобного, и лишь метался по комнате, открывал сундуки, копался в бесценном кладе пыльных фолиантов, в надежде зацепиться за догадку. На первый взгляд то казалось лихорадкой, под стать той, что у леди Морганы, но нечто в старом сердце лекаря твердило, что была она волшебного происхождения и не поддалась бы простому лечению слабыми травяными снадобьями. У Мерлина, лежащего на кушетке в страшнейшей, губительной силы лихорадке, кривящегося и извивающегося, словно желающего вывернуть свою душу наизнанку, было терпеливое и храброе сердце воина. Но о том не ведал никто, даже мудрый лекарь Гаюс, поивший его попавшимися под руку зельями, молившийся, оплакивавший свою беспомощность пред лицом недуга, даже принц, бегавший за родниковой водой к колодцу и переживавший за жизнь юного слуги сильнее прочих. Тот пожелал бы в сие же мгновение пригубить красного вина, лишь бы утишить сердечную боль. С розовеющих в всполохах смущения щёк болезнь прогоняла долой всю живость, ложась на юное лицо белым, безликим полотном, пухлые, бархатно-нежные губы кривились в страхе. До сего момента Артур и представить не мог, как дорожил своим слугой и как же глупо было доселе отрицать свои давно зарождающиеся к нему чувства. Теперь он познал всю горечь своего глупого безрассудства. Порой Гаюс склонялся над Мерлином, когда тот смолкал и проваливался в забытье, трогал пышущий жаром лоб, и его глаза увлажнялись от слёз — и тогда Артур думал, но без слёз, потому что не мог позволить себе плакать: «Его сердце остановилось, и Гаюс боится это признать». Мерлин боролся с недугом, как мог, даже на последнем, как показалось его истерзанной душе, издыхании, бессвязно бормоча древние исцеляющие молитвы. Принц позволял Мерлину крепко хвататься за свою руку, — или за ткань рубахи, — в особо страшные минуты, когда юноша стонал, сводил переносицу и молился, а Артур бережно прикладывал к его лбу мокрую ткань, дабы остудить жар, и щупал тыльной стороной ладони его впалые щёки и шею. Как же Мерлин страдал, как страдал! — Гаюс, что это может быть? — уже в который раз спрашивал Артур, держа голову юного мага, когда тот жадно приникал безвольными губами к краешку кубка с водой, и вновь хватался за его отзывчивую руку. — Должно быть хоть что-то! Он просто закричал от боли и потерял сознание, на ровном месте. Но Гаюсу было нечего сказать — тем более, давать обещания, заверять в скором выздоровлении и полагать о колдовстве. — Боюсь, я не знаю, сир, я подобного никогда не видел, — тихо проговорил он и, узрев совершенно отчаявшиеся, бесстрастные глаза юного принца, добавил ещё тише, неуверенно: — Возможно, новая форма лихорадки. — Как у Морганы? — Хуже, — Гаюс угрюмо покачал головой, пропитывая ткань сладко пахнущим отваром ромашки и календулы и слабо отжимая её. Он был в силах утешать себя пустыми надеждами. Мерлин был ему, как родной сын, которого он никогда не имел, и потому мысль, что земля и он сам осиротеют на ещё одну добрую, незлобивую душу, мучила его страшно. — Я даже не знаю, доживёт ли он до утра, сир. Слова эти были ещё страшнее ожидания, ожидания, когда сердце Мерлина остановится и оборвёт его муки. Однако принц не терял своего упрямства, продолжая вырисовывать на бледнеющем в лихорадке лице юноши оживлённые, смеющиеся черты и прелестный здоровый румянец на скулах. — Это не может быть магией? — всполошился Артур, но по не изумлённому лицу старого лекаря сознал, что тот подозревал и о ней. — Если это колдовство, чего я опасаюсь больше всего, то оно очень мощное. Не уверен, справится ли с ним Мерлин, возможно, это его последние часы, — принц на это лишь, почувствовал дурноту, неверяще отшатнулся от кровати, словно боясь услышать последний гул большого храброго сердца; но Гаюс быстро отрезвил его просьбой, взяв со столешницы склянку с жидкостью яркого розового цвета: — Подержите его руку, я попробую ещё кое-что, — принц вновь сел и очень крепко сжал его ладонь в своей, но лекарь слегка улыбнулся уголком губ и жестом попросил чуть ослабить хватку, — да, так, аккуратнее. — Ему будет больно? — взволнованно, но ровным голосом спросил Артур, — иначе зачем ещё просить подержать его руку, — провожая недоверчивым взглядом застеклённое снадобье, из самой отдалённой полки. — Что это? Гаюс промолчал и нервно сглотнул; но выхода не было — и он поднёс зелье к бормочущим губам юного чародея. Он знал, что, когда жидкость достигнет желудка Мерлина, ему будет больно. Страшно больно. — Крайние меры. И дальше было страшнее всего; снадобье сделало своё дело, и покои наполнились пронзительным, душераздирающим криком. Мерлин, ворочаясь, цеплялся за ласковую руку, льнул к ней, словно за свою последнюю надежду на возвращение жизни и, кажется, даже тогда вспомнил, что-то была рука его принца, — который, сжав губы в плотную линию, успокаивающе гладил его по плечу, пока вкоротке не воцарилось полное, мертвящее душу умиротворение. Юный принц на радостях подумал, что всё страшное оставлено позади, и сейчас затрепещут мерлиновы ресницы, и все черты обретут свой прежний очаровательный облик; и он непременно нелепо пошутит, и, возможно, даже поцелует его зарозовевшие уста, дабы смутить, — но Гаюс заключил, пощупав пульс: — Жизнь покидает его. Рука Артура ещё сильнее сжала тихую, робкую ладонь — как же жаль, что её обладатель того не чувствовал. — Нет… — К утру его не станет, — обухом по голове прогремели слова старого лекаря, и не знавшие жалости сумерки сгустились пуще прежнего, отяжелев и обезмолвив говорливое сердце принца своим мраком. То было самым страшным его ночным кошмаром — не защитить, не уберечь собою — и кошмар сбывался, в своих самых крошечных и страшнейших деталях. Артур неволью ждал той минуты расплаты, но одёргивал себя, не желая таить преждевременную, незваную скорбь по ещё живущей, борящейся, дышащей душе. Гаюс, потеряв всякую надежду, беспокойно задремал, а к юному принцу не приходил сон до самого рассвета; он нежно ласкал мерлинову ладонь кончиками пальцев, и хватка его с часами становилась всё мягче и невиннее, движения по тонким фалангам всё ровнее и забывчивее, а душа — раскаивающаяся, молящаяся — всё тяжелее. Он уснул головой на кушетке под тревожный хрип юноши, загодя до очаровательного восхода солнца, в розовых его тенях. Только вот не сразу был он разбужен и встревожен мирным, беззаветным, благодатным сопением спящего с улыбкой Мерлина подле себя. * На утро, только когда юный волшебник зашевелился, заёрзал и со смешком растормошил сладко дремавшего, — чуть ли не на его бедре, ласково обнимавшего его руку, — принца за плечо, тот быстро распахнул глаза, вскинул голову, отпрянул, на тихий смешливый голос. — Долго ещё собираетесь пускать слюни на мой рукав? — поинтересовался Мерлин, и юной душе, в которой таилась неуёмная гордость, словом, желалось ответить столь же язвительно, с пришедшимся по духу изяществом — но, о дева Мария! То было чудо, чудо из чудес! Щёки окрасились в прежнюю розовую зарю, чувственные глаза сияли, словно россыпь звёзд в осеннюю ночь, в рощице тонколистых деревец, а весёлый смех — наипрекраснейшим образом исцелил его искажённые болью губы. Вероятно, и грудь дышала вольно, и сердце кутило в своей ямочке — безутешно и счастливо. — Мерлин! — Артур налетел на него с медвежьими объятьями, — и, как только прижался своей грудью к его, почувствовал, как она живо вздымается, живее прежнего. — Я думал, что потерял тебя. — Что, уже обрадовался? — всё ещё стиснутый руками своего принца, спросил он прелестно-грустно, сопя носом ему в шею. — С ума сошёл? — нахмурился Артур, отстраняясь в некотором смятении. — А кому бы ещё я доверил чистку своих доспехов, если бы ты ушёл? Глупости, идиот. «Любимый идиот». — Как трогательно. Казалось, юный волшебник, сдружившись с издёвками и глумлением своего господина, только и ждал этих слов, живительная суть которых во время болезни прелестнее влюблённому сердцу всяких горьких цветочных отваров и зелий; он не раз каялся себе, охваченный жгучим жаром лихорадки, больной душой, что очнётся, пробудится только за тем, чтобы почувствовать на себе упоительные ласки тех сильных лилейных рук. И была бы его жизнь всерадостной, если бы не голоса, преследовавшие его во властях лихорадки, и волшебные знамения, окутававшие его благодушное тело — что он невольно связывал с заклятьем, которым могли его очаровать. Он старался не тревожиться прежде времени, держать себя в узде, в надежде, что-то дурное чувство, чуть не погубившее его, более не вернётся. Быть может, он поверг волшебство в прах? Оба разбудили своими возгласами старого Гаюса — тот вскочил с кровати и, словно помолодев на добрый десяток, воскликнул: «Господи, мой мальчик!» Когда все порешили нужным его заобнимать и захолить, словно выздоровевший после осенней бури цветок, и лекарь ушёл за водой к колодцу, юный чародей в непонятках нахмурился. — Знаешь, — Мерлин улыбнулся кротко, разрозовевшись; принцу понадобилось нехилое самообладание, чтобы не провести ладонью по скуле ласковым жестом, смывая остатки безмятежной бледности волной чувств, озорничая. — Пока я был без сознания, я, кажется, чувствовал, что кто-то держал меня за руку, — начал было он, снисходительно-мягко, но с благодарностью, с взглядом из-под полуопущенных ресниц. — Так настойчиво. Вы здорово переживали за меня. Теперь Артуру хотелось видеть его в колодках, закиданного гнилыми фруктами, но без того всё же горячо любимого. — Конечно, переживал, — всерьёз, почти сурово отвечал принц, обуздав юношеское озорство, порою лившееся через край; и сердце Мерлина застучало в горле, голося, набухая, словно полусонные почки сирени, наливающиеся новой жизнью в весеннюю тоскливую ночь. — Когда Гаюс сказал, что ты можешь не проснуться, я испугался. Я бы не смог просто тебя отпустить. Я бы не выдержал. — Простите, что заставил вас переживать. И спасибо за заботу, — с робостью его губ коснулась мягкосердечная улыбка, но она вновь ушла в весьма печальную, когда Мерлин ухватился за голову, ощутив отголоски боли. — Снова голова? Он кивнул. Юный принц встревоженно-хмуро взглянул на него и спешно пощупал тёплый лоб; словно не доверяя своему четвёртому чувству, столь же лихо и бережно перебрался пальцами — не нарочно с виска до ключиц — к шее, что совершенно точно ввело мага в томное состояние восторженной полусмерти, выбив из груди сладкий полувздох. — Думаю, это пройдёт, ничего такого, — отмахнулся Мерлин, и нежная ладонь неохотно соскользнула с его шеи. Спустя недолгих разговоров принц решил, что стоит покинуть лечебницу и наведаться к отцу, потому как в тот день вручали рыцарство одному из его людей, и он не имел право пропускать торжество. Тут же как раз вернулся и Гаюс и, отечески-заботливо накинув одеяльце на плечи, с улыбкой протянул ему кубок воды. — Как ты себя чувствуешь? — Как новенький, — жадно осушив живительную влагу до дна, беззаботно проговорил юный маг, — хотя на сердце у него было тяжёло, и чувствовалось присутствие неведомой силы волшебства, пусть он и открещивался от столь затейливых мыслей, его обуревавших, — но встретил пару недоверчивых глаз. Зачем же тревожить Гаюса почём зря? — Мне хоть не ври, — горько вздохнув, покачал