Muerte del poeta

Кажется, я перестал считать, который день идёт дождь, словно это стало привычным: бездумно сидеть с утра до вечера у раскрытого окна и вслушиваться в шум капель, разбивающихся о холодный асфальт. привыкаешь к чему-то быстро, кажется, даже к незначительным вещам, как этот глупый дождь, в котором смысла нет никакого, но я почему-то стараюсь искать. искать то, что давно упустил самолично, однажды поддавшись страстям и желаниям—губительным и разрущающим, скверным и совершенно ничтожным, но таким привлекательным и туманящим разум, будто я совершенный ребёнок, подвластный любому обману. я ищу, скитаюсь вдоль лабиринтов правды, сталкиваясь лишь с непреодолимыми стенами и тупиками, возвращающими меня к тому месту, на котором я остановился. на место, в котором царит сплошная разрушительность, целый механизм, запущенный самолично моими руками, потому что я был пленен. ах, как легко плениться невинному мальчишке искуссным дьяволом: мир видел тысячи таких историй, и я видел авторов десятков или сотен тех же самых, но никогда не думал, что стану героем подобных трагедий. иронично, жалко или ничтожно—миллионы эпитетов срываются с кончика пера, мечтая оказаться на измятой бумаге бедного поэта, лишившегося всего. дождь не прекращается пятый день. —мин-мин, ты скучал по мне?—жаркий июль разгорается палящим солнцем и невыносимой духотой, от которой хочется скрыться в глубине тёмной квартирки на пересечении уолшерс, а не обжигать себя острыми лучами, сидя на небольшой веранде закрепленного за отелем кафе. —надеялся, что ты больше сюда не вернёшься,—глупо надетая наспех рубашка сковывает тело, прилипая к нему, намокши от пота, и джисон старается не проявлять явного дискомфорта и желания удалиться с улицы в прохладное помещение туалета, пока сынмин фыркает и упрямо уворачивается от больших ладоней недавно приехавшего на каникулы хенджина. —как приятно знать, что ничего не меняется,—хенджин хихикает в ладонь и перепрыгивает через небольшой выступ, чтобы оказаться на мягком диванчике рядом с улыбающимся кимом, который хоть и делает вид, что ему все равно на приезд рядом сидящего парня, но, наверное, он очень счастлив видеть вновь родную улыбку и чувствовать приятное тепло, исходящее от прижимающегося к боку хвана. джисон думает, что они оба какие-то поэтично романтичные, словно герои коротких романов, выходящих из под острого пера влюблённых поэтов, желающих написать этому миру завораживающую историю любви.—кто это? твой друг? палящее солнце достигает своей максимальной точки на небе, и под его лучами хочется сгореть, лишь бы не ощущать на себе изучающие взгляды, бегающие по всем доступным областям тела, словно он экспонат музея—не слишком интересный и ни капли не привлекательный, но посмотреть на него хотя бы раз стоит. джисон ощущает себя не в своей тарелке и думает, что соглашаться на предложение сынмина познакомиться с его парнем было плохой идеей, потому что он не тот, кто чувствует себя комфортно в общении с людьми, не тот, кто производит хорошее впечатление на всех, а оставляет в памяти лишь вид измятого и хмурого мальчишки, который словно перегорел ко всему миру. —это джисон,—вкрадчиво произносит ким, обращая осторожный взгляд к хану, который только сглатывает от нервов и нелепо оттягивает душащий ворот рубашки, чувствуя, как он задыхается от волнения и невыносимой жары, что будто желает испепелить его тут на месте.—он поэт, уверен, ты точно читал его работы. —поэт?—рядом с ограждением раздаётся смешок, и джисон инстинктивно переводит взгляд на усмехающегося незнакомца, который, облокотившись на один из столбов, насмешливо рассматривает блондина из под приспущенных солнечных очков. до этого не подававший признаков нахождения рядом брюнет окидывает хана пронзительным взглядом, от которого по коже бежит лёгкий холодок, пробираясь под покровы и замораживая внутренности. джисон думает, что всего чувства в данный момент глупы, потому что необъяснимы и неизвестны: он привык полагаться на рациональность взглядов и строгость чувств, не принятую в кругах творцов, посему ему хочется лишь раздражённо опрокинуть стоящий рядом стакан воды в нахальное лицо незнакомого парня, что позволяет себе слишком много наглости для их общества.