Ласточка

      За окном бушевал осенний ветер, капли дождя стучали о витражное стекло. В зале было довольно темно, лишь несколько зажжённых свеч прогоняли мглу, однако яркий свет и не требовался — у Луки от него начинали болеть глаза, и сейчас он просто наслаждался полумраком. Рядом сидел советник, так и не сумевший уговорить юного короля лечь в постель, поскольку тот после подобных попыток начинал активно жаловаться, что в кровати у него и голова кружится, и зайчики перед глазами прыгают. Сейчас он сидел в одном из залов дворца, пусть и не самом помпезном, зато достаточно тёплом, за крепким дубовым столом около камина. В руках Лука держал горячий чёрный чай, немного странный на вкус, вероятно из-за шиповника, и иногда глубоко вдыхал его пар. Простуда уже третий день давала о себе знать, и отчего-то никак не желала сходить на нет, что беспокоило не только короля, но и его советника, который от больного не отходил. Мариус замечал, что состояние Луки в последнее время всё ухудшалось, и старался как можно больше времени проводить рядом, словно это могло помочь выздороветь.       Дрова щёлкали в камине, мерно тлели угли, успокаивая, почти убаюкивая, но спать Лука не хотел. Много разговаривать он не мог из-за саднившего горла, пусть и хотелось поделиться своими соображениями, в этот самый момент казавшимися гениальными. Они назойливо кружили в тяжелой голове — будто свыше явился единственно верный вариант решения всех государственных и даже личных проблем. Только вот Лука, при всём своём желании, молчал, изредка отпивая горячий чай, так как в прошлый раз его разговоры закончились сильным приступом кашля, а затем и вовсе рвотой. Повторить это он никак не хотел, а Мариус разговорчивостью не отличался, поэтому и сидели оба молча. Да и Лука от всех предложенных занятий отказался, ссылаясь на свою болезнь — даже книги слушать не было сил.       Когда объём чая в фарфоровой кружке достигал половины, Мариус вновь подливал горячий напиток. В очередной раз наблюдая, как из носика вода льётся в полупустую ёмкость, Лука вдруг поднял взгляд на советника:       — Мариус, я хочу торт.       Так удивительно — даже охрипший голос звучал в приказном порядке, но не грубо, а с детской упрямостью. Советник сдержал в себе мягкую улыбку, кивнув.       — Мариус, только не целый торт, а кусочек. Нет, лучше два. Два кусочка разных тортов, да. Один лимонный, другой с ягодами. И на одном блюд… — Лука не успел договорить, так как снова закашлял, прикрывая кулаком рот. Мариус обеспокоенно поднялся с места, однако король лишь махнул рукой, чтобы тот шёл передавать указания на кухню.       — Да, ваше величество. Подождите немного, я сейчас вернусь, — вместо поклона советник лишь покрепче укутал Луку в плотную ткань накинутой сверху мантии. Тот не возражал, только поёжился, задумчиво глядя на чай, чувствуя, как саднит горло. Спустя пару минут Лука перевёл взгляд к окну, силясь понять, отчего же он, король, не способен повелевать погодой, чтобы солнце наконец вышло, чтобы ураган прекратился, и капли дождя перестали бить о стекло. Подобное ненастье никак не способствовало выздоровлению, да и настроение плескалось где-то на нуле.       Когда Мариус вернулся, температура у Луки опять поднялась, и теперь он просто уложил голову на стол, ожидая сладкого. Вернулся советник, правда, не с пустыми руками, а с горячим молоком и мёдом. Отчего-то в подобные моменты он никак не желал отдавать в руки многочисленных служанок заботу о короле: теплились в мужчине отцовские чувства, не зря находился рядом с младенчества. Лука отпил горячее молоко, чувствуя, как оно медленно растекается внутри, согревая, и даже улыбнулся. Мало приятного было в болезни, но подобные мелочи хоть как-то спасали положение. Всё оставшееся время Мариус пытался заговаривать с Лукой, который всё ещё наотрез отказывался ложиться, о разных вещах, чтобы скоротать время ожидания, но поддержать диалог всё никак не выходило.       