головой старый лекарь. — Нужно выяснить, что это было. Подобное не случается просто так и не уходит бесследно. Если это колдовство… — Гаюс, я здоров, — перебил его мятежный поток мыслей Мерлин своей плотиной беспечности, уже бодренько вставая с облюбованной кровати и оставляя лекаря изумляться недалёкости своего желторотого подопечного, у которого в ходе нравоучительных бесед на ответственные темы, верно, вместо головы вырастала тыква и страшно давила на черепной коробок, отвечавший за мышление. — Видишь, руки-ноги на месте, всё позади. Я полагаю, это могло быть колдовство, но я его поборол. Нет причин волноваться. Гаюс постарался даровать юному волшебнику глас разума, но стучать в его черепную коробку оказалось довольно непростым занятием — всё равно что встать на стул и вслепую приняться бить по шустрым мышам кочергой. — Ты слишком легкомысленен и весёл для человека, чудом не оказавшегося на том свете. — Вот потому я и так весёл, Гаюс! — всплеснул руками юноша в сердцах, возмущённо, вынудив Гаюса притихнуть и закрыть рот. — Пожалуйста, перестань искать во всём сакральный смысл. Я уверен, всё со мной будет в порядке, и вскоре наладится. А пока, если ты не возражаешь, я немного отдохну. — Мерлин… О нет, старый лекарь бы возразил, но равнодушный юный волшебник уже развернулся к нему спиной и поспешно удалился в свою комнатёнку, всё ещё чувствуя лёгкое недомогание и необузданное, клокочущее чувство в груди и слово в самом сердце — которое было не забыть и ни вынуть. * Неугомонность и упрямство, пожалуй, и сближали Мерлина с его принцем — которые были и даром, и проклятьем — потому как уже спустя день юноша яро высказывал своё недовольство о настаиваниях Гаюса взять ещё один выходной, дабы поправиться и выяснить причину недуга, и в конечном счёте очертя голову рванул к своему господину, чистить доспехи за милую душу. С собой Мерлин до побега захватил сумку, куда наспех сложил баночки с жидкостями для уборки, — и где всё ещё лежал загадочный венец, — а по пути к покоям принца вновь пустил в свою голову мысль о краденой диадеме. Она излучала странное спокойствие и между тем волновала его очарованное всем волшебным существо. Древняя, словно старая религия, и мудрая, словно сама суть мироздания. Сейчас, спрятавшись за дверями оружейной, перебирая диадему, словно цветочный венок, в руках, Мерлин как никогда ощущал её тревожащее душу величие, и странную, нерушимую близость — и с ужасом, и головной болью обнаружил, что не может оторвать от неё взора. А после того, что с ним случилось и что его, возможно, по его же вине, чуть не погубило, он задумался о словах Гаюса, которые теперь обрели ореол истины. Порой Мерлин поступал необдуманно, но признавал глупость совершённого лишь после выказанного им упрямства. Юному магу стало совестно. Он держал заколдованную вещицу в своей сумке — и, быть может, именно она так на него повлияла. Конечно же, и Артур с распростёртыми объятьями своего слугу не встретил, но увидел его пылкое рвение трудиться и здоровый румянец на щеках и убедил себя в том, что тот совершенно здоров и, пожалуй, в своём уме. — Ты уверен, что сможешь работать в полную силу? — с сомнением и лёгким смешком переспросил Артур, пока Мерлин держал кувшин и иногда подливал ему воды в кубок. — Ты только вчера был при смерти. — Я в полном порядке, — и со слабой улыбкой развернулся к окну, озарённому первыми лучами летнего солнца, наслаждаясь нетронутой тишиной июньского дня. — Что у тебя на спине? — неожиданно спросил принц, заметив меж его нежных лопаток проглядывающие через ткань рубахи два маленьких отростка. Мерлин в непонятках нахмурился, завёл руку назад и неуклюже пощупал свою спину, чуть не дотягиваясь до лопаток, но ничего не ощутил. — Где? — Между лопаток, — подсказал юный принц, с тихим испугом роняя ложку, и кончики пальцев мага с любопытством скользнули ниже, коснувшись одного округлого отростка, словно вросшего в кожу, и вслед второго, обводя его, смакуя ощущения и немного подрагивая. — Боже мой, что это такое? — изумлённо хлопая ресницами, пролепетал юный чародей, продолжая суетливо щупать свою спину. Он явственно чувствовал через ткань рваные, шероховатые края, лёгкое жжение на коже, словно его покусали луговые пчёлы, и непостижимо сладкий трепет от собственных же прикосновений. Артур поднялся и подошёл к юноше поближе, тихо, словно извиняясь за проявление беспокойства и непрошеный телесный контакт, попросил развернуться и снять рубашку, — и Мерлин неволью покорился. Никогда ему не доводилось оголяться перед своим господином. Нежные, ласковые пальцы смущённо прошлись по его обнажившейся спине — и принц, замерев, охнул. — У тебя тут… — он осторожно коснулся двух чешуйчатых отростков размеров в дюйм, аккурат в ямочке меж лопатками, и Мерлин вздрогнул, затрепетал в ответ на нежность — невыразимо жаркое наслаждение ласковой рекой стеклось куда-то в живот. — Как будто два… Нет, это какая-то чушь… — Перестань меня лапать и скажи прямо! Что там? — уже вспыхнул негодованием Мерлин, сам не сознавая, что именно вызвало такую бурную реакцию — чудное наслаждение или страх. — Как будто два обрубленных… крыла, — принц и сам сознал глупость своих слов и, нервно сглотнув, позволил себе последнее, изучающее, восхитительно тающее на коже прикосновение — на которое тёмно-бурые, гордо сложенные «крылья» тотчас же шевельнулись, встрепенулись, тоскливо потянувшись к его ладони. — Они… реагируют на прикосновения. У Мерлин загорелись щёки. — Крылья? — непонимающе вникнул в слова своего Артура он, опуская рубашку, — всё это звучало, как откровенная блажь и чушь, — и словно почувствовал слабый кивок принца. Он обернулся и со страшной бледностью стыдливо промолвил: — Мне нужно к Гаюсу. В перепуганном сердце Артура что-то всколыхнулось. — Что это может быть? — Не знаю. Но мне это не нравится, — юный маг закусил нижнюю губу и сглотнул, чувствуя дурноту. Не хватало ему ещё превратиться в какую-нибудь крылатую тварь. — Но это очень похоже на колдовство. Опрометью Мерлин схватил свою сумку с сияющей в ней драконьей диадемой, добежал до лечебницы, распахнул двери, на удивление мешавшего снадобья Гаюса, и взглянул на него с порога с примесью страха и смятения. — Мерлин? Тот же лишь молча вытянул из сумки зачарованный венец и, рассеянно опустив голову и плечи, положил на стол. — Я думаю, это и есть причина того, что со мной случилось, — высказался он на одном дыхании, загнанно и виновато, и старый лекарь со всей озадаченностью взглянул на волшебный артефакт, сведя переносицу. — Я должен был рассказать раньше. Я нашёл это в лесу, мне показалось, что диадема излучает какую-то магию. Меня к ней тянуло, и я взял её с собой, даже примерил на себя. Я знаю, это было опрометчивое решение, но… — Мерлин, сколько раз я тебе говорил быть предельно осторожным с предметами магии! — встрял старый лекарь, укоризненно, с неодобрением качая головой. — Прежде, чем взять подобную вещь, нужно сто раз подумать. Ты ведь знаешь, какие могут быть последствия! — Я знаю, но есть ещё кое-что… — выслушав возгласы нравоучений и укоров, промолвил юный Мерлин, ещё более кротко и пристыженно, — и, глубоко вздохнув, повернулся и стянул с себя рубаху, демонстрируя два трепещущих маленьких крылышка, выросших меж лопаток. — Это. Гаюс охнул и схватился за сердце. — Крылья… — трогая оба припухлых чешуйчатых бугорка цвета обугленной кожи, поражённо выдал он. Они чуть дёрнулись, опасливо потянувшись от изучающей кисти старика, будто защищаясь — чего не случались, когда их ласкал юный принц. — Святые боги, Мерлин, что же ты наделал… Когда это появилось? — Утром, — всхлипывая, словно от жалости и раскаяния о своей глупости и любознательности, прошептал юный волшебник. — Артур увидел их. Я не понимаю, как это произошло, — он повернулся одним плечом, пряча крылья, и, одухотворённый мрачной грустью, спросил, едва шевеля губами: — Что мне делать? Гаюс выровнял дыхание и, промокнув вспотевший лоб льняным платком, взял восхищающую своей красотою диадему и покрутил её в руках, ища письмена, — но больше всего его пытливый ум взволновал дракон, обвивавший вещицу золотым полумесяцем, словно оберегавший её — и, казалось, «горе тому, кто потревожит спокойную, затишную гладь её души». — Для начала нужно разобраться в том, что за колдовской сосуд ты потревожил, — пробормотал старый лекарь. — Эти крылья, что у тебя на спине, очень напоминают мне драконьи. Мерлин выпучил глаза и невольно, украдкой взглянул на очаровавшую его взор восхитительную диадему. — Драконьи? — Боюсь, Мерлин, ты потревожил чью-то спящую душу, — после недолгих раздумий вынес свой приговор Гаюс, снимая очки. — Я не уверен полностью, но, потревожив чей-то покой, ты мог навлечь на себя подобного рода заклятье. Признаться честно, я слышал о таком, но не думал, что это возможно. Надев диадему на себя, ты привязал к себе существо, обречённое на вечный сон в своём сосуде, и его душа вселилась в твоё тело. Мерлин знал, что здесь всё не так просто, каким оное кажется на первый непридирчивый взгляд: диадема, столь мирно и умиротворённо спрятанная в нежных ветвях плакучей ивы, должна была там и остаться. Он не имел права прикасаться к вещице, навлекать на себя и на неё опасность — потому что сразу же почувствовал в ней живую, ранимую душу, почувствовал сильную магию и тонкое, трудноразличимое предостережение в своей груди. Он также помнил, как, надев на себя диадему, сознал, что она пришлась ему впору — что заведомо показалось ему удивительным. — Но чью душу? — Возможно, человека, — нерешительно предположил лекарь, в надежде, что мыслит он в верном направлении. — Сильные колдуны, карая, могли облечь душу человека в какую-нибудь вещь, в качестве наказания, лишая тела. Ты потревожил страдающую душу, перенёс на себя её страдания и теперь расплачиваешься за содеянное. Мерлин робко, с обречённым вздохом коснулся своих покорно сложенных крыльев. — И в качестве наказания я… превращусь в дракона? — Такова цена любопытства, Мерлин, — безрадостно заключил Гаюс и ободряюще погладил своего юного ученика, — который уже счёл себя же самого непримиримым врагом, спешил себя корить, — не желая расстраивать ещё пуще, по плечу. — Пока не поздно, нам нужно как можно больше разузнать о диадеме, а иначе совершится непоправимое. Соберись, мой мальчик. А пока постарайся как можно меньше показываться на виду и прячь свои крылья. Мерлин неохотно качнул головой и вдруг вспомнил о принце — ведь тот уже всё знал, и не было смысла что-либо утаивать. — А как же Артур? — Я скажу, что ты приболел, — пообещал старый лекарь. — Не стоит ходить по замку в таком… состоянии. — Нет, нужно ему сказать, — упрямо настоял Мерлин, со всем своим пылом и прикрытой ею нежностью. — Я ему доверяю, к тому же, он знает о моей магии. Гаюс бессильно вздохнул — но, зная о беззаветной преданности юного чародея своему Принцу, противиться не стал. Изумительно, как Артур, прознав о магии, оставил голову своего расторопного слуги на плечах, а не опустил её на плаху! — Делай, как считаешь нужным, но будь предельно осторожен. — Знаю, — с грустной усмешкой отозвался юноша. — Но как же нам