—разве поэты сейчас не под запретом? —разве быть подобным вам наглецом примиримо в нашем обществе?—с лёгкостью парирует хан, складывая руки на груди в привычном жесте, чувствуя себя немного скованно под насмешливым и испытующим взглядом молодого парня, будто желающего довести спокойного и рассудительного хана до неизвестного им обоим предела, но в ответ получая только холодную равнодушность и запрятанную от чужих глаз раздражённость. —по крайней мере, мне за это никак не воздастся, дорогой друг,—лёгкое дыхание ветра касается раскрасневшихся от жары щёк джисона, когда минхо осторожно обходит ограждение и присаживается рядом с ним, немного соприкасаясь плечами и оголенной коленкой касаясь его тонкой, облаченной в потрепанный временем ещё отцовский хлопок. его обжигает волной смутных чувств, напоминающих лёгкое смятение и неловкость, которые вызваны близким расположением этого раздражающего парня, который будто не видит никаких границ, бросая игривые взгляды на мутнеющего рассудком джисона от ощущения соприкосновения голой кожи незнакомца, наверное, какой-то мягкой и нежной—джисону даже хочется провести ладонью вдоль бедра, чтобы ощущить невероятную гладкость, но он тут же осекается в мыслях от столь грубых и непозволительных мыслей, за которые может быть вполне наказуем, и увы, не только муками своей невинной совести.—но поэт...звучит весьма интересно. Я все чаще стал задумываться, разглядывая в распахнутое настежь окно прохожих, которые вечно движутся куда-то в спешке, что страшнее всего для человека потерять в этом постепенно погибающем мире? чью-то веру, может, круг друзей или поддержку близких? желаемое внимание, любовь к себе или...себя? вопросы вечные и терзающие на протяжении столетий великие умы, но все ещё не находящие, к удивлению, ответы, хотя, казалось бы, все до примитивностей просто. у каждого страх имеет свое неповторимое лицо, и вся проблема в том, что мир, как ни странно, не может это принять. глупое упущение пустоголовых буржуазов или измученных бедняков, которым до черствости неважны другие, пока они окружены собой. я пытаюсь вспомнить, насколько очевиден был я в своих мерещащихся мне отовсюду страхах, что их так быстро вскрыли и обличили в лица, направив против меня? я боялся потерять себя, отколоть часть своей сущности, обронив её в пучине хаоса, и так усердно старался избежать этого, что спрятаться не получилось. я был нагнан, и мне пришлось взглянуть в чужие полуночные глаза, в которых светился лишь мрак и безнадежность. темнота заполнила мою полностью прогнившую жизнь, и никто даже не протянул руки помощи, оставляя меня задыхаться под лавой презрения и ненависти. я был потерян навсегда. в жизни любого человека, как ему казалось, происходят неповторимые встречи, оставляющие на истории каждого неизгладимое впечатление, словно нечто судьбоносное и переворачивающее с ног на голову твой спокойный и уравновешенный мир, который после столкновения с неожиданностью меняет полюса и оси движения. даже привычный ритм времени изменяет свой ход, оставляя за спиной быстротечно исчезающие календарные дни, смело перечеркнутые красной пастой в потрепанном блокноте. ему не казалась чем-то возможным способность переменить жизнь всего лишь по глупому звонкому щелчку пальцем, оглушающе звучащему где-то над ухом, словно сломанный будильник, заставляющий проснуться, очнуться от мутных сновидений с яркими картинками голых коленей и едкой усмешки на тонких красивых губах, с которых хотелось бы сцеловывать тихие выдохи и бурные признания, бессмысленные