Наши встречи

Валерка Мещеряков никогда не считал себя героем, хотя, как и все они, решительно выброшенные революцией за пределы знакомого мирка, презирал ради благого дела опасность, а порой и здравый смысл. Да и можно ли было иначе? Никак нет. Эгоистично, недостойно сознательного человека думать о себе, подстилать перинку повернее, юрким ужом изворачиваться, лишь бы как угодно, но уцелеть в сметающем устои водовороте. Такой вопиющей, непростительной трусости Валера себе не позволял, бойко смотрел вместо этого переменам прямо в лицо. Что, будучи на стороне правых, удавалось делать и вовсе бесстрашно, чувствуя рядом надежное товарищеское плечо. Однако ему, за последний год партизанской жизни навострившемуся на разные, порой дикие авантюрные выходки, все же не доводилось еще планировать операции в одиночку. Признанным стратегом в их сплоченной группе всегда был и до сих пор оставался Данька Щусь, потому пересматривать единожды сложившийся уклад никому в голову не приходило. С Даней вообще было удобно: можно не прятаться за спину, но просить совета, помогать, обсуждать сомнительные предприятия, видеть слабые места в понастроенных планах и не стесняться предлагать собственные идеи. Никто не пожурил бы за неопытность: они равны, просто Даня сообразительнее, да и интуиция у него — все уже давно убедились — работает с точностью часового механизма, кто станет таким пренебрегать. Кроме того, у Щуся и его сестры обнаружился к бурнашам незакрытый счет за убитого отца, оспорить который ни Яше, ни Валерке было нечем: Валера оказался сиротой еще в февральскую (отец, с его резвым характером, так и не смог остаться в стороне, мать, в последние годы жаловавшаяся на сердце, угасла и того раньше), а у вольного цыгана семьей был и оставался табор. Поэтому в Збруевке все сложилось удачно. Хотя моментами казалось до частящего сердца, нервной дрожи и обжигающего страха не за себя, что все — провал, обрыв, живыми не выбраться. Одним из таких моментов стал плен их признанного командира, безжалостно вскрывший пробоину нераздельной четверки. И то, что раньше казалось неоспоримым преимуществом, грозило обернуться не менее фатальным проигрышем: они были слишком вместе. Тогда Валерка впервые задумался над тем, что надо учиться самостоятельности. Они должны уметь действовать автономно. И действовать успешно, чтобы выручить любого из своих, иначе противник, поймав одного, легко обескровит всю четверку разом. Пока им везло, но везение даже у неуловимых мстителей, как их с легкой руки жителей Збруевки прозвали после известных событий, рано или поздно закончится. И скорее рано, потому что жизнь вообще любит неподготовленных. Однако он не спешил делиться этой нерадужной мыслью с Ксанкой и Яшей, заметно сдружившимися за последний год. Ни к чему быть голословным, сначала самому надо хитрую науку принятия решений освоить, а потом уже советы раздавать. И в поезде, уносившем их от погони так отчаянно, словно состав пересекал границу миров, Валерка, сняв преследователей серией метких выстрелов, хотя обычно предпочитал нагану нож, всем своим существом поклялся, что при первой же возможности научится. Да что там, сам вызовется возглавить какую-нибудь операцию, если потребуется. Слово себе дал, как окончательную точку в предложении поставил — и дышать будто бы легче стало, хотя вот уж чего в огне и дыме быть не могло, так это притока свежего воздуха. Когда они, домчав до красноармейцев по горящему мосту, с закопченными лицами предстали пред светлы очи товарища Буденного, Валера, удерживая на лице приличествующее случаю выражение, внутри обмирал от тайной радости, как и остальные. Теперь они — бойцы РККА, настоящие борцы с монархистами и контрреволюционерами, оплот правого дела, прямо как в книгах. Как и любому мальчишке, ему хотелось войти в историю, оставить след, сделать что-то стоящее. Чтобы не зря все. Чтобы гордились. Как и любому гимназисту, пусть и недоучившемуся, ему было также хорошо известно и другое — бескровных войн не бывает. Ну и пусть ни ему, ни друзьям не было еще и восемнадцати — нельзя ведь сидеть сложа руки и ждать, что найдется кто-то опытнее да взрослее, делать грязную работу за тебя. На войне не до чистоплюйства. Через две недели с официального вступления