вернуть душу в её сосуд обратно? — Вполне возможно, что, покинув сосуд, душа больше не сможет в него вернуться. Но нужно испробовать все варианты, Мерлин, — вкрадчиво добавил старик, доставая кипу книг по волшебству — и юный чародей схватил на лету: лекаря ждёт бессонная ночь. — Все до единого. * Стояла безбрежная, беззвёздная, так и не даровавшая сна ночь. Стукнуло за полночь, за час, и лишь к рассветному часу к Мерлину явился голос. То не был голос Килгарры, нет, он шёл из глубины его сердца. Юный маг тотчас вспомнил слова Гаюса о том, что чья-то скованная заклятьем душа могла вселиться в его тело, ища пристанища, и прислушался. Душа умела говорить — но она словно говорила безмолвно, кротко, на пределе слышимости, и произнесённое ею можно было различить лишь своим же сердцем. Ведь она, обречённая на страдание душа, словно слилась воедино с мерлиновой. Две волшебные сущности, на одно сердце. Её тонкий, вкрадчивый, убаюкивающий, девичий — но, меж тем, им не являющийся — голосок не молил о помощи или спасении, он только робко, но с некоторой пытливой настойчивостью напоминал о себе, о своём имени, налаживая контакт, — «Эйсуза, я Эйсуза». Мерлин решился выяснить, чего она хочет, но Эйсуза промолчала; нечто в её манере себя вести задевало его чуткое сердце. Она не была девушкой, не была чем-то между — она была раненым, стенающим от тоски созданием, которому юноше, кажется, суждено было помочь. Эйсуза чего-то хотела от него — но помыслы существа, чистые то были или нет, от Мерлина были, к сожалению, скрыты. Слушая свои разрозненные чувства и мысли, Мерлин провалился в сладкую дрёму — его словно разморило — и с рассветом был разбужен старым лекарем, перебиравшим свои книги за дверцей и странным, но более ярким трепещущим чувством за спиной. Он спешно коснулся лопаток и со страхом ощутил, как от осторожного прикосновения распускаются большие драконьи крылья, прежде, нежно и робко льнув к его телу, будто привыкая и знакомясь, сжавшиеся на кровати. Любопытно, что скажет на то принц, если увидит сие чудо? — рассмеётся, верно; Мерлин преминул подавить в себе предвосхищённое пылающее желание, чтобы Артур коснулся их ещё раз, ласкал ладонью любовным жестом, пока те робеют, складываются за спиной, восхитительно трепещут и неустанно следуют за рукой. То было безмерно стыдно — он счёл себя неописуемым идиотом, в придачу с извращёнными желаниями, и навек отказался признаваться и приближаться к принцу даже на дюйм. — Гаюс! — коротко позвал его Мерлин, зардевшись от смущения, и чуть привстал; крылья, зашелестев, сонно расправились. Долго ждать не пришлось; старый лекарь караулил своего горе-подопечного всю ночь. Он распахнул дверь с улыбкой — и от неожиданности выронил кубок с водой. — Боги ты мои! — чуть не разразившись ругательствами, он схватился за сердце, рассеянно оглядывая два величавых драконьих крыла. — Это будет уже сложнее скрыть, — хмыкнул юный волшебник обречённо, но смеху тут места не было. — Я умоляю тебя, не впускай Артура, не хочу снова стать предметом его насмешек. Покачав головой в своей привычной манере, старик присел рядом с юношей на кровати. — Я не нашёл ничего определённого в древних хрониках. В большинстве случаев превращение в волшебное существо, а именно, в дракона, — либо своего рода наказание, либо священный обряд. Во втором случае он проводится намеренно, на высоком холме, в день летнего солнцестояния. Но как связать это с душой, заключённой в сосуд, я искренне не понимаю. Мне кажется, мы напали на ложный след. — Я слышал голос ночью, — наконец произнёс Мерлин, в надежде, что он чувствует правильно, — и то, что он сознал в гуще сумерек, — чистая истина. — Голос? — переспросил он несмело. — Значит, ты говорил с человеческой душой? — То был не человек, Гаюс, — он вскинул голову, с вкрадчивым, загадочным взором. Он вновь почувствовал всем своим сердцем, всей душой ту беззаветно-добрую сущность у себя внутри, и даже не как повелитель драконов, понял, что-то было не человеческое создание, а волшебное. — Она — дракон. — Дракон? — Эйсуза, — быстро уточнил Мерлин, — её имя — Эйсуза. Я говорил с ней, но она довольно молчалива. Порой я слышу её, но это длится недолго. Я чувствую, как она страдает, как несчастна, Гаюс, но я также чувствую, что она стала частью моей души. Её драконья сущность — во мне. Не знаю, что нужно Эйсузе, но она сильно меняет меня. Юноша чувствовал, что его душа ныне разделена надвое — на человеческую, мягкотелую и податливую, и драконью, храбрую и восхищающе, пламенно-страстную; многие желания, прежде ему неведомые, захлёстывали его с головою. Взять даже любовь к принцу: жившее в смирении с неразделённостью нежных чувств, обездоленное любовью сердце ощущалось теперь порывистым, горячим, — готовым жадно бороться за чувства. А желания — становились всё откровеннее и зрелее. — До тех пор, пока Эйсуза в тебе, она будет хотеть облечь свою душу в тело. Если это вовремя не остановить, ты станешь драконом, и она полностью овладет тобой, Мерлин, — предостерёг его Гаюс. — Этого нельзя допустить. Тут всё и встало на свои места. — Значит, вот, чего она хочет — живой сосуд? — Да, Мерлин, — с некоторым прискорбием заключил лекарь. — Драконы желают возрождения их рода, они мудрые и великодушные существа, но всё же хитрые. Дракон, что в тебе, последний в своём роде после Килгарры. Я не знаю, кто и зачем заключил драконью душу в сосуд, но этот человек явно желал возродить их благородный род. — Но я же повелитель драконов, как я могу стать одним из них? — всколыхнулся Мерлин, и нечто в его сердце, его жадная драконья часть, возмутилась, и восхищающей силы крылья задрожали в некоторым нетерпении; унять дрожь было непросто. — Может, мне нужно призвать свою силу и с её помощью вернуть душу дракона обратно в сосуд? — Сложность как раз в том, что сейчас твоя душа наполовину драконья. Пусть Эйсуза ещё и не владеет тобой полностью, ты не можешь командовать ей, сейчас вы — ровня друг другу. Она не покорится твоей воле, пусть ты и можешь немного её подавлять, — на этой ноте Гаюс грустно вздохнул, и с ещё бо́льшей, чем некогда, печалью взял своего юного ученика за руку. — Я понимаю, Мерлин, что это тяжело, но единственный путь, который я вижу, — убить дракона в тебе. Иначе ты превратишься в неё и не исполнишь своё предназначение. Мерлин отшатнулся от него, судорожно мотая головой. — Нет, ни за что! — воскликнул он негодующе, чувствуя, как нечто хрупкое ломается в душе. — Я не хочу и не стану брать на себя ответственность за уничтожение драконьего рода. Я — повелитель драконов, мой долг защищать их. Должен быть другой выход! То было всё равно что взять хрупкое сердце прекрасного существа, силой сжать в руке и безжалостно превратить его в прах — о нет, Мерлин был совершенно не готов на столь отчаянные, жестокие меры! — Мерлин… — взмолился старый лекарь, но юный волшебник лишь отстранённо отвёл задумчивый взгляд на стену и потёр лоб, ясно чувствуя, как крылья столь же потерянно, сиротливо льнут к его телу. — Гаюс, прошу, оставь меня. * Удивительно, но уже в следующее новолуние, — а, как завещал Гаюс, в каждую триаду новолуния, то есть три его дня, юноше было суждено всё больше и больше обретать драконьи черты, — у Мерлина появился мощный, непослушный — казавшийся ему неимоверно уродливым, — вороного цвета хвост, едва помещавшийся на кровати. Но ещё труднее было даже не принять свою драконью сущность и безмолвное молчание Эйсузы — а избегать принца Артура, который, что ни день, являлся в покои и любопытствовал о самочувствии своего ненаглядного юного слуги. Мерлину было неимоверно стыдно за свои «чудесные» драконьи черты, да и он желал побыть наедине и всё обдумать. Вот только принц был упрям, и упрямством своим довёл старого лекаря, который всеми усилиями не пускал его в комнату своего подопечного, до белой горячки и покорного: «Хорошо, только быстро», — и тем же днём мерлинова дверца чутко услышала зов Артура. Не успел Мерлин и рта открыть, как принц без разрешения вошёл и вместе со своим излюбленным слугой с розовым румянцем на щеках узрел большие, сложенные за его спиной драконьи крылья и мило, очаровательным движением свитый на постели хвост. Юный волшебник ожидал всего — по большей части, издёвок или усмешки, но на деле его опечаленный взор порадовала улыбка. — Гаюс мне всё рассказал, — пожал плечами Артур и бесшумно прикрыл дверь. Его низкий голос слегка дрожал. — Я могу чем-то помочь?.. — Буду рад, если ты сможешь волшебным образом вернуть мне нормальное обличье, — усмехнулся Мерлин, невольно сетуя на свою участь. Он слегка встревожился, когда его господин прошёл вглубь комнатки — хвост тут же взволнованно затрепетал, а прежде молчавшая Эйсуза, орудующая его душой, очаровывала его своим желанием приблизить принца ещё на несколько дюймов. — К сожалению, этого я сделать не могу. Но я бы очень хотел, — заискивающе улыбнувшись, промолвил он, — чтобы ты вернулся. В моих покоях кавардак, а убирать некому. Мерлин улыбнулся на нежность, умело смешанную с обычной гордостью. — Гаюс говорил, что, как только кончатся дни новолуния и луна начнёт увеличиваться, я приниму более-менее приятный глазу облик, — глаза юного мага загрустели. — Я думал, будет лучше, если ты не станешь меня навещать, потому что я выгляжу просто нелепо. — Что ты вообще говоришь? — спросил Артур в сердцах, словно в купели недоумения. — Мерлин, неужели ты думаешь, что это, — он обвёл глазами его новые черты, которые столь же горячо любил, сколько и привычные ему, — как-то меняет тебя? — Я становлюсь драконом, Артур. Эти крылья, хвост… Я превращаюсь в другое существо каждое новолуние и, — он вздрогнул, — мне страшно. Если это не остановить, моя душа сгорит вместе с драконьей, и я даже не доживу до Самайна. «Не доживёт до Самайна», — у Артура тут же замерло сердце; если его не спасти, то уже в день летнего солнцестояния душа юного мага окажется меж жизнью и смертью, и мир душ её заберёт. — Но это всё ещё ты, — не терял надежды он. — Иногда мне кажется, что это не я. Иногда мне кажется, что весь я — Эйсуза, которая от меня оставила одного лишь тело. Хотя и его тоже вскоре заберёт. Его крылья злобно взметнулись. Всё явственнее с каждым часом он чувствовал, как воля его собственной души слабеет, стихает, и как её место занимает драконья — он порою мог ощущать тот непокорный жар, который было нелегко выдержать, жар, пожирающий обуглевшее сердце. — Мерлин, мы найдём выход. Я обещаю, — резко оборвал его юный принц, вызвав тем ласковым обращением у юного чародея, против воли, нежную улыбку. — А теперь сотри с лица это глупое выражение и соберись. Завтра жду в своих покоях на рассвете, — и вышел из комнатки, оставляя Мерлина наедине со своими мыслями, менее мрачными, нежели обычно. * Честно признаться, Мерлин ждал грядущего дня, как рождения Христова, потому что именно в тот день суждено было исчезнуть, пусть и на время, его драконьим чертам — и можно было занаслаждаться обществом Артура всласть. И то оказалось чистой правдой: восхищающих размеров крылья на рассвете вновь превратились в два незаметно затаённых под рубахой отростка, сиротливо свернувшись меж лопаток, а