и пустые, совсем как все его желания, отведённые за границу дозволенного. невинная душа поэта, выведенная из строя рациональности и разумности с помощью бурных чувств, не присущих безнадёжному джисону, легко пленяется чужими уловками, нарушая все свои давно закреплены принципы и постулаты. очередная бессонная ночь сменяет предыдущую, и джисон устало зарывается испачканными пальцами в лохматые волосы, сетуя на невозможность придумать столь важную для очередного стихотворения рифму: в голове сплошной гудок красных сигнальных огней, за которым не слышна ровным счётом ни одна мысль, лишь беззвучные картинки, череда которых слишком бесконечна, и он честно пытается бороться с жуткими наводнениями, но выходит из ряда вон. провальнее лишь были его первые попытки пробиться в массу, стать кем-то знаменитым и востребованным, пока на хрупкие плечи не обрушился тяжеловесный закон о том, что их общество не нуждается в излишне вольных людях, нарекающих себя хвалебно "поэты", которые только будоражат сознания людей бессмысленными красочными средствами, пряча за ними пустой звук. —видимость истины выдаешь за истину,—равномерный стук карманных часов разбивает тишину, а шелест тетрадных листов на ветру заставляет потрезветь от спонтанных размышлений о проваленном прошлом, о загубленных амбициях и своей жизни в целом, которые, словно, лихорадка нападают на него одиноким вечером, заставляя сгорать в агонии и чувствовать себя бесполезным и ничтожным, непригодным для какого-либо существования среди других серых масс.—разве это не то, чем занимаются поэты? —как ты попал сюда?—хрипит, даже не оборачиваясь на ночного гостя, который мягко смеётся своим звучным голосом, заставляя джисона вздрогнуть и ещё сильнее зажмуриться, цепляясь за последнюю мысль о том, что это всего лишь очередное наваждение, которое сотрется с подкорки мозга, исчезнет среди потока рассуждений о никчемности своего состояния. —сынмин дал ключ, я был очень настойчив,—но минхо не исчезает никуда, все так же восседая на его изнеможденной временем кровати, вальяжно расставив ноги и вперив взгляд в сгорбленную спину джисона, и не озвучивает тайные желания пробежаться пальцами по каждому позвонку, выбивая воздух из чужого тела, заставляя испытать хотя бы что-то из того, что разрывает его. хан не оборачивается даже на секунду, предполагая, что настойчивое игнорирование проблемы заставит её испариться, оставляя его наедине со своим сумбуром в голове, будто у него есть хоть доля возможности решить, как избавиться от настойчиво прорывающихся наружу внезапных и слишком бурных чувств. —сколько ты ему дал?—старый стул громко скрипит, оглушая их в этом вакууме звуков, когда они на расстоянии сантиметров в ужасно тесной комнатушке боятся ронять слова, ведь в них может быть слишком много ненужного для них смысла, с которым никто из них не будет считаться для общего блага, потому что все это с самого начала было неверным шагом, неправильным решением, влекущим за собой вереницу последствий, за которые придётся расплатиться каждому из них, как бы не было страшно наказание за их выход за рамки. —всего ничего, кажется, он взял с меня деньги лишь из вредности. возможно, ему тоже хотелось, чтобы мы нашли общий язык, не думаешь?—нежность чужого голоса способна погружать в бесконечно длительные трансы: ему хотелось либо не слышать никогда этого звука, либо навечно раствориться в нем, собирая кристальные росинки, звенящие в тоне минхо. Как-то даже до банальности прозаично—сойти с ума от чувств к какому-то прекрасному незнакомцу, сумевшему овладеть всей его жизнью, его разумом и им самим, что он который день не спит, мучимый ощущениями потерянности, чувствами безысходности, когда наступает полное смирение с пришедшей в личный мир разрухой. джисону кажется, что он проиграл ещё с самого начала, возможно, ещё с самого начала на становление какой-то опасной