под знамена Красной армии они изъяли у подбитого вражеского летчика пакет документов, и Буденный, не мешкая, отправил всю четверку в Ялту — за схемой обороны стратегической границы, прямо в логово белогвардейцев, плотно обосновавшихся в Крыму. Миссия была кристально ясна, оказанное доверие затапливало сдержанной гордостью, лучше всякой похвалы доказывая, что мстителей наконец-то восприняли всерьез. В Ялту вместе с ними для подстраховки и организации обратного отплытия отбыл только сдержанный, какой-то притихший товарищ Андрей, основную же деятельность, вне всяких сомнений, поручили именно им. Плескалось за бортом дремлющее море, и звезды тонули в темных водах по обе стороны кормы, где греки вели негромкие диалоги о своем. Ребята же, не сговариваясь, обосновались внизу. Сна не было ни в одном глазу. В трюме фелюги им впервые за долгие месяцы сделалась хорошо и спокойно. Здесь, на крохотном пятачке пространства, они затаенно мечтали о будущем, не говоря о том прямо, долго и горячо обсуждали, как выкурят белую моль из Ялты, а потом и вовсе изведут белогвардейцев не только в Крыму. Здесь же, не сговариваясь, снова назначили Даньку главным в этом ялтинском походе, что там было совещаться-то. И именно здесь Валера и не вспомнил о том, незыблемом своем решении, малодушно отложив «при первой же возможности» на следующий раз. Тем более что свое неумение осторожничать, увы, доказал наглядно тут же, на фелюге, обратившись к Андрею Звягину при сторожевиках и чуть не подведя этим своим «товарищ» всю группу. Оплошал, как последний зеленый салага, не проверив, нет ли чужих на палубе, не оставшись благоразумно внизу, не выбравшись на палубу молча, наконец. Даже метко выпущенный в руку одного из дозорных нож размера совершенной глупости в собственных глазах не умалил и положения не выправил. Осторожнее надо быть, Валера, и не торопиться почем зря. План казался простым, о деталях не думали, а про то, как оно будет там, в Крыму, решили и вовсе не гадать. Выкрадут схему (с их-то везением!), найдут способ, сориентируются на месте, по обстановке. Связной в Ялте будет, подпольщики в портовом городке — тоже, а это уже хорошие исходные. По меркам их прошлых вылазок, где полагались только на самих себя, так вообще прекрасные. Но чем ближе подбирался к ним крымский берег, обманчиво радушный в ночной мгле, тем неспокойнее становилось Валерке. Он надеялся, что это неуютное ощущение вызвано стратегической важностью предстоящего дела и вскорости исчезнет. Но полностью отмахнуться от смутной тревоги не получалось: что-то подсказывало Валере, что в этот раз все будет далеко не так легко и просто, как всегда. *** Первый же день в бестолково суетливой Ялте оказался для Валерки той поворотной точкой, которую обычно видишь лишь много лет спустя. К сапожнику они опоздали: Данька, негодуя, гневно прошипел сквозь зубы, что сам видел, как того сначала спровоцировали на попытку к бегству, а потом подлейшим образом застрелили в спину. Валерка вначале подумал, что кто его там знает, как оно было на самом деле, может, случайно получилось или из солдат кто ретивый поторопился. Ну какой смысл убивать Сердюка, который мог знать и других подпольщиков в Ялте? Логичнее было наоборот, беречь… и допрашивать. Но Даня развеял зародившиеся было сомнения всего одной фразой: — Да нет, Валер, он важный такой стоял и смотрел. Коршуном, гад, выжидал, будто точно знал, что сапожник побежит. У них по-прежнему оставался карусельщик, вот только толку-то, когда ставка была на Сердюка. Требовался новый план, причем срочно, ведь из Ялты без схемы им не отбыть: нельзя, нельзя провалить ключевую операцию, подвести командование. И опять выручил Данька: заметил расклеенные по всему городу афиши со знакомым четверке артистом Бубой Касторским. Ксанка договорилась с ним о встрече, а дальше — дело техники. И вот уже Буба с собачкой на руках и недовольным лицом человека, которого чужая нерасторопность дивным солнечным днем заставила потратиться на чистильщика, кинул им спасательный круг — тонкую ниточку к схеме. Товарища Андрея в тот день на условленном чердаке нежилого дома, облюбованного под явку, они не застали. Даня, критически окинув пространство коротким взглядом, недолго думая обосновался здесь же, объявив