недоразумение в образе хвоста и вовсе ушло. Мерлин спустился к завтраку, где его уже ждал Гаюс с довольно утешительными новостями и сдержанной улыбкой — на вернувшийся после новолунных чудес облик своего юного ученика. — Я полагаю, — он поставил перед ним тарелку с кашей и в задумчивости сел рядышком, — есть ещё один способ, который не включает убийство Эйсузы. Вчера я послал весточку друидам, а затем тайно встретился с одним из их предводителей. Мерлин сразу же вскинул голову. — Правда? — Но есть большой риск, что всё закончится плачевно, и мы не успеем, — остерёг его старый лекарь, но юный волшебник внимал ему столь жадно, что он лишь неволью продолжил: — В день летнего солнцестояния, Ман Саури, ткань мироздания, грань между жизнью и смертью, практически так же тонка, как и в Самайн. Боги в этот день милостивы и щедры и, если нам провести ритуал, они могут принять душу и заключить её обратно в её сосуд, в диадему. На душу юноши легло кой-какое благоговейное облегчение — но Гаюс говорил осторожно, украдкой, ведь не могло быть всё столь до-смешного просто. — В чём заключается опасность ритуала? — с опаской уточнил он, почти снисходя на шёпот. — Для начала, до Ман Саури ещё чуть меньше двух недель, и мы не знаем, когда дракон полностью тобой завладеет. Если не успеем, твоя душа сгорит, и ты сам себя уничтожишь, — дрогнувшим голосом добавил Гаюс. — Но есть ещё одна вещь. Во время ритуала, на грани душевной гибели, тебе нужно будет воззвать Эйсузу как повелитель драконов, но я не до конца уверен, что ты справишься. Древняя религия говорит о некоем ритуале и может его потребовать. Это ритуал... слияния двух душ. — Слияния чьих душ? — не понял Мерлин и перепуганно захлопал глазами, ожидая худшего. Гаюс чуть покраснел и приглушённо произнёс: — Души Артура и твоей. О Боже! — у юного волшебника затрепетало и забилось чаще сердце. Из древних книг он вычитал нечто чарующе загадочное, имевшее название «венчание двух душ», проводившееся лишь в Ман Саури, но даже и не подумал, что это может быть применимо к нему и принцу. Какие глупости, какая чепуха! — К–каким образом? — боязливо, заливаясь страшнейшим румянцем, полюбопытствовал юноша — ибо его голова отказывалась предоставлять хотя бы приблизительную догадку о некоем венчании душ. — Придёт время и узнаешь. — И как это понимать? — слабо вознегодовал Мерлин, ожив, но его лихорадочно оживший взгляд был грустен. — Артур… Артур не испытывает ко мне никаких чувств. И почему он? Гаюс усмехнулся, с лукавством — о, он был уже стар и немощен, но глаз его был всё ещё зорок. — Он — Король будущего и грядущего. Его душа в сочетании с твоей сильна, как и связь между вами, — мудро изрёк он, сгущая нежную румяность на заалевших скулах своего юного ученика до немыслимости. — И с чего ты взял, что Артур ничего не испытывает к тебе? Не пойми меня неправильно, но я видел достаточно, чтобы утверждать об обратном. В это Мерлину, конечно же, было сложно поверить. Он был твёрдо уверен в том, что лекарь лишь пытается сгладить его любовную тоску заверениями в ответных чувствах. А мысль о беседе с принцем — которая включает подобные откровения «о слиянии душ» — и вовсе заставляла его краснеть, как маков цвет. — Он на это не согласиться, о–о нет, — он судорожно мотал головой, словно в надежде, что та укатится с плеч и никогда не вернётся; ну, или чтобы унять жар. — Я даже не собираюсь говорить с ним о подобном! Я—я даже сейчас говорю с трудом. Но ведь, если не согласится, думалось Мерлину, — ему придётся пойти на убийство Эйсузы, а значит, и всего драконьего рода. И перспектива «краснения» и жгучего стыда перед принцем претила юноше даже больше, нежели то страшное, лютое деяние. — У тебя ещё есть время на раздумья. — Гаюс, ты моей смерти хочешь? — застонал Мерлин жалобно и обречённо уронил голову на ладони. Он полежал так чуток, страдальчески вздыхая и канюча о своей горькой судьбе, и нежданно-негаданно спохватился — ведь принц, верно, уже во всеоружии ждёт его в своих покоях. * Весь день Мерлин провёл на побегушках Артура — тот, верно, затеял отвлечь его от встревоженных треволнений сердца чисткой конюшен, стиркой белья и тренировками до зари, за что юноша был ему втайне благодарен и признателен, пусть и чуть-чуть неприятно удивлён. Принц мог быть тем ещё бесчувственным болваном, но, стоило его сердцу смягчиться, разнежиться, как нахождение подле него чудилось сущим наслаждением. Мерлин старательно не думал о слиянии их душ, потому что эти бесстыдные, розовевшие крошечными пятнышками на шее мысли порядком трепали его душу, нервы и ум — и вынуждали маленькие кротко сложенные драконьи крылья меж лопаток возбуждённо шелестеть, словно шептаясь, о кожу. После тренировки Мерлин, как и всегда, освобождал принца от тяжести латных доспехов, покуда тот заливал в его внимающие, — даже лютую чепуху, — уши сладострастные речи о том, как умело он владеет своим мечом и какие манёвры в порывах способно проделывать его молодое тело. —… И ты можешь себе представить, мне действительно пришлось ему поддаться и нарушить обещание, дабы не обидеть, потому что… — щебетал Артур без умолку, уже оставаясь в одной рубахе и нательных штанах — а юный волшебник осоловело кивал и отвлечённо игрался с пуговицей его воротника. — Мерлин, ты вообще меня слушаешь? К сожалению, дрожащие пальцы юного мага с несчастной пуговицей не справились. — А? — он вскинул рассеянно-сонный взгляд из-под пушистых ресниц, очаровавший восторженного принца до кончиков ушей. — Да, да, сир. — Незаметно, — усмехнулся Артур, словно подначивая, почувствовав унылые нотки в его бесстрастном, затухшем голосе — о, как же он желал, чтобы лицо юноши живо расцвело вновь сейчас. — Не хочешь поделиться? Опущенные уголки губ Мерлина затрепетали в своём нежном отклике и скромном обаянии. — Чем, своей печалью? О, опечаленное, поникшее лицо, тонко намекающее, уповающее на мягкое, всесердечное утешение и сочувствие, юного чародея было создано для того, чтобы его целовать — но Артур не претворил свои благородные намерения в жизнь. — Я же вижу, что тебе что-то тревожит. — От вас ничего не скроешь, — протянул Мерлин задорно, одушевлённый небывалой проницательностью юного принца, и с невинным видом опустил свои бархатные ладони к ремню — но Артур бойко перехватил его кисть, будто стеснённый отважным прикосновением. — Будешь спать в ремне? Мерлин-проказник вновь настойчиво потянулся к ремню, но натолкнулся на жалящий, насупленный взгляд и скрещенные на груди руки, — и передумал своевольничать. — Не отстану, пока не скажешь. — Не думаю, что тебе это понравится, — на милость сдаваясь юному принцу, расплылся он в виноватой улыбке. — Говори. Он потёр завлечённые зарёй горящие щёки, чтобы остудить живость чувств, — о, что за чудо! — и принялся вещать, торопливо, прикусывая язык, потупляя бегающие глаза, забавно жестикулируя, смешно запинаясь и в пылающем отчаянии ускоряясь на злопыхающим «слиянии душ», с чувством, как приятно шевелятся драконьи крылья и как переливается в них лихорадочное смятение. Конечно, Мерлин утаил свои чувства и некоторые щепетильные детали, но суть передал наиболее приемлемым образом. В конце концов, он и сам мало что знал об этом ритуале. А лицо Артура между тем стало напоминать безмолвное полотно, то бледнеющее, то алеющее — в зависимости от красок речи и завораживающих спешливых движений мерлиновых губ. Сказать, что он был смущён, растерян и будто бы обезглавлен — ничего не сказать. Но принц твёрдо принял решение сохранять самообладание и держаться, поскольку от его слова зависела сама судьба юного мага — которого он, бог весть как, горячо полюбил. Труднее всего было признать эти чувства, облечь в зримые слова. —…И я не знаю, как мне поступить, — уже выдохшись, завершил свою тираду Мерлин и умоляюще посмотрел на своего Артура. — Я пойму, если вы откажетесь. Я даже не имею никакого права требовать, вы — принц, а я лишь слуга, чья жизнь неважна. Но, тем не менее, говорю… — Мерлин, Мерлин, притормози, — успокаивающе сказал принц, — и расскажи подробнее, что это за ритуал. — Я сам не знаю, Гаюс сказал, что поведает позже. Артур покачал головой. — Тогда угомонись, сними мой ремень и ложись спать. Завтра всё решим, — с лёгким сердцем промолвил он и позволил ныне уверенным, спокойным рукам Мерлина закончить своё щепетильное дело, — но мог бы позволить и бо́льшее. Напоследок Артур по обычаю попросил своего слугу остаться у дверей покоев, если что-то понадобится, и то добродушное обещание, от всей души, которое юноша произнёс, тихо, одними губами, растопило его сердце: «Конечно, я останусь с вами до рассвета». * До восхода солнца было не рукой подать — стояла глухая полночь. Зарево, в своей обычной манере нежно-розовой озёрной пеной расплёскиваясь под дверцей из покоев принца, не окутывало его сиротливо прижатые к груди ноги, — о, нет — но юного волшебника разбудило знакомое болезненное чувство и трепет — у него вновь вырастали крылья и хвост. О Боже, к нему возвращалась драконья сущность! Но как так, триада новолуния же кончилась? — подумал Мерлин взволнованно и, страшась быть замеченным стражей, спросонья поднялся и шустро проскользнул обратно в покои — лучше пусть его увидит Артур. Эйсуза в его душе, казалось, заполняла, глотая свой извилистый хвост, всё его сердце, — неустанно сжигая, повелевая, забирая всю волю под свою опеку. Неустойчиво держась за стену, юный маг до крови кусал бледнеющие губы, чтобы против воли не вскрикнуть от боли, и, безвольно спустившись на пол, почувствовал, как меж лопаток, через рубаху, безжалостно прорываются чарующие взор крылья; но утешать себя было поздно — принц уже зашевелился в постели и распахнул глаза. — Мерлин? — хриплым голосом окликнул его он и спешным движением скинул одеяло — увидев, как в сумеречной гуще юный чародей, кривясь, тяжело дыша, преклоняя колени, обращается в дракона. — Мерлин! Заходясь в полушёпоте: «Прошу, Артур, не подходи…» — юноша предостерегающе выставил руку перед собой и, лишь когда к нему вернулся хвост, и извернувшаяся душа вспыхнула, зажглась, начал понемногу приходить в себя, исцеляться. Юный принц очертя голову подбежал к нему, заботливо подхватил под мышками и усадил на постель, пристроив и мощный, трепещущий, в неподдельном восхищении ластившийся к его телу хвост. В своей излюбленной нежности он пощупал бледный лоб ладонью. — Слышишь меня? — ещё завлечённый жаркой дымкой марева, чутко услышал Мерлин, и ощутил на своём плече родные сильные руки. — Да–да, я, к большому сожалению, не оглох, — он пролепетал, чуть тоскливо улыбнувшись. У него в безмятежном, драконьем сердце всё всколыхнулось, и ту беззаветную страсть, жар и очарование касающегося его принца, стало всё труднее утаивать, она рвалась наружу, словно непослушный зверь, истосковавшийся по нежности, и голодала. — Чудно, — усмехнулся принц, но на сочувствующем лице его расцветала тревога. — У тебя вся рубаха порвалась. — Да ну её к чёрту, — отмахнулся юноша, уж никак не ожидая, что настойчивые руки Артура метнутся её снимать, с любопытным: «Вот именно, поднимай руки» — и, узрев открытое неповиновение и скрещенные на груди руки, примутся