тропы, которая привела его сюда. туда, откуда больше нет никакого выхода: только сделать шаг навстречу звездам смерти, в тёмную пропасть и разбиться. —можешь оставить свои глупые мысли при себе, никакого ближе не должно быть,—записная книжка снова отдаёт шелестом страниц и затхлым запахом старья и сырости. джисон отворачивается к рабочему столу и горбится над начатой поэмой, усердно рассуждая над будущим успехом, который в очередной раз напомнит о себе лишь удаляющейся спиной и несбыточными мечтами, потому что миру не нужны такие, как он: бессмысленные и жаждущие раскрыть для мира слишком много потаенного, поднести к глазам самые важные истины, обличив их так, как не мог никто другой, потому что люди ещё не готовы к различным правдам, которые могут нарушить спокойный поток их размеренной жизни. —слишком категорично, дорогой друг, для второй встречи ты слишком предвзят ко мне,—минхо шелестит простынями, поднимаясь с кровати, и измученным шагом бредет к несостоявшемуся одаренному поэту, к ногам которого цветы бы класть, а не усмешки и презрение, сыплющиеся с каждого угла, стоит хану показаться в проулках оживленных улиц. чужая спина до предела напряжёна, и ему бы оставить все, как есть, навсегда уйдя и закрыв за собой дверь без возможности распахнуть её вновь, вдохнув аромат этого, другого мира, в котором тонкая поэзия сплетается с острыми чувствами, но он не делает шаги назад. осторожно касается кончиками пальцев позвонков и чертит вдоль, надеясь подарить хотя бы каплю успокоения, надежду и веру в возможность успеха, который медленно оседает пеплом на кончиках пальцев, превращаясь в серую пыль.—я хочу тебе помочь, просто позволь мне. возможно я был груб и насмешлив в нашу первую встречу, но ты так ярко отпечатался в моем сознании, что я не мог уже тебя вычеркнуть. закрываешь глаза, и представляется твой хмурый взгляд, овеянный какой-то поэтичной печалью. я слышал, что все писатели выглядят мечтательно или печально, словно люди иного мира, где вся жизнь течёт по-другому, и чувства тоже измеряются в других пропорциях. ты, джисон, словно сбежал из кинофильмов про поэтов, но тебе не хватает воли, и я хочу её подарить. —твои речи слишком пафосны для такого неудачника, как я, мне уже ничто не поможет. я умираю как поэт,—звук клаксона за окном будит их от некой дремы, в которую погрузились они вдвоём, думая о том, как прекрасно бы лилась жизнь, если бы встреча произошла при других обстоятельствах, а не в рамках глупой ограниченности кругов, которые диктуют им правила. переступить границы страшно и рискованно, словно нарушаешь тысячи заповедей, но разве не так сладка порочность, когда тонешь в бесконечности бурных чувств к кому-то невероятно яркому и незабываемому. джисону все кажется слишком прозаичным: влюблённости в неизвестные личности, манящие своей загадкой и необыкновенностью, и открытые пути для вольностей, которые хочется вершить. ни одни главные герои не приходили к счастью такими дорогами, и ему ли не знать о сим, как автору сотен трагичных романов, слывущих средь людей, но он почему-то желает ступить на эту запретную тропу, думая, что их не коснётся. ничто не коснётся любви.—не давай мне надежды, слышишь? живому человеку слишком легко воспрять духом после протянутой руки и так же легко разбиться, упав с высоты, потому что никто его больше не придержит. —люди удивительные существа, не так ли? невероятно, что они так быстро отдаются страсти, забывая про страх и неминуемую гибель, ведь мне хватило всего одного взгляда, чтобы понять, что я хочу сделать тебя своим, хан джисон. насколько странно и глупо терять себя на страницах несуществующего романа? превращать свою жизнь в тошнотворно смешную трагедию, конец которой был предопреден изначально, и даже самый непроходимый глупец понял бы, что по итогу наступит мрак, хоронящий заживо чувства, мечты и все воспоминания. ах, как мечтал