Солнышко

Первое, что чувствует Питер сквозь сон — как тетя Мэй ласково перебирает пряди на голове, первое, что слышит — ее бодрый голос: — Питер, солнышко, просыпайся. У меня для тебя сюрприз. Нас ждет отличный день. Мальчик сонно разлепляет глаза. Удивляется про себя: обычно он сам вскакивает с постели не позже девяти, зачем понадобилось будить еще раньше? — Какой сюрприз, тетя? — зевает, спуская ноги на пол. — Ну, милый, сюрпризы на то и сюрпризы, чтобы не раскрывать все тайны сразу, — Мэй выходит из спальни, оборачиваясь в дверях, — завтрак ждет. Питер смотрит ей вслед недоверчиво: день рождения у него был совсем недавно и праздников до осени больше не положено. Но тетя все равно не расскажет, так что ему остается только потопать в ванную, надеясь, что ждать, когда все прояснится, придется недолго.

***

На улице слишком знойно для конца августа. Питер шагает с Мэй за руку, уставившись в тротуар. Он, конечно, верит тете всегда, но затея отправляться куда-то в такую жару теряет всякую привлекательность, как только они спускаются в метро и оказываются в душной толпе спешащих куда-то, то ли опаздывающих, то ли уже освободившихся от утренних и приступающих к дневным делам людей. Сначала Питер пытается считать, сколько же остановок они проехали, но потом жара и монотонное покачивание вагона делают свое дело, и он почти задремывает на плече тети, уже забыв о желании поскорее узнать, куда же они едут. Наконец Мэй шепчет, что они выходят на следующей, и уже через несколько минут перед Питером вновь открывается залитая солнцем многолюдная улица. Так далеко на метро он не ездил еще никогда, и район совершенно незнакомый, а природное любопытство одерживает верх над усталостью. Сейчас Питер не плетется за тетей, а чуть ли не тянет ее вперед, не думая о том, что вообще-то не знает, в каком направлении надо идти. Он чувствует запах соли и ветра и понимает, что они почти около океана, а раз тетя привезла его на побережье, дальше уж точно должно случиться что-то хорошее. Плохие вещи уж точно не могут происходить близко от такой прекрасной штуки, как океан. — Не стоит так торопиться, мы ничего не пропустим, весь день впереди, — окликает племянника увлекаемая им вниз по улице Мэй, — уже догадался, какая у нас сегодня цель? — Мы идем на пляж и купаться? — Питер выпаливает на ходу, и на секунду пугается, что не только не угадал, но и понадеялся слишком на многое. — Обязательно идем, а еще, — они наконец-то добираются до поворота и Мэй кладет руки мальчику на плечи, чтобы он все же притормозил и оценил открывающийся перед ним вид, — еще мы идем вот сюда. Питер поднимает голову и… — Вау, — выдыхает восхищенно. Он видел такое только в мультиках и несколько раз во сне (не рассказывая Мэй, конечно), но сейчас перед ним совершенно настоящее колесо обозрения и еще целый город аттракционов. У них наверняка тоже есть свои названия, Питер их, правда, не знает, зато знает, что тетя привезла его прямо в мечту. Питер поворачивается к ней, желая убедиться, что все это точно не шутка, и видит, что она выглядит чуть ли не радостнее его самого. — Ну что, пока сюрприз удается? — Очень удается, а мы правда можем?.. — Что захочешь и до … — Питер, бросившийся на шею, прерывает ее, и она обнимает в ответ, — до самого вечера. Успеем все.

***

       Очередь, состоящая из детей всех возрастов в сопровождении родителей или бабушек с дедушками не такая уж маленькая — многие решили устроить праздник своим школьникам перед началом учебного года. Наконец-то (Питер нетерпеливо топтался на месте все пять минут, которые им пришлось подождать) приветливый дяденька на входе проверяет их с тетей билеты, желает отлично провести день, и они оказываются внутри. Вокруг слишком шумно и ярко, слишком непривычно, и это сбивает с толку. Поначалу Питер даже пугается чего-то — вдруг потеряется или не разберется, как встать в очередь и кому протягивать билет? — Пойдем поищем что попроще, чтобы втянуться, да? — Мэй, конечно, и не собирается никуда пропадать, держит за руку и уверенно шагает, ориентируясь на разноцветные указатели. Питер не отстает, старается заодно разглядеть все, что происходит вокруг. Катающиеся на закрученной петлей горке с водой визжат, и от этого почему-то весело, но боязно одновременно. По крайней мере, Питер надеется, что Мэй разрешит туда не ходить. Наконец они оказываются около карусели, которая выглядит в точности как в мультиках — она, с лошадками и единорогами, выглядит очень заманчиво, и Питер решительно шагает за высокой белокурой девочкой, когда высокий нескладный парень в форменном костюме жестом подзывает группу желающих прокатиться за ограждение, около которого их остаются ждать взрослые. Он помогает всем детям вскарабкаться на выбранных скакунов и пристегнуться, а затем, удостоверившись, что все в полном порядке, нажимает куда-то, и карусель приходит в движение. Питер смеется. От неожиданности, от музыки, от того, как плавно его белая с рыжей гривой лошадь уносит не по кругу, а далеко-далеко, и неизвестность впереди не пугает, а только будоражит воображение. Думает, что лошадку могли бы звать Бетти, что его тетя самая лучшая, и даже если они поедут домой прямо сейчас, день уже выходит просто замечательным. Он спускается на землю с долей сожаления, но вспоминает, что это — только начало, и улыбается во весь рот. Мэй спрашивает, понравилось ли ему, и в ответ получает только короткое: — Еще!