воодушевлённо обнажать, скользя тонкой тканью вверх по животу. — Побудешь в моих покоях до утра, пока стражники не разойдутся, а потом я тебя выведу, — заявил принц, исподволь, неволью поглядывая на полуобнажённого юношу. — Почему это произошло? Гаюс же сказал… Мерлин горько вздохнул. — Похоже, он ошибся. Заклятье очень сильное, и я с ним не справляюсь. Поэтому теперь я обречён превращаться не только в новолуние. — Ты что-то говорил про слияние душ… — начал было принц робко, почувствовав, как нечто в его груди при мысли о слиянии их душ жарко трепещет. — Если это спасёт тебя, я готов. — Артур, я не… — Мерлин прощебетал смятённо, замешкавшись. — Ты вовсе не обязан этого делать. — Нет, обязан, — юный Артур слегка свёл мужественные брови с суровостью и покачал головой, в то время как уголки его губ подрагивали, норовясь расплыться в улыбке и раскрыть свои зарождающиеся в душе намерения. — Обязан потому, что не могу потерять человека, которого люблю. — Артур… Принц углядел в забывшихся глазах юноши небольшое изумление и смущение, которое ничуть не оставили его равнодушным, — и о! — как Мерлин зримо напрягся, как внешне разрумянился изгиб его шеи, чарующе нежной черточкой сливающийся с чудно-округлым плечом, на чьей коже назревали обескураживающие розовые пятнышки от укуса стеснения. И как же беззаветно двигались его пухлые губы, выражавшие всю безмятежную прелесть мира, когда принц, не сдержавшись, самую малость прочертил нежную линию большим пальцем по его подбородку, собравшему все его напряжение, чаяния и драконий пыл. В пленении волнующего прикосновения юный чародей словно очнулся ото сна, которым жил доселе, и охнул, потому что сила, которую подарила ему эта нежность была — волшебной. Эйсуза в его душе трепетала, и он на миг почувствовал себя её частью, частью того волшебного создания, которое разжигало в нём небывалую страсть. Быть может, то обуревавшее его острое блаженство ощущалось блаженством ещё и потому, что прежде его телу не были известны бо́льшие прелести, нежели касание собственных рук. И Артур как будто выведал, подсмотрел, чего больше всего на свете хотелось этому взбалмошному юноше — и на этой ноте он позволил кончикам пальцев коснуться покусанной верхней губы. Лёгким, медленным движением он потянул подушечки вниз, минуя расщелинку, чтобы обвести пухлую нижнюю и, вероятно, самую сладкую на вкус, губу, созерцая расцветающие в мгновение ока на щёках волшебника розы и ощущая на пальцах шаловливое дыхание — щекотный, рваный выдох: «Артур». Ладонь принца осторожно прошлась по его коленке и, отважившись штурмом ласковых прикосновений снискать желаемое, огладила его открывшееся бедро с медлительной нежностью — и хвост Мерлина, в сладострастном, просительном жесте нетерпеливо дёрнулся, приходя в тихое волнение; Артур на то лишь улыбнулся. — Что же ты делаешь, боже… — дивно замурчав от наслаждения, вышептал юный волшебник и, взяв увлёкшегося его бедром Артура за подбородок, одним неутешным вздохом, одним рывком, словно порывом ретивого южного ветра, с жадностью нашёл его губы своими. Хватая за крепкие, атлетические плечи, с неутихающим, бурлящим в самой душе стремлением слиться воедино — словно в попытке сцеловать с этих губ всё, без остатка, и принадлежать им, и более ни с кем не делить их божественную сладость. Очевидно, Артур не ждал такого напора — когда его возлюбленный очаровательно вертел головой, словно норовясь зацеловать любимые губы под каждым чудесным углом, отстраняясь лишь за тем, чтобы вовлечь в поцелуй ещё слаще, ещё глубже, — и просто не успевал отвечать. О, Мерлин был прелестным, созданным для поцелуев и ласк. Порой он даже приподнимался на коленях, чтобы чуть нависнуть над Артуром, ощутимо нажимая на его крепкие плечи и, нежной дорожкой по груди, легко порхая руками к бокам. Кажется, он чувствовал больше, чувствовал так много, что сам изумлялся своей небывалой раскрепощённости, выражал невыразимое — и, как податливый воск, таял в любовном кольце сильных Пендрагоновых рук. Мерлин был готов сжечь себя тысячу раз, сгореть с драконьей душой перед Самайном — но прежде, прежде желал отдать всего себя Артуру, вручить ему своё хрупкое, верное сердце, ладонь в ладонь, и свои губы, и щёки, и, если захочет, бёдра и даже уши — но меж тем не желал покидать его никогда. Юноша вжался в него бёдрами крепче, ближе, чуть ли не роняя на постель, ловя себя на мысли, что Эйсуза требует бо́льшего. Если слияние их губ было столь огромным наслаждением, то каким неземным очарованием запестрит перед ним слияние душ? — Мерлин, — дыша в его губы, лаская своим языком его мягкое нёбо до восторженного исступления, и давя на обнажённые, налитые, робко расправленные плечи, оглаживая стыдливо опущенные крылья, звал его принц и словно падал ничком в свои же разнузданные чувства. — Мерлин, постой… Мерлин же, всё без устали ловя на лету его непокорные губы, вскинул подбородок и безгрешно, словно забывшись в сладостном полусне, потёрся носом о его щетинистую щёку. — Что не так? — Мы перебудим весь замок, — улыбнулся юный король, вплетая пальцы в его ворох мягких волос и играясь с кудряшками на затылке. Мерлин, с распухшими губами, недовольно свёл брови, взял его кисть и, прикрыв веки, блаженно перецеловал, пересчитал все пальцы. — Идиот. — О, это всё Эйсуза, я не могу её контролировать, — пустил в ход он свои хитросплетённые отговорки и, под предлогом очередного помутнения рассудка и сердца, оперевшись на руки, чуть привстал, коротко поцеловал его в плечо и, не стерпев влечение, порхнул губами по точёной ключице. — Ты и вправду готов пойти на это слияние душ ради меня? Артур пожал плечами, которые старательно, с превеликим усердием и прилежностью выцеловывал Мерлин, пленённый его жертвенностью. Он знать не знал, что подстерегает его в тот роковой день летнего солнцестояния, но набравшееся бравой храбрости сердце у него щемило страшно — и не за свою жизнь. Каждый ветреный поцелуй Мерлина отдавался в нём гулом потешного сердца. Нет, он бы ни за что не позволил этому сердцу перестать биться. Он был готов спасти его даже ценой своей жизни. — Это единственный способ спасти тебя, Мерлин, — едва ворочая языком, глухо отозвался Артур и в порыве необыкновенного волнения поймал его заалевшие щёки ладонями, ближе, ближе утягивая к себе, но не целуя. — Я не позволю тебе умереть, слышишь меня? С этого дня твоя душа в моих руках. Юный маг слабо, сдавленно кивнул, дрожа в ответ на чудное касание, диву даваясь его подчёркнутой жертвенности. — Венчание душ звучит как «свадьба», не так ли? — попытался он пошутить, спасая от угнетавшей их печали, и уловил в тёплых сумерках смех. — Тогда я тем более не против. И, нежно потрепав его мечущиеся, припадающие к его рукам, трусливо и скромно лепечущие крылья, торопливо утянул его, смятённого, за собой на спину в сладкий поцелуй. * На рассвете, когда стражники ушли со своего поста на покой, принц разбудил своего сладко и отрадно спящего Мерлина, свернувшегося драконьим калачиком на постели в розовом свете утренней зари, упоённой ладонью погладив по скуластой щеке. Но он, разумеется, не устоял и смыл все остатки животворящего сна двумя или тремя поцелуями в обворожительно оттопыренное ушко — под второе юноша подложил ладонь, мирно сопя — которое тотчас смешно задёргалось. Распустившиеся после сна глаза юного мага принялись любя разглядывать Артура, губы мурчали стеснительное «привет», а что уж говорить о мощном хвосте — занимавшем четверть кровати, — то он, словно живя отдельной жизнью, с сонным любопытством закрутился, ища прикосновений заветной ладони. Артур умилительно улыбнулся и погладил его просящийся чешуйчатый хвост, рождая на похорошевших мерлиновых губах полурасцвётший, сдержанный стон. — Не трогай, — шутливо-сердито насупив переносицу, пробурчал юный волшебник — хотя кусал губы не от сердитости, а от замечательного наслаждения. Артур, конечно же, не послушался и провёл пальцами медлительной лаской до самого кончика. Мерлин, уже приподнявшийся на локтях, бессильно рухнул обратно. — Он не–ах, боже… Ты болван, знаешь об этом? Артур расплылся в самодовольной, лукавой улыбке и продолжил утолять своё любопытство — ему становилось безбожно интересно, что же такого было в драконьем хвосте, вызывающего столь бурную реакцию. Вероятно, своеобразная эрогенная зона? — Почему так? — спросил принц невинно, раззадоривающе, полубоком наблюдая за трепещущими серо-белёсыми мерлиновыми ресницами, прикрывающими веки — и тихо восхищаясь глубоким, прерывающимися меж чувственными ласками вздохам. — Почему ты болван или почему мой хвост так на тебя реагирует? — даже не пытаясь остановить упрямого, дразнящего его Артура, вспыхнул Мерлин горячо. — Конечно, второе. Хотя за первое бы тебя в колодки. — Наверное, там—ах, боже, перестань! — много нервных окончаний. — Не перестану. И, когда юный принц перепорхнул в его ноги и начал безмолвно целовать колени и прелестные бёдра, его вторая душа Эйсуза, проснулась и подчинила своей воле — и её драконья страсть, за ночь выросшая втрое, нашла отклик в Мерлине. Он был столь сильно возбуждён и полон сжигающего его душу в пепел пыла, что застрашился своей магии, забурливший глубоко в сердце и свёл раскрытые колени, — а ведь принц того не знал и намеренно дразнил. — Артур… Артур, если ты не прекратишь, я не смогу остановиться. В его голосе заютился страх — и Артур, перепугавшись, остановился и сел подле юноши. — Что такое? — Я думаю, чем больше ты это делаешь, тем сильнее проявляется моя драконья сущность, — быстро пробормотал Мерлин, смущённо потирая щёки в своей излюбленной манере. — Эйсуза питается этой страстью, а ты её поощряешь. Драконы — очень порывистые и настойчивые существа, они не остановятся перед достигнутым. То, что ты делаешь, может меня погубить. Артур опустил голову, словно пристыженно, сиюминутно пожалев о своей опрометчивости. — Эйсуза говорила с тобой? — Я могу чувствовать её желания, — лёгкая улыбка коснулась его губ. — Мне не обязательно с ней говорить, чтобы понять, чего ей нужно. — Значит, — протянул принц вкрадчиво, с нотками тихого разочарования, — хвост и крылья больше не трогать? Мерлин легонько стукнул его по голове, но вслед за тем, удобно сложив колени на смятой постели, — чтобы не помешал проказливый хвост — уже вовсю приникал к его губам своими, крошечными прикосновениями, и ещё долго, лаская нижнюю увлечённо, всласть, не отказывал себе в поцелуях. — Дурак, — шепнул он с нежной улыбкой, на печаль Артуру, поднялся с кровати, кой-как надел свою рваную рубаху и бросил напоследок: — Мне нужно к Гаюсу, пока не поздно. Скоро замок проснётся. * Зацелованный, растрёпанный и совершенно осчастливленный, с блуждающей на губах улыбкой, опасливо оглядываясь по сторонам, чтобы не быть пойманным стражей, юноша вернулся к Гаюсу. Мерлин был полон намерения рьяно выпытать у старого лекаря как можно больше о ритуале венчания душ, который надлежало провести в полдень в Ман Саури — и который внушал сердцу благоговейный трепет, в частности, от незнания, — чтобы удержать свою душу от неминуемой гибели. — Мерлин! — отрадно воскликнул Гаюс, но его лицо при виде вернувшихся