я стереть из памяти все смутные моменты наших встреч, которые слепили ярким солнцем в те безоблачные дни, но обернулись серыми тучами, разливающимися по миру холодным дождём. Всё было мертво изначально, и я медленно шёл ко дну, а он лишь надавливал сверху своей тёплой рукой и ласково улыбался, словно дарил мне забвение, которого я так ждал, но ему было просто в сладость убивать невинные души, что были пленены его очарованием. "убийца душ". кажется, так назывался первый роман, принесший успех. я читал его несколько сотен раз, завороженный трагичной историей любви, обрывающейся так подло и невозможно, но никогда не думал, что стану подобным героем чьего-то произведения, считая страницы до конца. возможно, он просто примерял роли, играя различных персонажей, ведь людям свойственна театральность и наличие масок на лице. перечеркните эти страницы дневника, если он будет найден. а он будет, потому что кто не знает героев этой небезызвестной и прогремевшей на весь лондон истории с печальным концом. —как долго?—пожухлая листва шуршит под ногами, когда они размеренно бредут вдоль старого парка одним из сентябрьских вечеров, достаточно привыкнув друг к другу и разделяя все чувства пополам. прохладный ветер проникает под незапахнутый жилет, и минхо льнет ближе к младшему, соприкасаясь острыми плечами, чтобы согреть обоих каким-то особенно нежным теплом, в котором нуждается джисон в последнее время слишком сильно.—еще летом все было не так плохо, милый. —для смерти не нужно слишком много времени,—он думает об этом слишком часто, вспоминая прошедшие дни, что скрылись давным давно за их спинами, и все пытается сопоставлять былое с настоящим, словно это поможет ему высчитать проценты успеха, который все ещё иногда приходит к нему во снах в виде уже случившихся побед над этим миром, но все выходит из ряда вон. казалось, что он слишком неудачлив теперь для этой жизни, и свет давно позабыл его, стёр из своей памяти, вспоминая лишь изредка с его псевдонимом на пыльных книгах.—слава ускользает слишком быстро, и ты, попав под её власть, больше не можешь дышать без её присутствия в жизни. я давно никому не нужен, минхо, моя истина, возможно, слишком глупа для мира, раз у них хватило сил отвернуться от меня и оставить умирать за старым столом под ворохом несостоявшихся пьес. —все это мимолетное, джисон, не думаешь, что ты слишком зациклен на своей работе? да это даже не работа, дорогой, послушай,—минхо останавливается посреди сквера, шумно выдыхая морозный воздух, и снимает с головы берет, который к концу их встречи останется измученной тряпкой в руках. слишком много слов копится внутри сознания, желая наконец вырваться и быть услышанными. ли разворачивается лицом к исхудавшему младшему и тянется пальцами к чужому плечу, застывая недалеко от цели.—помнишь, когда мы впервые познакомились? тогда, в отеле "брингфилд", где работал сынмин. мы с хенджином приехали на каникулы, лишь бы развеяться перед очередным учебным годом, но я встретил тебя: живого мальчишку с широким кругозором и насмешливыми глазами, которые словно испытывали каждого, кто решал заговорить с тобой. я видел открытую и свободную душу верного себе поэта, который ценил свою жизнь и боролся за себя до конца. наверное, поэтому ты и зацепил меня, потому что я с первого взгляда влюбился в тебя, как глупый мальчишка, и в каждом сне грезил о том, как бы прекрасно было делить вечера только с тобой. где-то недалеко бой церковных колоколов, словно вестник неизбежного. минхо замолкает, порывисто выдыхая и поворачивая голову в сторону, будто не желая смотреть на болезненное лицо джисона, которое заменило для ли каждый кошмар. все слишком скоротечно и скачкообразно, как на американских горках из городского парка, куда они однажды выбрались на тайное свидание. ещё летом ему казалось, что они вдвоём будут собирать звезды и рассматривать космическую пыль