короткий военный совет: определяться с дальнейшими действиями следовало немедля, а время утекало. Он же, прищурившись, деловито заявил, что все, что нужно, то есть они сами, у неуловимой четверки есть. Осталось только наметить, как подобраться к неизвестному Овечкину. Что ж они, не придумают? Ребята, с хмурыми лицами и в целом подавленным видом расположившись вокруг стола, оптимизма Даньки явно не разделяли, так что тот, поняв, что нужны конкретные идеи, заметил, прямо на ходу размышляя вслух: — Я так думаю, «полуинтеллигентному штабс-капитану» собеседник по масти нужен будет. Чтобы и кий в руках держать умел, и разговор поддержать, и дурачком когда надо прикинуться. — Сам пойдешь? — Яшка посмотрел пристально, будто оценивал наперед, сколько такой маскарад вообще протянет. — Тебе, чай, не впервой. — Да нет, я для господ дворянских кровей лицом не вышел, больно неприметный, да и штабс-капитан — это не бурнаши, здесь на одной смекалке не выплывешь. И вообще, у нас вон настоящая гимназия имеется, ему и знакомиться с Овечкиным. Валерка, чего молчишь? — Да какая из меня «гимназия», — нервно отшутился Мещеряков. — И пяти классов-то нет, языками не владею, одни книги вместо нормального образования, ими крыть прикажешь? — Никого образованнее среди нас все равно нет, — Даня отмел возражения легко, давая понять, что это вопрос решенный. — Кому еще идти, Яше? Он и кий-то не знает, с какого конца держать. Я играть тоже не умею, знаешь же, не мое это: выверять да примериваться, мытарство одно. А ты в своей гимназии за бильярдным столом немало времени провел, сам рассказывал. Значит, будешь книжками своими его занимать, а остальное сам дорисуешь, у тебя язык нормально подвешен. Новый план обрастал деталями прямо на глазах, смещая привычный шаблон действий, заменяя его чем-то еще незнакомым, волнительным и тревожным. Так и получилось, что Валере все же пришлось сдержать данное себе слово и стать ключевой фигурой ялтинской операции. И учиться пришлось скопом, всему и сразу, никакого тебе следующего раза, никакого «когда-нибудь потом». План, при всей своей скоропалительности, был хорош, но в нем оказалось столько неувязок, что решить успели только самые очевидные. Ну вот с внешним видом хотя бы. Необходимо было, чтобы Валерка примелькался. Голодранцем в бильярдную не зайти, или же это будет его первый и последний визит: после такого явления Валеру и близко к неофициальному офицерскому клубу не подпустят. Нет, тут требовалось все как полагается: костюм, рубашка, галстук, жилет, туфли… Туфли Даня, посмеиваясь, пообещал ему самолично начистить, а вот за самим обмундированием юного разведчика на другой конец города отправился Яшка. У цыгана, как выяснилось, все было отлично с умением достать необходимое в кратчайшие сроки, а вот глаз оказался далеко не алмаз. С туфлями тот промахнулся на полразмера, но других все равно было не достать. С костюмом тоже не задалось — он был велик, сидел не по фигуре, и плечи вышли до смешного широкими. Дорогая ткань совсем не гармонировала со старыми Валеркиными очками, но тут уж ничего не попишешь: менять оправу на такую же пижонскую для полного соответствия образу было некогда, да и опасно, могли запомнить. Даньке, идейному организатору и вдохновителю, в плане тоже нашлось почетное место. По словам Касторского, любимая бильярдная неизвестного штабс-капитана Овечкина располагалась совсем рядом со штабом контрразведки. Что было на редкость удобно, и переговариваться планировали, особо не скрываясь: кто обратит внимание на какого-то там чумазого мальчишку-чистильщика? Так, в туфлях на полразмера меньше и в пиджаке, который ему откровенно большемерил, Валерка и вошел в бильярдную, гордо выпрямив спину. По его мнению, такие вот франты, во вражеских элементах обретавшиеся, должны были себя вести показательно высокомерно, изображая потомственных дворян. Но на самом деле, держа спину ровно на зависть любому долговязому мальчишке, привыкшему сутулиться, Валера и сам чувствовал себя куда увереннее. Да и неудавшийся пиджак больше не смотрелся на нем кособоко, не норовил сползти с плеч. А выглядеть жалко или нелепо Мещеряков позволить себе не мог: пусть лучше он покажется этим офицерам высокомерным, пусть, быстрее за своего