крыльев и хвоста тут же увяло и осунулось. Он придержался за деревянную столешницу, почувствовав прилив дурноты. — Но сегодня… — Да, сегодня не новолуние, — поспешно перебил его юный чародей и взволнованно засеменил к кушетке, где Гаюс был занят очередным сонным снадобьем для поправившейся леди Морганы. — Я превратился сегодня ночью, в покоях Артура. Что это может значить? — Полагаю, времени у нас не так много, как нам думалось изначально. В день летнего солнцестояния ты, верно, уже можешь полностью обратиться в дракона. Поэтому, — Гаюс страдальчески вздохнул, — риск необычайно высок. Мы можем не успеть, Мерлин. Ты точно готов на такой риск? — Надеюсь, мы успеем, — твёрдо, пожалуй, слишком зрело для своего юного возраста заявил Мерлин. — Артур… Он согласен на ритуал. — Как тебе удалось его… Мерлин, что ты сделал? — на порицающее — но и с мягким укором — восклицание юный волшебник лишь озорно забегал глазами по комнатке, рассеянно почесав затылок, и расцвётшие щёки поставили его в затруднительное положение, обнажив влюблённое сердце донага и заставив старика додумывать всё самому. — Боже мой, Мерлин! Да, очаровать принца, пожалуй, недурная затея — но то, каким волшебным образом Мерлину удался тот любопытный пассаж, заставил старого лекаря и улыбнуться, и нахмуриться, и покачать головой, и устало проведя ладонью по лицу. Он давным-давно заметил влечение обоих юношей друг к другу и не раз намекал на неизбежность их союза, но не ждал, что союз произойдёт столь скоро и при столь неоднозначных обстоятельствах. Артуром же Гаюс неволью загордился — ведь надобно же юному наследному принцу было вырасти, в противовес жесткосердечному Утеру, таким жертвенным и проникновенным, во имя Любви и её поистине живительной силы готовым на любые свершения. — В общем, я хотел спросить… — прочистив горло, произнёс Мерлин, стараясь разбавить обстановку. — В чём состоит этот ритуал слия… Дверь тут же распахнулась и, как повелению, вошёл принц — с тем же зацелованным видом, — и копной нерасчёсанных гребнем волос — словно его осыпали нежностями чьи-то ласковые губы всю ночь напролёт. Юноша кротко улыбнулся. — Сир, — Гаюс почтительно опустил голову, сдерживая смех. — Я полагаю, вы пришли узнать о ритуале? Артур неловко кивнул. — Что же, — старый лекарь шумно открыл древнюю тяжеловесную книгу о волшебстве и начал вещать: — Прежде всего, необходимо уловить тот момент, когда твоя душа, Мерлин, будет покидать тело. Но нельзя допустить, чтобы её место заняла драконья. Пока ты будешь призывать своего дракона, как его повелитель, душа Артура переплетётся с твоей, тем самым удерживая от гибели. Затем драконья душа окажется свободной. Если всё правильно сделать, то венец, одетый на твою голову, вновь станет сосудом для Эйсузы. Для ритуала слияния душ, — на этом слове все разом покраснели, — нужно переплести ваши с Артуром руки венком из колокольчиков — по древней кельтской легенде — союз душ скрепить поцелуем и произнести надлежащее заклинание. Мерлин настороженно, но всё же подавившись воздухом на «поцелуе», выгнул бровь. — И всё? — Не совсем, — уклончиво отозвался лекарь. — До дня Ман Саури нужно провести ещё один обряд. — Что за обряд? — теперь встревожился принц. Гаюс вновь прокашлялся, явно пожалев, что родился на свет. — Понимаете, сир, — взялся объяснять он по обычаю витиевато, но скромно, — слияние душ — это не просто сердца, заключённые в союз, оно также предполагает и слияние другого рода, то бишь, слияния двух тел. Для завершения ритуала вам с Мерлином необходима… Телесная близость. Без этого ничего не подействует, и душу Мерлина навечно поглотит драконья. Сердце обоих рухнуло в забытье смущения, неожиданности и восхитительного желания — о, близость! Легко сказать! Безусловно, они оба хотели этого, но из уст лекаря это прозвучало столь странно и необычно, что хотелось провалиться сквозь землю. — Гаюс, но как мы можем провести этот, — Мерлин замялся, — ритуал, если я в обличье дракона и что-то пойдёт не так из-за Эйсузы? Она… К–когда мы с Артуром… — он зарделся так густо, что чуть не растопил своё сердце в пепел загодя до дня солнцестояния. — Когда мы с Артуром, она овладевает моей душой ещё сильнее, чем когда-либо. Я не думаю, что справлюсь. О боже, хотел бы он, чтобы принца здесь не было, и старый лекарь заливал бы ему в уши эти вселяющие стыд речи наедине. Честно признаться, Мерлин подумывал о их телесной близости — и чаще, чем полагается по всем мыслимым законам приличий — и теперь, когда он заглядывал в преисполненные решимости глаза Артура, сознавал, что она вскоре случится, что станет и уже стала обоюдной. Как же в то мгновение беззаветно потянулась его рука — к руке возлюбленного, как отчаянно забилось сердце. — Твоя магия сильна, Мерлин, ты можешь что-нибудь придумать, — пообещал Гаюс с улыбкой. — Сир, вы… готовы на это? Артур, безусловно, представлял это в совершенно других обстоятельствах, но был готов на всё — ведь кто сказал, что эти «обстоятельства» непременно должны были повлиять на обоюдность их чувства? В волнении всё его сердце и тело затрепетали, и он, объятый их сладкой властью, лишь смог кивнуть, на что увидел безмерную, очаровывающую благодарность и любовь в глазах того, чья душа была ему дороже собственной. — Тогда через неделю мы начнём ритуал. * Дни до волнующего ритуала тянулись чинно и медленно, а в особенности — день перед, ознаменовавший летнюю знойную жару, от которой жители Камелота прятались, как только могли. Мерлину попеременно становилось то дурно — от изнуряющей жары и закрепощения его полудраконьей души волей Эйсузы, — то восхитительно хорошо от осознания скорой близости со своим принцем, за что тот его бессовестно дразнил. — Что, волнуешься? — вновь задразнил его Артур, подходя поближе, покуда тот сидел на своём излюбленном стуле у резного платяного шкафа и, что-то самозабвенно насвистывая, суетливо полировал доспехи. — Отстань, — грубо прощебетал юный волшебник, озлобленно махая своим драконьим хвостом, но спустя мгновение всё же передумал, отложил латный нагрудник в сторонку, перетянул оставившую его без ласк руку принца на себя и с озорной, беззаботной улыбкой тихо попросил: — но сначала поцелуй, — и Артур, как очарованный странник, был ловко уведён в плен к пылким, отзывчивым губам, оплетённый за шею мягкими юркими руками, и принялся ласкать его трепещущие от нежностей крылья, кротко сведённые за спиной, — изумляясь их силе. — Драконы — те ещё искусители, да? — словно всё не насытившись, прошептал принц в его губы, которые тут же озорно улыбнулись; мерлиновы пальцы потянулись к завязке на его нательных штанах — но сие своевольничанье Артур был вынужден вежливо прервать. — Ты же помнишь, что ещё всего день? Потерпи. Мерлин с недовольным вздохом кивнул и вдруг сморщился и схватился за голову, ощутив в душе смутное, сонное чувство, что жизнь в нём слабеет и утихает — которое сейчас проявилось наиболее остро. — Эй, Мерлин, ты в порядке? — нежно похлопав юного чародея по щекам, спросил Артур с тревогой, и заботящимся жестом приложился губами о его вялый лоб. — Господи, ты весь горишь. Тот лишь отозвался утешающей улыбкой, мягко, с глубокой, выразительной грустью гладя ладонью по его широкой груди. — Я в норме, у меня такое бывает. — Ну уж нет, это я буду решать, в норме ты или нет. Полежи немного, — рьяно возразил принц и помог ему, приобняв за уныло опущенные плечи, без досадных происшествий доковылять до кровати — нежно придержал за голову, уложил на взбитые подушки и накрыл одеялом. — И даже не вздумай вставать, а то упадёшь чего доброго, и потом придётся тебя по полу собирать, по частям. — Хорошо. — Если что понадобится, зови, мне нужно написать речь к торжеству — пусть это и должен делать ты. Хорошо? — Артур говорил со всей серьёзностью, но юноше так претила, так влюбляла его всесердечная забота — и некоторая прелестная, непокорная властность — что он нашептал ему обещающее «хорошо», какую-то глупую благодарность и, чахло приподнявшись на локтях, хорошенько выпросил поцелуй. На следующий день поутру, когда замок ещё не пришёл в суету и бдение, Мерлин вернулся к Гаюсу, чтобы выпить зелье для обряда. Сердце и бледнеющие члены юноши совсем перестали его слушаться — и не только потому, что Эйсуза пожирала его душу, и он хромал и передвигался необычайно медленно из-за тяжести драконьего хвоста, «чахнув», как тревожно, но шутя подмечал Артур — и он целиком и полностью забылся в предвкушении ранних летних сумерек. Старый лекарь уже вовсю занимался снадобьем и возился с книгами, дабы не упустить из виду ничего важного. — О, Мерлин, ты как раз вовремя, — улыбнулся Гаюс, как только его юный подопечный вошёл, и показал ему зеленоватого цвета зелье в колбочке. — Это нужно будет выпить сразу перед тем, как ты пойдёшь к Артуру. Это на время лишит тебя обличья дракона и поможет осуществить, — он замялся, прочистил горло и продолжил, — соитие. Потом я отнесу такое же Артуру. Но для начала ты должен его заколдовать. Мерлин нервно закивал — вот за что бог наградил его девственностью! — Всё будет хорошо, Мерлин. Вы любите друг друга, я же вижу, всё получится, — от взора Гаюса не ускользнула перемена в лице юного мага, и он положил руку ему на плечо в успокаивающем сердце жесте. — Главное, проследи, чтобы всё… дошло до конца. Остальное доверь зелью. Вновь ошалелый кивок и крик души. «Ну всё, Мерлин, — улыбнулся он про себя, заблаговременно, прежде, чем на королевство навлекли свои чары влажные, мягкие сумерки, добросердечные союзники их с принцем любви, — пора заканчивать твою невинную девственную жизнь». Когда алеющее солнце склонилось к своему благожелательному концу, Мерлин произнёс пару несложных заклинаний, залпом, до дна, словно бокал терпкого вина — столь же терпкого, сладковатого вкуса — выпил зелье, ожидая волшебного прилива незабываемых ощущений и возвращения его человеческого обличья. Гаюс ещё раз напомнил ему, что действие зелья ограничено и, не желая удачи, — потому что-то было бы уже чересчур — выждав, покуда хвост и крылья юного волшебника канут в лету, разрешил идти. Тут сердце юноши и сдало. Мерлин страшился, что не сможет остановиться, что Эйсуза подчинит его своей воле, и его душа низвергнет в жерло драконьей страсти, но старый лекарь заверил его, что сущность повелителя драконов и сила магии не позволят тому случиться. Собравшись с духом, Мерлин на негнущихся ногах, чувствуя разливающуюся в животе блаженной дрожью магию, вылетел из лечебницы в направлении к покоям принца. Когда юный чародей безмолвно, без стука вошёл в покои, Артур любя поправлял подушки на кровати — и он просто не сдержал изумлённой, восхищённой улыбки, которая чуть смягчила стесняющее грудь волнение. — Как мило, — звонко рассмеялся Мерлин, и принц перепуганно обернулся на зов, тотчас, сквозь пелену горячей любви к своему изумительно прелестному созданию, нахмурившись. — Я просто… Хотел убедиться, что всё готово, — сомнительно, с серьёзным видом оправдывался он, пока юноша не подошёл и не заключил его в кольцо своих тёплых рук, развеивая все лишние чувства — и разглаживая задумчивую морщинку на лбу — и оставляя лишь нежность. — Ты