на ладони, мечтая о безграничных вселенных и о бесконечности времени, но осень почему-то принесла одну разруху, которую не ожидал никто. она просто пришла тихой поступью, смахивая пыль со старого плаща, и поселилась третьей личностью в их небольшой квартирке на уолстрит. —я был рядом с тобой три месяца, джисон, и это было лучшее лето, о котором я мог только мечтать, несмотря на безбожно нарушенные законы и ожидающий меня позор, когда все карты вскроются, когда все узнают, что ли минхо встречался с погоревшим поэтом, бедняком из захолустья. но мне плевать: плевать на мир и на общество, плевать на правила и прочее, пока я люблю тебя. и в этой любви я вижу, как ты медленно сгораешь, джисон, от тебя не остаётся ничего живого, словно вся твоя настоящая кожа медленно слезает с тела, являя свету уродливые внутренности,—загораются фонари. джисон провожает их взглядом, сокрушаясь о том, что в его жизни такого света больше никогда не будет. он перегорел, и вся его мечтательность вспыхнула жалким пламенем на пару секунд, растворясь в воздухе дымом.—я не хочу видеть, как ты погибаешь лишь потому, что все ещё цепляешься за то, что не вернуть. ты был известным писателем и поэтом, мир говорил о тебе, но время не стоит на месте, понимаешь? приходят новые люди и заменяют прошлых, выкидывая их на помойку, как ненужный мусор, потому что есть кто-то лучше, а старое прошло, его век отжит. грубо? может быть, но я не знаю, как по-другому донести до тебя мысль, что тебе нужно просто смириться и не терзать себя несуществующим. ты больше не тот писатель, который нужен людям, джисон, им плевать на тебя, черт возьми. они не скупают твои книги, не пишут хвалебные отзывы и не кусают пальцы в ожидании сюжетных поворотов. я хочу лишь, чтобы ты это понял и перестал жить прошлым. прими правду жизни и иди дальше со мной. я покажу тебе, что можно жить и как обычный человек—в любви и со стабильностью. я не хочу, чтобы ты убивал себя этим стремлением вернуться к публике, когда они про тебя забыли. —пойдём домой, хочу выпить твоего кофе, ты так превосходно его готовишь,—выдыхает джисон, пряча руки в карманы подаренного минхо пальто, и и слабо улыбается застывшему парню, что только сжимает в ладони несчастный берет и шагает рядом с ханом без каких-либо слов. они никогда не сойдутся в мыслях, с каждой секундой все больше и больше разрушая друг друга грубым непониманием и эгоистичными позициями, которые ни за что не поменяешь на чужое мнение, а если бы только было такое возможно.—надеюсь, хенджин занёс нам сегодня газету, у него изрядно хорошо получается работать журналистом. я перестал следить за временем давно: оно стало слишком быстротечным, проносящимся мимо меня, а я так и застрял в прошлом, в тех сентябрьский днях, когда все было до тонкостей хрупким. тогда начался отсчёт, и именно в тот момент все двигалось к финишной линии, к которой он пришёл раньше, даже не позаботившись обернуться назад, приметить меня и броситься вперёд вместе. ему было важнее избавиться от груза, нежели нести за собой тяжесть ответственности. до тошноты смешным и притворным все это кажется сейчас, ничего не имело смысла. возможно, просто драматическая постановка, в которой я удостоился чести сыграть главную роль и прославиться, с позором уйдя на покой. я не считаю его виноватым и никогда не буду осуждать, ведь у человека разный предел и не каждый может оставаться сильным вечно. мне просто жаль, что он был настолько слабым, что решил не идти до конца, а выбрал путь легче. он выбрал исчезнуть, и так, по щёчку пальцев, его будто и не было в моей жизни, словно мимолетное видение, как в различных любовных стихах, выходящих из под пера влюблённых поэтов. мы были слишком беспечны для тех, кто решил играть с судьбой, и в итоге в последней партии мы оказались проигравшими. перелестните последний лист. записки из семидесятых. достаточно броское названия