***

Они так и не успевают искупаться. Питер не расстраивается, ну разве что совсем немного, очень уж здорово на цепочной карусели — как будто он по-настоящему умеет летать, — а на горке, на которую сначала и смотреть было страшно, они катаются целых два раза. С колеса обозрения видно одновременно и весь вечерний город (Питер клянется, что разглядел даже лужайку перед их домом, но Мэй, кажется, не верит), и бесконечную сверкающую водную гладь. Глядя на нее, Питер все же решается предложить тете сходить на пляж «хотя бы потрогать океан», и теперь они шагают по пляжу мимо разномастных палаток со сладостями и сувенирами. Мэй спрашивает, не хочет ли Питер чего-нибудь, но он и правда не хочет, пока его внимание не привлекает самая маленькая из них, зато заметная благодаря огромному картонному рожку, стоящему вместо вывески. — Можно? Мэй улыбается и ласково подталкивает к палатке: — Выбирай. Питер смотрит через стекло, и глаза разбегаются: сортов на витрине, кажется, целая сотня. Всех цветов, которые только можно представить, с орехами, печеньем и фруктами, — вкус половины Питер даже вообразить не может, а читать таблички с описаниями — дело долгое, он только-только разобрался с чтением слогов, но слова из них складываться пока не хотят. Да и роста, чтобы разглядеть все надписи, не хватает даже на цыпочках. Мальчик замирает, как завороженный, пытаясь представить, какое же все-таки лакомство в каждом контейнере. Пауза затягивается, и Питер слышит голос продавщицы, возвращающий в реальность и заставляющий вздрогнуть от неожиданности: — Побыстрее, пожалуйста, мальчик. Все планы попробовать хоть один сорт самого необычного цвета (ярко-желтого, или может быть даже голубого), вылетают из головы. — Шоколадное, клубничное и с ванилью, — называет Питер стандартный набор, который каждую воскресную прогулку заказывает у мороженщика в Каннигрэм парке. Только потом понимает, что не договаривался с тетей на три шарика, его стандартная порция — два, третий разрешается на праздники ну или просто так, но не чаще раза в месяц, и в этом возможность уже была использована. Поворачивается к Мэй виновато, но та уже кивнула девушке за прилавком, одобряя выбор племянника. Питер успокаивается немного, смотрит, как в большой вафельный рожок один за другим отправляются шарики мороженого. — Соус или добавки? Новый обращенный к нему вопрос снова выбивает из колеи, и Мэй приходит на помощь, очаровательно улыбаясь девушке за прилавком, хмуро поглядывающей на собирающуюся за нерасторопными клиентами очередь: — Давайте на ваш вкус. Наконец мальчик получает рожок, принимая его из рук тети с величайшей осторожностью. Три шарика с разными вкусами посыпаны сверху маленькими цветными шариками — Питер такие никогда не пробовал, но выглядят они замечательно — и украшены большой ягодой клубники, блестящей, как на картинке, и ярко-красной. Мороженое уже начало таять, и Питер торопливо слизывает шоколадную капельку с вафли. Озирается по сторонам в поисках места, где можно присесть, если Мэй согласится, — уничтожать такую красоту в толпе на ходу кажется преступлением. — Поищем место поспокойнее? Иногда Питер просто уверен, что тетя читает его мысли, и это повод любить ее еще сильнее. — Только если ты не против посидеть немножко. — Почему я должна быть против? Да и с такой красотой стоит разбираться неторопливо, верно? — тетя подмигивает и берет за руку, а Питер в очередной раз убеждается, что она все же телепат. Они устраиваются под пластиковым зонтиком кафе неподалеку, посетители к вечеру все равно расходятся, так что им разрешают остаться. Здесь не слышно криков взбудораженных детей всех возрастов и музыки, остаются только чайки и прибой. Перед Питером океан, мирно шелестящий о пляжный песок, и небо, оранжевое, красное и фиолетовое одновременно, такое яркое, что кажется ненастоящим, а нарисованным всеми цветами из акварельного набора разом на мокром листе. Питер смотрит во все глаза, надеясь сохранить все это в памяти навсегда, Питер хочет обнять весь мир и, поддаваясь порыву, вскакивает с пластикового стула и раскидывает руки в стороны. Ветер легонько треплет край футболки, где-то сбоку смеется