уже выпил зелье? Мерлин кивнул. — Меня всего трясёт, — он робко улыбнулся, розовея до кончиков ушей, в то время как под чарами волшебства выпитого снадобья в нём сладким наслаждением поднималось страшное желание — и он погладил его плечи нетерпеливо-любовно, задерживая ладони на груди. — Меня тоже, — честно признался Артур с дрожью в голосе, на что юноша весьма сильно удивился, ведь всегда думал, что он не девственник — со своим-то обаянием, которым он, сердцеед, сражал всех южных принцесс наповал. Но сердце своё отдал одному — чью душу ныне оберегал ценою своей. Да, то был не просто их первый, обоюдный по согласию раз, а переплетение, истинное венчание душ. Когда чудесный, чудесный закат уже розовел на западе, рассеивая всю сонливость, облачком окутывая низенькие равнины королевства, а их души, сливаясь в одну, норовились взойти к заветному священному алтарю, в своё безмолвное, безлюдное торжество. — Ты никогда этого не делал? Принц отрицательно покачал головой. — Уж не думал, что ты можешь быть девственником, — с миловидно самодовольным выражением лица — которое он с лёгкостью наиграл — усмехнулся юный маг и медленно, озорно трепетая ресницами, увёл ладони на его бока. Артур заметно напрягся и, под действием некоей зачаровывающей силы, накрыл его дразнящие руки своими, не прерывая, но и не принуждая ласкать себя ниже. — Значит, я у тебя первый, да? — Заткнись, — процедил принц сквозь зубы незлобиво, а наоборот, с сочащейся нежностью — и ненавязчиво подался вперёд, тотчас жадно накрывая его улыбающиеся губы своими — и чувствуя ласкающий, игривый, щекотно прошедшийся по устам мерлинов чудесный полустон — и с ещё большим пылом прижался к нему, словно прося никогда не отпускать. И Мерлин готов был всё отдать, всё принять — даже более настойчивые, чем его, ладони Артура, что оглаживали и худые бёдра — покачивающиеся и дрожащие от пылких прикосновений, то подающиеся навстречу, то сжимающиеся стыдливо и страшащиеся случайно встретиться с бёдрами принца — и рёбра, и хрупкие тазовые косточки, бока с приносящей блаженную расслабленность нежностью. Руки Артура блуждали, задерживались повсюду, даже на животе, где наслаждение расцветало и превращало юное тело в тлеющие огарок свечи с тающим на нею воском. И юный чародей не возражал, проникался ласками, и лишь послушно постанывал, в глубокий поцелуй. И всё встретилось в них, схлестнулось, воплотилось в единый порыв — пыл и невинность. Языки, встречающиеся на полпути и расстающиеся вновь, и юные, разгорячённые близостью и неловкостью тела́. В пленении зелья Мерлину казалось, что вся их телесная близость может и вправду сжечь его дотла, но то было лишь наваждение. «Мерлин», — почувствовал юноша голос Эйсузы, и его щёки побледнели. Когда Артур уже, наловчившись, касался его нежной ямочки над копчиком, ягодиц и паха, приподнимая ткань рубахи, и беззаветно целовал в шею, юный маг взволнованно вздохнул и лишь крепче, надёжнее ухватился за плечи своего любимого. Принц сразу же отстранился, боясь, что сделал что-то неправильно. — Что такое? Мне прекратить? — Нет, нет, нет, боже, — скороговоркой пробормотал Мерлин в смятении, дрожащим голосом, меньше всего желая, чтобы столь восторгающие и порядком заводящие его ласки кончились. — Я просто услышал Эйсузу и мне… Мне стало страшно. Артур ласково погладил его по волосам и, соскользнув ладонями на щёки, чуть подразнил излюбленное, оттопыренное, румяное ушко. — Я здесь, я держу тебя, — прошептал он и в подтверждение своим словам ещё любовнее заставил приникнуть к себе бёдрами, одним проникновенным движением. — Просто слушай мой голос и постарайся успокоиться. Эйсуза — тебе не ровня, Мерлин, ты сильнее неё, слышишь? И у неё нет таких же очаровательных ушей, как у тебя, не так ли? — на то Мерлин лучезарно улыбнулся, зная необъяснимую любовь принца к его нелепым ушам — которым он, между прочим, дарил своё бесценное внимание ещё больше и охотнее, чем губам, тоже нисколь не уступавшим в привлекательности. — Чудно, а теперь сохрани эту улыбку на лице и позволь мне заняться с тобой любовью. Пока я ещё тебя хочу. Последние слова были сказаны столь глубоким и восхитительным шёпотом, что юноша не сумел удержать себя в узде. Страсти в нём оказалось с лихвой, даже больше, чем страха перед своей драконьей сущностью — и почти драконьей душой. Он юрко справился с ремнём принца, приспустил нательные штаны и, к изумлению, кажется, даже самой безмолвно притаившейся в закромах сердца Эйсузы, опустившись на колени, без излишних прелюдий взял в рот. Медленно, нежно, старательно — как умел. Выделывая языком такие вещи, что принц приходил в изумительные стоны упоения — которые не шли в сравнение ни с одним блаженством сего мира, принуждая себя двигаться всё быстрее, глубже, ласкать почти исступлённо — то замедляясь в полублаженстве, смакуя вереницу нетерпеливых вздохов-стонов, то вновь наращивая темп, — помогая себе рукой. Пожалуй, он никогда в своей жизни не делал ничего более безрассудного, ничего более откровенного; но лицо Артура, который не успел даже уловить мгновение, когда юный волшебник, сбросив долой с себя всю застенчивость и робость, упорхнул к его ногам, нужно было видеть. О нет, Эйсузы юноша страшиться и не смел — ведь кто он, если не повелитель драконов. Но терпение Артура, увы, исчерпало себя, — между бесстыдными: «Мерлин» и «как хорошо» и судорожных прикосновений к мягкой макушке, меж его ног — и он помог ему подняться с колен, чтобы только сказать, безвольно, усомнившись в святой невинности своего возлюбленного: — После такого я просто обязан тебя отблагодарить, — и вновь жарко, всё ещё крупно дрожа от наслаждения, поцеловал, подняв его смущённое, успевшее истосковаться по ответным ласкам лицо, за подбородок. Словно желая сполна отплатить за прекрасное, испытанное им наслаждение, юный принц вслепую, не разрывая поцелуя, подвёл Мерлина к постели, вынуждая его сесть на самый краешек огромной кровати. И, о Боже, как же Артур был с ним нежен, как осторожен! Юноша нетерпеливо сминал в руках простыни, с наивной верой, что те могли как-нибудь принять на себя тот доводящий до умопомрачения, до пленяющего тумана в голове, избыток отчаянной, роптавшей страсти. Наконец — Артур развязал узелок шейного платка, потянул рубашку Мерлина вверх, и ткань заскользила по животу, по разгорячённой, чувствительной коже — и тот полувздохнул, притаился — и неторопливо снял через голову, обнажая его тело, а после — залюбовался растрепавшейся макушкой и рассеянным, совершенно беспорядочным видом. — Знаешь, в чём прелесть драконов? — неожиданно спросил Артур, отвлёкшись, и с удовлетворением разглядывая запыхавшегося Мерлина, с чёрными-чёрными от желания глазами — и нежный разворот его ныне обнажившихся донельзя плеч. В своём воображении принц скромно дорисовал ему нагую красоту ещё ниже, поскольку всё не осмеливался прикоснуться к нему ниже. — В чём? И голос его — без шуток — был одним, слившимся нетерпеливым стоном. — Они очень, — Артур не договорил — слишком большим был соблазн — и, наклонившись с обеими руками по бокам от юноши, покрыл его податливые губы, щёки, ключицы крохотными поцелуями, кажется, нежно полюбив драконью душу в нём, — очень страстные… — О, ты не совсем прав, — возразил Мерлин с улыбкой, млеющий от ласк, и мягким движением утянул его за собой, на чистую постель. Наступил черёд принца дразнить — накрыв теплом своего вожделенного тела, он укусил своего полуобнажённого, расцвётшего в стонах любовника за ушко, а пальцами зацепился за неплотный ремешок штанов, томительно-медленно стягивая их с худых ног. — Моя страсть — ох, — от повелителя драконов… И это было чистой правдой. Страсть повелителя драконов — пылкого и невыразимо храброго, но мягкосердечного — нашла в нём отклик. Нашла отклик с артуровых сладких губ на своей открывшейся шее — когда он взвился на постели, упоённо и счастливо уронив голову на подушки, уличённый в блаженстве от этих нежных касаний. С размашистых движений оголённых бёдер и их восхитительного трения о свои. Мерлин охотно прикасался в ответ: путался пальцами в волосах принца, немного неловко и неуклюже ласкал широкую, напряжённую спину и возвращался к паху. Как ему казалось, его невинные, дарующие лишь нежную любовь ласки не шли ни в какое сравнение с артуровыми — жаркими и распаляющими, которые побуждали его приоткрывать и округлять исцелованные всласть губы, забываясь в беззастенчивых стонах, вздохах, оканчивавшихся на чарующие «как прекрасно», колени — тянуть в стороны, раскрываясь шире, и сладостно умолять. Мерлин даже взял кисть Артура в порыве, облизал пальцы и направил её вниз меж их тел со смущённой улыбкой, показывая, чего он хочет — и просто свёл принца тем с ума. Тая от удовольствия, Мерлин даже не успел поймать, как ладони озорно улыбающегося принца с его живота перекочевали ещё ниже, и как он сию же секунду почувствовал в себе, до дрожи, бережно ласкающие его лоно пальцы, один или два — и начал, тихо постанывая, шевелить бёдрами, подаваясь навстречу, как получится. Достаточно было лишь осознания, что пальцы Артура были в нём. Долго они не продержались, потому как у них обоюдно кончалось всякое терпение, и возбуждение цвело острее прежнего, и пальцы уступили возбуждённой плоти. — Медленнее? — тихо спросил принц, заботливо убирая вьющиеся прядки с его прелестного лица, и с восторгом чувствуя, как его возлюбленный робко и старательно помогает проникновению рукой — так, что от старания даже свелись брови. — Ох, боже... — Быстрее, — взмолился юноша, чуть зажмурившись и улыбнувшись, постепенно ощущая, как большой, горячий член Артура заполняет его внутри, и выгнулся на постели с пошлым стоном. Увлечённый трепетными, совершенно лишающими рассудка ощущениями, юный волшебник даже не сознавал, что на его замирающую на вздохах грудь ложились восторженные поцелуи Артура — чтобы успокоить, утешить и дать к себе привыкнуть. Он чувствовал свою душу, излучающую чистое волшебство и, что важнее, чувствовал в себе повелителя драконов и Эйсузу, чья воля ослабла и чья частичка души мятежно кочевала меж их сливающихся в жарком, страстном союзе сердец. И Мерлин знал, что выдержит ту сжигающую страсть, что ныне не подвластен драконьей душе, — ведь принц был рядом, в нём, и их крепко венчание душ, венчание тел не даст Эйсузе найти и обрести свой сосуд в юном маге. Даже ощущая, с какой нежной яростью, с какой невыразимой сладостью, двигая бёдрами и ловя губами громкие, протяжные стоны, Артур любит его столь желанное, раскинувшееся под ним тело. Эйсуза в них обоих притихла, свернув восхищающий хвост в лоне влюблённых сердец, покорялась, слушалась — словно услышав гордый, величественный зов своего повелителя и его принца. Мерлин чувствовал, что всё идёт к концу — блаженный жар разливался во всех его безвольных членах — и неожиданно перехватил на себя всю инициативу: отпрянул, быстро и властно перекатился на своего принца, устроившись сверху, на бёдрах, вновь нетерпеливо, постанывая, закатывая глаза под новым, восхитительным углом, неволью — не в силах стерпеть — лаская свой член, позволяя в себя проникнуть. Чёртов повелитель драконов. Артур, не