для посмертного дневника? —это не страшно, не больно. превозмогая боль, ты лишь стремишься к полному избавлению от неё. и мне не нужна эта боль, мне не хочется чувствовать то, что этот мир пытается привнести в мои оскудневшие запасы эмоций, поэтому просто проще исчезнуть, не так ли? как в глупых трагедиях, где всем по итогу плевать на героев после их роковых шагов, они просто стираются из памяти за ненадобностью, их функционал истёк, и какая к черту разница, что с ними стало. люди забываются всеми и каждый день, и меня однажды забудут тоже, если не уже. просто исчезнуть, разве я так много хочу? перестать чувствовать, видеть или слышать—все это причиняет мне невыносимую боль, перед которой я не могу сопротивляться и лишь падаю ослабленный на колени пред ней, словно сломленный воин после проигранного боя. слишком много попыток подавления было, сейчас это кажется излишне бесполезным и пустым. все сломано. жалко и ничтожно. и я хочу забыть свет, как этот свет забыл меня, отвернулся от моего лица, горько слюнув и удалившись прочь, словно я ничто для всей этой вселенной. просто материальная точка, которой на деле не существует. я был глуп и наивен, пытался играть с судьбой, но как жаль, что пал пред ней проигравшим. победа и проигрыш были предопределены с самого начала, а я исполнял отведенную мне роль, которой пора закончится. —твой новый роман звучит слишком грустно и апатично, не находишь? может, стоит разбавить нотками комедии?—минхо вертит в руках бокал красного вина и задумчиво хмурится, вслушиваясь в ровный голос джисона, который устало захлопывает записную книжку и прячет её в карман жилета.—я знаю, ты измучен, дорогой, но, боюсь, люди не смогут выдержать столь очевидной драмы твоего героя. он звучит слишком разбитым и уставшим, словно весь мир осточертел ему, и он просто хочет избавиться от своей главной ноши. от себя. —эмоции и чувства не регулируются обществом, они принадлежать только одному человек, который имеет полное право выносить их на обозрение. я хочу, чтобы люди видели, каких крайностей может достигнуть одна неповинная ни в чем душа, стоит ей пасть духом и утратить веру в свои силы виной других,—вино горчит на языке, и джисон морщится от противного вкуса, откидываясь на спинку мягкого стула и обмахиваясь небольшим полотенцем, чувствуя себя сегодня крайне худо. минхо морщится на чужие слова и бросает тревожный взгляд на измученного парня, сидящего рядом. кажется, день ото дня ему становится только хуже, и никто не может установить причин. когда умирает душа, ни что в мире не способно остановить и обратить процесс.—ты делаешь вид, что разделяешь и понимаешь мои взгляды, но я вижу, что тебе они осточертели. —не бери в голову, милый, ты слишком много думаешь в последнее время. тебе стоит взять отдых от письма и заняться своим здоровьем,—минхо устало вздыхает, приподнимаясь с кресла, и обходит стол, чтобы аккуратно уложить ладони на напрягшиеся плечи младшего.—тебе всего двадцать, а выглядишь ты гораздо старше из-за испорченного здоровья. давай так, я позвоню сегодня хенджину, и он закажет тебе место в санатории неподалёку. тебе нужна профилактика. —знаешь, я чаще стал думать о том, что люди подобны книгам: хранят в себе сотни историй и миллионы ролей. ты углубляешься в них и находишь что-то интересное и необыкновенное, погружаясь в них полностью с головой, но через время все приходит к концу. последняя страница пролистана, как и последний взгляд на человека брошен. истории закончены: наше внимание к ним тоже. и знаешь, что мы делаем? кладём книгу на полку, оставляя её красоваться там и ждать времен, когда мы вновь сможем обратиться к ней, но на деле она просто пылится, зная, что больше никогда не будет открыта. люди, как прискорбно не звучало бы, такие же. ты заканчиваешь с ними историю там, где будет правильно, а потом откладываешь ваши отношения на пыльную полку, думая, что обязательно сможешь к ним вернуться, всего лишь ненадолго отвлекшись на другую интересную книгу, но по итогу все просто забывается. человек забывается. мы все всего лишь однажды прочитанные книги, которые кому-то больше не нужны, и наше счастье—попасть в руки к тому, кто захочет перечитывать нас снова и снова. —к чему ты ведёшь, джисони?