сойдет. *** Овечкина Валерка узнал в первую же минуту, как вошел в зал и пристроился в отдалении, наблюдать. Просто потому, что все остальные остались безликой толпой на периферии зрения: офицеры, несколько человек в штатском, явно завсегдатаев, кто-то из контрразведки, кто-то из других подразделений. Возможно, толпа эта сама создала фокус внимания, наступая по краям, обнимая волнами азарта и куража, потому не заметить означенного штабс-капитана было попросту невозможно. Петр Сергеевич Овечкин… Что там говорил Буба? Полуинтеллигентный? Да нет, белая кость как она есть. Даже несмотря на то, что сутулился заметно, не по-офицерски совсем, не по-военному. Но странным образом ему шло. Овечкин этот вообще воспринимался как-то кусочно. Кий в руках — уверенные пальцы, крепкая и одновременно расслабленная хватка, как у хищника, слишком сытого, чтобы настигать газель — пусть пока побродит вокруг. Манера вцепляться в борт обеими руками, нависая коршуном над столом, вполне подходящий образ, с его-то носатым профилем. Сигара, теплившаяся в пальцах: законная пауза перед наступлением. Удар по цели, мягкий, точный, как выпад стилетом, но, вместе с тем, дежурно, без азарта, будто по привычке. И леность эта, показательная и очевидная, не усыпляла бдительность, лишь больше настораживала, потому что верить в нее было глупо. Перед Валерой неуклонно вырисовывался человек, который по всем признакам ощущался опасным противником. Вот только глаза… темно-карие, почти черные, так что и не видно, где зрачок переходит в радужку. Они цепко следили за траекторией удара, моментально корректировали постановку опорной руки при неудачном расположении шаров и даже не моргнули, когда на пол с глухим звяком хлопнулся чей-то бокал, задетый локтем в порыве приобщиться к прекрасному. Ажиотаж жадной, напирающей толпы упустили тоже — или же остались к нему равнодушны. От такой сосредоточенной выучки Валерку аж холодком по спине пробрало. У него отчетливо крепло ощущение, что что-то важное он упускает. Молодой поручик в отдалении мучил гитару, и слова незнакомого романса отвлекали от наблюдения, слишком уж проникновенно офицер пел. Встряхнув головой — заслушался, очнись, ты не за этим здесь — Валера машинально поправил очки и столкнулся взглядом с глазами, в которых более не было стылого равнодушия ко всему, что происходило за пределами зеленого сукна. Петр Сергеевич, прищурившись, несомненно, смотрел именно на него с той же живостью, как до того — на бильярдный шар. Смешавшись, Валерка отвел взгляд. Подумал с досадой, ну почему он не умеет оставаться незаметным! Ведь хотел же только присмотреться, понаблюдать, а партию против Овечкина составить в следующий раз, уже зная тактику будущего партнера по игре. Но нет, его заметили, так что придется брать кий в руки сегодня, без вариантов. Восьмой шар, направленный мягким толчком, отныне покоился в лузе, партия была сыграна, и штабс-капитан с довольной усмешкой поинтересовался, оглядываясь вокруг: — Ну что, есть еще желающие, господа? Наверное, Валеру толкнула вперед именно эта порочная усмешка, полная некого житейского знания. Усмешка, не направленная на него, да и ни на кого конкретного. Вызов, повисший в воздухе, не предполагал ответного выпада, но — перчатка была брошена… — Легко сказать! — со смешком ответили Овечкину, как на дежурную шутку. — Да нет, Петр Сергеевич, с вами играть неинтересно: результат известен заранее, и так всегда. … и поднята. Старая, протертая, но он подобрал ее, не замаравшись в пыли: война быстро отучает от брезгливости. Штабс-капитан, с незаинтересованным выражением лица провоцировавший окружающих на очередную партию скуки ради, явно не ждал серьезной конкуренции. И Валерка не собирался упускать свой шанс. Мещеряков подошел к столу и начал деловито складывать шары в пирамиду, готовясь к партии. Вынул и парочку забытых в лузах, отцентровал пирамиду, машинально отправил биток на другую сторону стола. Неуловимо напрягся в ожидании ехидного вопроса или замечания своему молчаливому нахальству — должен же этот штабс-капитан сказать хоть что-то в ответ на проявленную бесцеремонность, граничащую с дерзостью. Овечкин не разочаровал: — Юноша, мы играем на деньги. Вам известна ставка? О, он хорошо представлял, как выглядит