уставая подмахивать бёдрами вверх, входя глубоко, до конца, в неге сладостной дрожи, обхватил его зардевшиеся, вспотевшие щёки ладонями и притянул ближе, беспорядочно, отрывисто, задыхаясь, целуя жаркие, обжигающе жаркие от драконьего пыла и волшебства выпитого зелья губы. — Боже правый, ты прекрасен, — судорожно лепетал принц, лаская его ровную спину, до сведённых лопаток, и его разгорячённую плоть, — юный маг, со всем своим очарованием, двигался и смотрелся на нём просто чудесно. И принц таял лишь от одного взгляда на его нежное, изящное, распалённое тело, созданное для ласк. И, когда особенно яркие, гортанные мерлиновы стоны перешли в долгое, нескончаемое, неистовое: «Артур–ах—быстрее», а тело забилось в сладких, безмерно сладких судорогах удовольствия, оба зашлись в оргазме, словно почувствовав, считав с уст желания сердец друг друга. Мерлин, охваченный драконьим жаром, до кончиков поджавшихся от наслаждения пальцев на ногах, во всём своём трепещущем кротком сердце, обессиленно слез с подрагивающих от увядающего возбуждения бёдер принца на смятые простыни — и бессвязно шептал, неровно дыша, самозабвенно целуя его вздымающуюся обнажённые грудь и плечи, льнув, словно нежный цветок настурции: «О боже, боже…» и с любовным облегчением чувствуя, как Артур тоже безмолвно, любуясь его розовом нежным лицом, отвечает ему взаимностью. * Первый раз — всегда звучал для юного волшебника волнительно и до одури неловко. Но оказалось, что куда более неловко было его появление, уже в драконьем обличье, в покоях старого лекаря в умиротворённую утреннюю зарю Ман Саури, когда он вдоволь нацеловался с принцем в кровати и наслушался его очаровывающих речей о своём обаянии и страсти в постели. Гаюс чуть не выронил из рук лупу, завидев своего юного ученика, и бледного, и румяного в дверях. — Как всё прошло? — Чудесно, — мягкой интонацией промурчал Мерлин и чахло, еле переставляя разнеженные наслаждением ноги, подошёл ближе. — Мне кажется, я разбудил в себе сущность повелителя драконов, и Эйсуза мне покорилась. Гаюс с недоверием осмотрел его глаза, чуть приподнимая полуопущенные веки, пощупал его лоб и охнул. — Чудесно? Да у тебя жар! — воскликнул он встревоженно, стараясь не оживлять своё вялое воображение о их «слиянии душ», и ловя Мерлина, как только он ощутил дурноту и чуть не упал навзничь, и укладывая на кушетку. Душу и взор завлекло жарким маревом драконьего пыла. — Я позову Артура, чтобы он готовил лошадей. Мы едем сейчас же! Старый лекарь, словно тотчас помолодев, выскочил из лечебницы, захватив с собою диадему и нужные для ритуала зелья, и уже через некоторое время лошади из королевских конюшен, благодаря принцу Артуру, его резвости и необъятной любви, были готовы. Стражу, караулившую ворота, пришлось отвлечь, дабы не угодить в большие неприятности — поскольку помимо болезненной, лихорадочной бледности у юного волшебника имелись весьма примечательные драконьи черты. Почти бессознательного Мерлина принц бережно, худо-бедно — из-за огромного хвоста — усадил на кобылке позади себя, приказав держаться крепче, — юноша тут же послушно оплёл его со спины руками, молясь, чтобы они успели добраться до озера, о котором вёл молву Гаюс. Силы и жизнь покидали его хилеющее, хрупкое тело — кажется, даже нежная любовь к принцу слабела и сникла, сражённая чарами. Июньская полуденная жара и вовсе разморила его дух, и он насилу держал глаза открытыми, чтобы не забыться в мареве лихорадочной дрёмы. Успокаивали сердце юного чародея лишь мелькавшие пёстрые цветущие равнины королевства, распускающиеся цветы его окрестных лугов и шёпот любимого Артура, душу которого, встревоженную и горячую, он ныне чувствовал, словно свою, едва различимый из-за встречного непослушного ветра — о том, что всё будет хорошо. Принц, привыкший надеяться на лучшее, будто бы предрекал, знал, что всё и впрямь пройдёт прекрасно. Наконец, лошадь начала сходить с бешеного галопа на мягкую рысь и, поплутав по лугам и зачарованным благословенной прохладой лесным чащам, как её вели за поводья, набрела на маленькое тенистое озерцо, будто бы окружённое плотным кольцом гор. Мерлин облегчённо, бессильно вздохнул. — Гаюс, почему мы приехали именно сюда? — спросил Артур, нежно помогая своему полудремавшему возлюбленному спуститься с лошади на устланную душистыми полевыми цветами траву, а затем старому лекарю, из-за пожилого возраста уж с трудом способному уверенно сидеть в седле. — Это место друиды считают священным, — Гаюс, отдышавшись, огляделся по сторонам, и на кристально-чистую гладь безмятежного озера. — Они свято верят в то, что у этого озера есть некое средоточие магии, и потому проводят здесь древние ритуалы. Но нельзя терять время, а иначе мы не успеем, — спохватился он и, скороспешно достав из сумки всё надлежащее для ритуала венчания душ, вместе с принцем подошёл к Мерлину, бледному, словно оживший в Йоль мертвец, молчаливо сидевшему у воды. — Мерлин, ты как? Мерлин слабо улыбнулся, хотя улыбка его покривилась болью, и он вновь тяжело и хрипло задышал. — Бывало и лучше. — Сир, возьмите венок из моей сумки и перевяжите ваши руки, — быстро попросил Гаюс, осторожно надевая на голову юноши, изящную, словно подвенечную, драконью диадему, своим золотым кольцом плотно, в пору, обвившим его голову. Принц охотно исполнил просьбу и, склонившись над начинавшим бредить, задыхаться и заходиться в холодившим сердце стоне Мерлином, нежно взял его горячую руку в свою и, коротко, но любя поцеловав тонкое запястье, чуть держа за пальцы, перевязал прелестным — под стать юному магу — цветочным венком из колокольчиков. Затем он наклонился и подарил ему чувственный поцелуй. Их руки и губы, подобно их душам, ныне были надёжно переплетены — подобно двум влюблённым сердцам в день венчания. — Гаюс, что дальше? — дрожа, Артур пощупал еле вздымающуюся, давящуюся хрипами, грудь Мерлина. — Поторопись, он почти не дышит! Гаюс спешно взял книгу, открыл на странице ритуала Ман Саури и, надев очки, лихорадочно принялся зачитывать нужную строчку. Казалось, весь мир окутало загадочным ореолом волшебства — даже Артур, рождённый магией, почувствовал это. — Мерлин, послушай, — промолвил старик, склоняясь над своим юным сыном, слабо державшим руку своего принца в своей, после того, как произнёс заклинание венчания, — тебе нужно бороться с Эйсузой, слышишь меня? Ты слышишь? Найди голос повелителя драконов в себе, призови его, душа Артура не даст тебе покинуть этот мир. Мерлин? Казалось, жизнь ушла с его прежде прекрасного, умиротворённого лица, беспощадно смыла с изумительных черт ту весёлость и живость, и всё то, что Артур когда-то нежно полюбил и любил доселе, — проливая слёзы над своей беспомощностью, лишь держа его, держа, боясь, что это дарящее лишь бескорыстную любовь прикосновение будет последним, что он почувствует. Но спустя всего одно короткое мгновение сухие, словно обгоревшие губы Мерлина залепетали нечто валлийское. Древнее, родившееся ещё задолго до рождения этой священной земли. Задолго до Короля будущего и грядущего и их неиспалимой любви. На тонкой грани живого и мёртвого, цветущее на милосердном материнском лоне мироздания. Столь много силы было в Мерлине, невзирая на то, что жизнь уже покидала его. Юный волшебник призывал своего Дракона, свою Эйсузу — как дочь благодатной, животворной земли, свою неопалимую дочь — и, почувствовав, как нежная, сильная душа принца сливается с его, удерживая от падения в отзывчивую бездну, ощутил и то, как послушная драконья душа бьётся, рвётся из него прочь. Сжав руку Артуру в своей, юноша распахнул горящие несмиренным, мятежным, несметным пламенем глаза — и душа Эйсузы, преданно, беззаветно свившаяся калачиком, стеная, взметнулась из его замершей на полувздохе груди в надетую на голову драконью диадему. Словно по волшебству она в ней и растворилась, и скрылась — в своём вечном мирном приюте — как и все прежние драконьи мерлиновы черты. — Мерлин? — тихо окликнул Артур утихшего, умиротворённо — почти с улыбкой — сомкнувшего пухлые губы, с расцвётшей во вздохе грудью юного чародея, ничуть не отпуская. Гаюс в страшном волнении пощупал его пульс. — Почему он не просыпается? Душа в диадеме. — Ничего не понимаю, — пробормотал старик и снова послушал его грудь. — Он дышит. Обезмолвленный своим горем, юный принц в неверии погладил его по ставшей чуть розовее и оживлённее щеке — и слёзы заструились из его глаз — но тут Мерлин «очнулся», улыбнулся весело, светло и чувственно, и притянул ничего не успевшего толком сознать, склонившегося над ним Артура к себе, для сладкого, ласкового, совершенно прекрасного поцелуя, посредь столь же сладко пахнущих цветов. Притворился, притворился! Гаюс облегчённо рассмеялся и чуть отвернулся, чтобы не мешать уединению возлюбленных. Принц облегчённо выдохнул в его тёплые губы и зашептал беззлобно: «Идиот, идиот, какой же ты идиот», ловя ответное, мурчащее, одурманивающее опешившее сердце, между короткими поцелуями, словно признаниями: «Твой, твой, твой». * Днями позже — когда Мерлин уже получил весьма заслуженных тумаков за свою маленькую шутку от Гаюса и своего возлюбленного принца (впрочем, от второго, скорее, поцелуев, попеременно с нежными оплеухами) — он собрался в леса, чтобы отыскать скрытный народ друидов и вручить им драконью диадему, принёсшую столь много бед. Разумеется, скромный народ принял дар и пообещал оберегать бедную душу Эйсузу ценой своей жизни — как последнего, ещё не рождённого на свет дракона из ныне живущих, и от всего сердца поблагодарили за возвращение артефакта, который, кажется, когда-то им и принадлежал — но был печально утерян. Вернулся Мерлин в Камелот на своей резвенькой вороной лошади уже к тёплым июньским сумеркам, в покои Артура, завлечённые сердечным, приветливым светом потрескивающего камина. — Ну что, Эйсуза спасена? — спросил принц, с улыбкой встречая своего любимого и уставшего от странствий юного слугу — и явно зная, как отвлечь его от дурных мыслей и предчувствий. — Да, — гордо произнёс юный волшебник, снимая наскучивший ему шейный платок. — Друиды сказали, что сохранят её душу, пока не найдут способ вернуть ей тело. Они очень милы. Артур не спеша поднялся и подкрался к ныне своему, очаровывающему с нежного полуразворота плеч любимому, тихонько взбивавшему подушки на их постели, со спины. — Не сомневаюсь, — полушёпотом прощебетал принц, и Мерлин тотчас почувствовал хитрые нотки. — Вот только теперь нужно ещё кое-кого спасти. Мерлин обернулся на него с забавно непонимающим взглядом и хмурой переносицей — но налитый любовью и нежностью взгляд сказал всё за себя. — Меня, — усмехнувшись, тонко подсказал Артур и быстро, властным движением вовлёк его в менее целомудренный, нескромный поцелуй, после этой маленькой прелюдии позволив наконец Артуру вести — и нежно прогибать себя в спине, словно в танце, держа в воздухе с замиранием сердца. — Ну вот, видишь, я просто умираю от желания тебя взять. Мерлин со всей щедростью наградил его лёгким, озорным тычком в рёбра. — Идиот. — Зато твой, — и утопил в ещё одном нежном, обещающем поцелуе — чувствуя в груди лёгкий лепет драконьей страсти их влюблённых сердец.