—минхо настороженно наклоняется вперёд, когда хан заходится в сухом кашле, сгибаясь пополам, и осторожно зарывается пальцами в чужие волосы, нежно перебирая пряди, чтобы младший мог успокоиться и немного прийти в себя. им обоим слишком страшно думать, что все неспешно достигает своего конца, и их кажется каким-то слишком близким. —мысль вслух, возможно, ты когда-нибудь сможешь пересказать её миру, если не я, ведь так? ты сделаешь это за меня?—и он не думал, что последняя связанная с ним вещь в его жизни—это сверкающие отчаянной надеждой большие глаза, обращенные лишь к нему, как к единственному маяку джисоновой жизни. никто из них не знал, что тот вечер был для них последним и прощальным, ведь им казалось, что время от них не ускользнет, пока они ему не позволят, только у судьбы были совершенно иные планы. –конечно, милый, мир услышит твои последние истины, чего бы нам этого не стоило. я всегда с тобой и на твоей стороне, помнишь? мы нарушили все правила, и теперь повязаны до конца, хан джисон. что значит для бедного поэта потерять свою публику? мир думает, что это пустой звук, и для них ничего не стоит найти для себя что-то новое, возможно, другое призвание, но все они поверхностные эгоисты, не думающие о сердцах и душах, отданных искусству. смотреть на то, как твой роман с каждым разом все меньше и меньше окупается—разве это не страшный удар для страстного писателя, что видит свою жизнь в этих посвящённых миру работах? он работает на износ, забывая о сне и питании, забывая, что такое белый свет и люди. вся его жизнь в написанных страницах, в которые вкладывается вся душа и сердце, возможно, успевшее разбиться миллионы раз из-за судеб героев, но в них всегда важная и неприложная истина, трактующаяся автором, ведь в чем работа творца, если не пытаться донести до людей что-то важное, раскрыть им глаза. вы, те, кому дозволено было прочесть все мои строки, и сейчас думаете, что душе писателя ничего не стоит лишиться публики и рецензий, ведь он глас народа, творит безвозмездно, но вы все ошибаетесь в своих маленьких, беспечных головах. они умирают без пищи, увядают без публики и внимания к проделанной работе, потому что это то, ради чего они творят: чтобы видеть интерес, чтобы знать, что его труд не был пустым, но вы лишь нарушаете эти правила, думая, что ничего не должны в ответ. знаете, что рушит жизни больше, чем слова и действия? равнодушие, пустое равнодушие. и я был тоже слеп, не замечая, как он изнывал от этого. ему было двадцать, когда он изнемог, и никто не знал, что сталось с ним. я думал, что все пройдёт, что он сможет стать другим и отпустит горький опыт писательской жизни, но он был настолько измучен и истерзан мыслями о том, что стал хуже, что его творчество стало бессмысленным, если люди больше не ценят его, что загнал себя до изнемождения. болезнь на нервной почве, которой не было конца—вот был его итог, вот чем мир наградил его за писательский порыв открыть людям истины. он умер в бреду через несколько дней после прибытия в санаторий, и я не мог быть рядом с ним, потому что не знал, что ему были уже отведены его последним дни. невыносимо больно до сих пор, я и не могу мириться с этим светом, который так просто может рушить людей. мы с ним повязаны, и эта единственная непреложная для меня истина. я слышал, его последними словами было: "творцы заслуживают живой интерес и не заслуживают безразличия." надеюсь, свидимся в другой жизни, во времена, когда люди научатся ценить труды людей. ли минхо, прощальные записки, 01. 02. 1973 год.