в глазах собравшихся — молодой да юный щеголь, дорогой костюм, дивное нахальство, очевидно, при деньгах, мальчишка, пороха не нюхавший, а все туда же, в азартные игры. Одним словом, легкая добыча. «Посмотрим, Петр Сергеевич, посмотрим». — Разумеется, господин штабс-капитан. Разбивка в исполнении Овечкина вышла крайне неудачной. Шары словно специально заняли невыгодные позиции, образуя две почти идеальные диагонали, пожалуй, тут была возможность для абриколя, да и оставшийся кластер не разбитой до конца пирамиды не давал покоя — подбоем бы его, но это потом, если рикошетом сам не разлетится. — Позвольте заметить, господин штабс-капитан, это довольно-таки неосторожно с вашей стороны, — не удержался от мелкой подначки Валерка, хотя привычки добивать противника морально еще до начала игры за ним не водилось. Но эту непрошибаемую самоуверенность лица напротив хотелось пробить, и не кием. Петра Сергеевича, казалось, не смутила ни невольно данная юному франту фора, ни его же снисходительная наглость. Он издевательски взмахнул рукой, мол, прошу, уверенный, что ничего интересного в этой партии не будет. Расклад они оценили одновременно, сойдясь у короткого борта, почти сталкиваясь лбами. Покружив вокруг стола, разошлись на манер дуэлянтов. Овечкин лениво прикрыл глаза, наблюдая, Валера же педантично оценивал позиции, намечая прицельный шар. Диагональ, удар, луза, первое попадание. Биток плавно проехал вдоль бота по прямой, подтолкнул застывший на губе шар, тот тоже упал в лузу. Так, а здесь что? Удар, прицельный шар забился рикошетом. Смена позиции. А вот тут вообще подарок, посмотрим, удастся ли забить прицельный и следом за ним отправить биток в лузу напротив. Отлично, получилось. Переход. Расклад хороший, попробуем дуэт. Мягко, плавно, без рывков… есть! Валерка чуть ли не подпрыгивал на месте — возбужденно, по-мальчишески. Шутка ли, семь забитых шаров подряд! Он воодушевленно посмотрел на соперника, и удивленно-изучающий взгляд Петра Сергеевича послужил одергиванием не хуже щелбана по носу. Вот же ж, Валера слишком увлекся, тут ведь играли не профессиональные штатские, а офицеры, причем не только контрразведка. Поэтому, во избежание подозрений — а ну как сочтут заядлым игроком, и, прощай, дорога в бильярдную — следующий шар Валерка упустил специально, хотя по такой траектории это еще умудриться надо было. Овечкин замер в недолгой паузе. Смотрел на сукно, как на поле брани, методично подсчитывая потери, оценивал расклад, прикидывал варианты. Миг — и ожил, пружинистым шагом обошел стол, двигаясь неотвратимо и четко, как выпущенная из револьвера пуля. Толпа стала напирать с удвоенной силой. Нехитрая математика давно сложилась, и напряжение витало в воздухе в ожидании развязки. За Валерой оставался последний, восьмой шар. Петру Сергеевичу же надо было забивать без перерыва, чтобы по крайней мере сравнять счет. Дерзкий маневр — выбить прицельный битком, а биток на рикошете вывести в лузу напротив — штабс-капитану не удался. Валера еще раздумывал, пропустить ли шар вторично, делая разрыв в счете не таким фатальным, или же, если удача не отвернется, закончить партию сейчас, с разгромным перевесом по очкам, но потом отказался от идеи уравнять позиции. Это был не азарт, а хладнокровно выверенное желание выиграть. И еще до странного отчаянно хотелось, чтобы на него посмотрели не как на зарвавшегося наглеца, а как на достойного противника, признали это. Восьмой шар забился на удивление легко. Даже странно, почему штабс-капитан проигнорировал такой удачный расклад. Впрочем, Валерка в чем-то понимал Овечкина: тому хотелось составить достойную по замысловатым ударам конкуренцию, а не просто механически сократить разрыв. Не получилось. Петр Сергеевич выглядел откровенно раздосадованным целых несколько секунд, даже бросил кий на стол как оружие к ногам победителя. Бумажник и банкноту, впрочем, достал уже спокойнее, даже заметил вполне искренне Валере, накинувшему пиджак: «Благодарю вас за доставленное удовольствие». И все то время, пока Валерка раскланивался с офицерами, пока светски улыбался, пока шел к выходу из бильярдной и далее вверх по лестнице из подвала, теперь уже знакомые глаза, из которых так и не ушло живое, цепкое выражение, прожигали ему спину.