ласково тетя Мэй, и Питеру хорошо. — Ох, милый, кажется, стоило быть осторожнее, — голос тети звучит как-то не так, и мальчик поворачивается резко, надеясь, что не сделал что-нибудь совершенно ужасное. Тетя не сердится, только показывает взглядом ему под ноги, и Питер, наконец, замечает, что все мороженое из зажатого в правой ладони рожка оказалось на песке. Он не веря смотрит на расползшуюся по песку кляксу белого, розового и коричневого, на клубнику, сероватую от налипшей грязи, и пустую вафлю в руке. Слезы брызгают из глаз неожиданно, и Мэй, разумеется, уже тут: сажает на колени, роется в сумочке в поиске бумажных платков одной рукой и обнимает другой. Шепчет на ухо, что купит еще одно на обратном пути или даже прямо сейчас, если Питер согласится подождать здесь, но он только мотает головой и вцепляется в тетин воротник. Хрупкая картина абсолютного счастья нарушена, кажется, что мир сейчас обманул, хотя еще минуту назад был лучшим другом, и что тетя, конечно же, расстраивается, потому что совсем не планировала завершать день, успокаивая глупого рыдающего племянника, который уже слишком большой для подобных представлений. Становится стыдно и обидно на самого себя, перестать плакать не получается никак, а Мэй гладит по голове и просит быть умницей и не расстраиваться так всего лишь из-за рожка. Мэй не понимает, что это совсем не из-за рожка. — Я не потому, — Питер всхлипывает и утыкается носом в шею, — ты сейчас обидишься. И вообще, я все испортил. Он не видит, как тетя улыбается, спрашивая: — И что же ты испортил? — Все. Все было хорошо, а теперь… И ты расстроишься, что я такой глупый и плачу, ты хотела, чтобы это был самый счастливый день. — Я не расстроюсь, и плакать — совсем не глупо, — голос тети мягкий, и Питер уже готов успокоиться, — а счастье можно вернуть в любой момент, если захочешь. Счастье всегда внутри, главное, не забывать. — И как его достать? — Просто помнить, что оно с тобой, вот и все. Питер озадачен, но и слезы уже почему-то закончились — попытаться поправить все обратно намного интереснее, чем горевать. — Думаешь, — шепчет, заглядывая тете в глаза, — если вспоминать про счастье по дороге обратно, оно точно вернется? — Всю-всю дорогу? — Мэй делает вид, что задумывается, а Питер замирает в ожидании, — вполне возможно. Но я знаю, как сделать так, чтобы было точно. И она наклоняется, расстегивая на ногах Питера сандалии, и подталкивает его в сторону воды. Он улыбается и босиком, проваливаясь в песок, бежит к пенящимся на песке волнам. Останавливается у самой кромки берега и оборачивается, глядя на тетю, спрашивает взглядом: «А ты?» В ответ получает: «И я, а как же», и скоро Мэй с обувью в одной руке и подолом платья в другой уже рядом. Питер уже почти готов согласиться, что все хорошо опять. Вместо соленых слез на щеках теперь соленая бесконечность под ногами, по краю которой можно идти медленно, оставляя на песке следы, исчезающие через пару минут, и разглядывая камушки сквозь прозрачную воду, каждый — сокровище. Питер, увлекшийся отмыванием белого полупрозрачного камушка, отстал, и Мэй теперь далеко впереди и уже успела обуться. С камушком можно будет сделать сотню замечательных вещей, но пока он прекрасен даже так, ощущаясь приятной тяжестью и стуча по ноге, пока Питер бежит к тете, забрызгивая по дороге новенькие шорты. — Эй, нам еще через весь город ехать, — без соленых брызг не остается и платье Мэй, но она не сердится, конечно, она все понимает, — мы уже у выхода, но можем постоять тут еще, если хочешь. Питеру очень хочется замереть и остаться вот так насовсем — в мокром, по щиколотку в воде, но стоять уже зябко, а солнце почти село, и скоро огромный океан будет отражать только ночную темноту, а не закатные лучи. Так что он мотает головой, обуваясь, и вскоре пляж остается позади. Там же остается и грусть, потому что теперь уж точно все правильно.

***

На обратном пути Питер все же умудряется уснуть в метро по-настоящему, и даже видит сон. В нем — весь день сразу, лошадки, паутина улиц с высоты птичьего полета, смеющаяся тетя на берегу океана, изумрудные волны которого скрывают под собой все клады мира. Все для Питера - счастье.