Разорвав очередную неловкую паузу, в зал вошла служанка, неся поднос с блюдом. Лука даже немного оживился, приподняв голову. Когда тарелка с двумя кусками торта: лимонным и ягодным, оказалась подле короля, он осторожно взял десертную вилку и отломил кусочек лимонного, а затем нетерпеливо запустил его в рот. Десерт оказался на удивление вкусным, даже несмотря на страдающие от болезни рецепторы, поэтому половина тарелки довольно быстро опустела. Яичный крем сверху Лука посчитал очень интересным, и даже какое-то время в упоении развозил его по тарелке, прежде чем доесть. Остался ягодный, но, стоило Луке воткнуть в него вилку, как в его замутнённое сознание пришло понимание, что из ягод там только вишня. Ожидания были немного иными, однако это не сильно испортило королю настрой. Если первый был хорошим, значит, второй кусок тоже должен быть. Посыпанный тонкими миндальными хлопьями, он и правда оказался удивительно вкусным, пусть и немного кислее предыдущего.       В один момент Лука замер, растерянно посмотрев на Мариуса. Тот моментально уловил всколыхнувшуюся тревожность короля, но не сразу смог понять, в чём же дело, пока Лука не выплюнул на тарелку косточку. Да, обычную вишнёвую косточку, только вот откуда ей взяться в торте? Да, вишнёвом, но разве в ту же шарлотку ветки с яблонь кладут? Секундную задумчивость прервал Лука, указывая ладонью на сложившееся недоразумение.       — Мариус, это что? Мариус? — король закашлял, однако прерывать речь не желал, поэтому, залпом осушив половину стакана молока, продолжил тем же возмущенным голосом. — Мариус, что здесь делает кость? Ты вообще понимаешь, что могло случиться?        Лука даже встал, хотя буквально недавно он голову-то поворачивал с трудом. Лоб покрылся испариной, а щёки раскраснелись пуще прежнего.       — Как это вообще допустили?! — короля ненадолго хватило, и он снова упал на стул, понурив голову. Ему явно плохо, куда хуже, чем в эти три дня, и не надо быть ведуньей, чтобы понять это. Во время жара Лука часто выпадал из реальности, так и сегодня — он бы и дальше сидел и ковырял торт, если бы не досадное недоразумение, которое вывело короля из себя, но в то же время не отрезвило. Мариус видел, как на месте помутнения разрастается то, чего ранее ему наблюдать не приходилось — пустое безумие.       — Ваше величество, я уверен, глупец, совершивший такой проступок, не имел мыслей вам навредить, — мягко произнёс Мариус. Безусловно, он решил, что подобное никак нельзя оставлять без внимания. Но, в то же время, Луку необходимо было успокоить — мало ли во что это выльется. Лишнее волнение во время болезни никак не способствует выздоровлению, да и мало кто в таком состоянии творит адекватные вещи.       Мариус потянулся рукой к его лбу, чтобы проверить температуру, которая, по всем внешним признакам, сильно подскочила, однако Лука перехватил запястье, поднимая туманный взгляд. В этом взгляде было всё: страх, огорчение, злость, непонимание — буквально весь спектр не самых позитивных человеческих чувств. Только по одному лишь прикосновению чужой ладони к своему запястью Мариус понял, что у Луки жар, настолько высоко поднялась температура. Убрать руку не вышло, столь сильно её сжимали, а после — и вовсе притянули к себе, будто подобным образом следующие мысли прозвучали бы доходчивее. Так оно, может, и было — физическая близость разрушала определенные барьеры.        — Мариус! — Лука уже сбился со счёта, сколько раз называл своего советника по имени за этот вечер. Он приблизился к его лицу, достаточно, чтобы в полумраке суметь разглядеть шрам на правой щеке.       — Этот недоумок хотел меня убить! Мариус, я уверен, он хотел меня убить! — вскрикнул в отчаянии король. Из глаз его текли горячие слёзы, не от переизбытка чувств, но из-за подскочившей температуры, только вот вкупе с произнесенной фразой это выглядело пугающе. Советник растерянно смотрел в красноватые глаза Луки, замутнённые болезненным бредом, и не задуматься над его словами не смог. В голове невольно всплыла картина мёртвого короля. Лишние сантименты в данной ситуации, но уверенность Луки в покушении на него выбивала из колеи спокойствия. Крепко сжимающая рука убеждала в том, что сейчас все живы и здоровы, только вот сердце за Луку болело. Да, король всё равно не заметит, всё равно не поймет, но по телу прокатилась дрожь. Сколько раз случалось подобное в минуту волнения, но сейчас — вот он, рядом, отчего же беспокойно так? Никак не выходило выбросить из головы видение холодного тела, пару секунд назад представшее в воображении. Даже если бы и поперхнулся — разве не смог бы он его спасти? Смог бы, значит, дело в другом. Мариус вдруг вздрогнул, ощутив на себе отчаянный взгляд короля. Вот оно. Так просто оказалось найти ответ в его словах: в самом факте их произнесения, в самой только мысли.       — Ваше величество, вам нужно прилечь. Не стоит тревожиться понапрасну, я всё улажу, — сказал Мариус, только вот Лука отрицательно покачал головой, наконец-то отпуская его руку. Откинувшись на спинку стула, несколько секунд выжидая, пока головокружение хоть немного ослабнет, Лука вновь посмотрел на Мариуса, пугающе-неотрывно.       — Его должны казнить. Мариус, его должны казнить за измену. Я… Я не лягу, я не пойду ни лежать, ни спать, ни отдыхать, пока лично не увижу, как его голову отсекают. Вообще плевать, ты знаешь — не пойду! — Лука сминал пальцами тяжелую ткань мантии, однако во взгляде читалась невероятная уверенность, такая, что даже в столь нездоровом его состоянии спорить было бесполезно. Конечно, никуда бы он не делся, и рано или поздно бы заснул, а может, даже и забыл бы утром про свои бредовые идеи, вызванные лихорадкой, только вот Мариус осознал, насколько это важно Луке, видел, как тот обеспокоен. Он и сам волновался за короля, и волнение это было вызвано не только болезнью Луки. По понятным причинам он не видел злого умысла в совершённом горемычным поваром, но понимал, что в данной довольно тонкой ситуации, закрыть глаза на происходящее было бы недопустимым.       — Ваше величество, может всё же… — Мариус предпринял последнюю попытку вразумить короля, что за косточку в торте голову отсекать не принято, но Лука резко его перебил, не позволив закончить предложение:       — Может всё же ты послушаешь меня!       Кашель вновь не позволил Луке вдохнуть. Видимо, он желал продолжить возмущаться, надавить на советника так, чтобы тот даже не думал действовать как-то иначе, но Мариус вовремя понял, что дальше это продолжаться не может. Он накрыл своей ладонью горячую руку короля и посмотрел тому в глаза. В воздухе повисла короткая пауза, Лука даже кашлять перестал.       — Ваше величество, подождите немного. Я всё сделаю, — тихо произнёс Мариус, ещё некоторое время не отпуская руку. Вскоре он встал с места и, легко поклонившись, удалился из зала, оставляя Луку наедине с недоеденным тортом и всё ещё горячим молоком.

***

      Мариус вернулся довольно быстро, не прошло и получаса, однако Лука уже очевидно успел заскучать, но всё же не уснуть, что не радовало. На самом деле советник надеялся, что по возвращении застанет короля спящим, но нет, тот сидел, пялился в тарелку и думал о чём-то своём. Или вообще не думал, что более вероятно в таком состоянии, но точно переваривал случившееся — по лицу можно было понять. Остался основной вопрос — как уговорить Луку остаться и никуда не ходить, и на такое зрелище как казнь, не смотреть. Его порыв был Мариусу вообще не слишком понятен, потому что обычно король так себя не вёл, и вообще был мальчиком в какой-то степени нежным. Видимо, паника и жажда справедливости, толстый слой недоверия и поглощающая здравый разум лихорадка привели к подобному, даже немного пугающему, исходу. Именно поэтому сейчас было столь необходимо приложить все свои дипломатические навыки, чтобы уговорить Луку лечь спать, в успехе чего Мариус совершенно не был уверен, так как он уже которую ночь проводил у изголовья короля почти без сна, что, несомненно, не могло не сказаться на ораторских способностях.       — Ваше величество… — начал было Мариус, но стоило только Луке поднять глаза, как он уже буквально похоронил свою надежду на благополучный исход. Упрямства в этом взгляде было не меньше, чем в океане рыбы.       — Ваше величество, я бы настоятельно не советовал вам выходить на улицу, а тем более наблюдать весь процесс. Я вас уверяю, ничего в этом приятного нет, и на самочувствии такой поступок позитивным образом не скажется. Разве я хоть раз вас подводил? — Мариус всё же решил попытаться, не совсем понимая, как они вообще до такого докатились. Одно дело — абстрактные рассуждения о завоеваниях дальних стран, которые не факт, что и вовсе реально достичь, и совсем другое — когда речь заходит о самом что ни на есть настоящем убийстве на глазах короля. И нет, не кончится это ничем хорошим, советник был уверен. Лука, себя пересилив, встал из-за стола и, покачиваясь, направился навстречу, гневно вскинув голову.       — Мариус! Мариус, ты ко мне как обращаешься? «Ваше величество»! А это что значит? А это значит, что я король. А что значит то, что я король? А… А это значит, что… Какого чёрта ты вообще ставишь мои приказы под сомнение! Какого чёрта… Ты решаешь, что мне приятно, а что — нет, ты вообще что знаешь?! — Лука иногда срывался на хрип, настолько он был возмущён и настолько встревожен. В этот момент Мариусу начало казаться, что он сам ещё больше выводит короля из себя, что вот ещё немного, и тот полезет на советника с кулаками. Нет, это было бы не страшно, но тогда выбор уже оставался между грубой силой и потаканием приказу. В такой ситуации для Мариуса наиболее разумным казался второй вариант, даже несмотря на все возможные плачевные последствия.       Лука же подходил всё ближе, неестественно вытягивая шею, будто пытался казаться выше. Когда он почти упёрся в советника, то глубоко вобрал в себя воздух, преисполненный ярым желанием доказать свою правоту, но Мариус лишь качнул головой, осторожно поправляя сползающую мантию с плеча юного короля.       — Несомненно. Ваше слово — закон, я не должен был так грубо выражаться, — сдался советник, слушая тихий выдох. Он не был уверен в правильности своего решения, но всё же не стал чрезмерно давить. Возможно, всё обойдётся, и Лука не будет потом несколько дней подряд рыдать, сожалея о своём импульсивном поступке. Тогда и ему не будет смысла переживать лишний раз и стараться хоть как-то исправить положение после того, что произойдёт. Во всяком случае, так думал Мариус, уже спускаясь по коридорам вместе с королём, придерживая за руку — брать трость тот отказался, будучи абсолютно уверенным, что справится и так.       Внутренний дворик не тревожил ураганный ветер, но дождь заливал аккуратно уложенную брусчатку. Король, теперь абсолютно наплевав на свою болезнь, стоял под навесом около колонны, укутанный в несколько слоёв тяжёлой одежды. Без короны, без лишней атрибутики, он выглядел весьма потрёпанным, однако всё же недовольным настолько, что рядом с ним становилось неуютно. Совсем рядом стоял Мариус, на всякий случай обхватив Луку за плечо, волнуясь, как бы тот не свалился от лихорадки прямо здесь. Впрочем, он стоял прямо, будто и не был болен — выдавало его разве что раскрасневшееся от жара лицо, не слишком заметное в тени.       Под проливным дождем стояла стража, всего человека три, но и этого было вполне достаточно. На них король не обращал никакого внимания, он, чуть прищурившись, глядел прямо в лицо горе-повару, который так некстати проглядел вишнёвую косточку. Этим самым поваром оказался щуплый мужчина, дрожащий в легкой льняной рубашке то ли от холода, то ли от накатывающего ужаса. В происходящее ему явно трудно было поверить, и он даже не мог вообразить, насколько король непреклонен в своём решении.       — Ваше величество, прошу, пощадите! — подал голос повар, и в этом голосе было столько боли, отчаяния и страха, что даже один из стражников, держащий его, растерянно повернул голову. Лука даже не дёрнулся, насколько ему было плевать на мольбы преступника, чуть не совершившего смертоубийство. Да, если верить словам Мариуса, — по неосторожности, но что это меняет в вопросе жизни и смерти. Приговор мужчине зачитали без присутствия короля ещё когда схватили на кухне, и сейчас стоило бы его повторить, но Лука не испытывал никакого желания слушать лишние речи. Только вот повар продолжал, надеясь, что его слова смогут убедить правителя смягчить наказание.       — Я прошу, ваше величество! У меня семья, у меня маленькие дети! — мужчина пытался перекричать дождь. Лука встрепенулся, поднял голову, и в глазах его промелькнуло столько презрения, что даже осужденный поёжился. Семья. Дети. Он хочет жить. Все хотят жить, но что это меняет? Все чего-то хотят, разве это значит, что желания должны непременно исполняться? Семья. Дети. Лука скривился, и теперь, в раскатах грома, он выглядел даже устрашающе. Если бы не боль в горле, если бы не мучающий кашель, король бы наверняка разразился гневной тирадой, но он лишь махнул рукой палачу, призывая к действию. Уже бывшего повара кинули на колени на мокрую брусчатку. Проливной дождь скрыл накатившие на его глаза слёзы.       Палач замахнулся, и острое лезвие топора отсекло голову мужчине. Кровь хлынула рекой. Голова с распахнутыми глазами откатилась в сторону. Лука чуть пошатнулся и прижался головой к плечу Мариуса. Тот обеспокоенно посмотрел на короля, ожидая увидеть на его лице страх или хотя бы отвращение, не удивился бы, если бы тот и вовсе без чувств упал от подобного зрелища. Только вот Лука был абсолютно безмятежен и даже умиротворённо, пьяно улыбался — его отчего-то окутало ощущение безопасности и восторжествовавшей справедливости. Кровь смешалась с дождевой водой, вокруг тела собрались стражники, кто-то из них наконец поднял отрубленную голову. Лука опустил взгляд на неестественно яркую кровь, ручьями текущую к его ногам. Было в этом что-то невероятное, завораживающее, не слишком реальное. Реальным, однако, теплилось в душе чувство покоя, заместившее собой негодование и иррациональный страх за свою жизнь.       — Мариус, что это такое? — спросил Лука, глядя на текущие кровавые ручьи, кажется, и правда не понимая.       — Ваше величество, — Мариус подал голос, решая не отвечать на поставленный вопрос. Комментировать происходящее он точно не собирался, настолько это было излишним. — Я думаю, нам лучше идти внутрь.       Лука спорить не стал, да и ни к чему оно сейчас было — Мариус, как и обещал, со всем разобрался, при этом в максимально сжатые сроки. Прошло не так много времени, как всё благополучно решилось. Опёршись на советника, король направился вместе с ним в свои покои, чтобы наконец лечь спать. Голова гудела, несмотря на общее спокойствие, а тело становилось всё более тяжёлым с каждой минутой.       Семья. Дети. Родные. Всё идёт к чёрту, всё катится в бездну. Подобные мысли растворялись в голове короля, превращались в один гудящий поток и концентрировались лишь на одном человеке, таком же тёмном, как и бездна сознания Луки. Он медленно шёл по широким мрачным коридорам, опираясь на Мариуса, пальцами крепко сжимая его предплечье, будто боялся окончательно выпасть из реальности. Коридор всё не заканчивался, извивался, словно змея, идти становилось тяжелее. Лука остановился, уткнулся головой в грудь Мариуса, слушая его мерное дыхание и стук сердца, сливающийся со стуком тяжёлых капель дождя. Прикрыв веки, он растворялся в чужих руках, горячей щекой прижимаясь к плотной ткани. Казалось ему, что ладонь легла на волосы, казалось, что поддержка превратилась в объятия. Лука приоткрыл рот, желая что-то сказать, позвать Мариуса, который и так был рядом, но смог лишь сипло вдохнуть, прежде чем окончательно выпасть из реальности.       Лука не помнил, как они добрались до покоев. Он лишь на мгновение очнулся, когда уже лежал на мягких перинах, укутанный в пуховое одеяло. Его знобило, так, что даже конечности сводило, а боль затуманила разум. В попытках не сойти с ума окончательно, он сжал рукав Мариуса, заходясь в беззвучных рыданиях. Тело колотило, судороги не давали спокойно вдохнуть. Наверное, будь король в полном одиночестве, заполз бы под кровать и тихо плакал там, но присутствие советника, казавшегося таким спокойным, вносило в растерзанную болезнью душу невесомый покой. На самом деле, Мариус не был спокоен, напротив, его сердце разрывало чувство паники, смешанное с надеждой, но показывать своё смятение он не желал, оставаясь для короля единственной стойкой опорой. Стирая с щёк непрошеные слёзы, Лука еле слышно спросил:       — Мариус, я умру?       — Никогда.       Мариус лёг рядом, перебирая светлые пряди волос, прижимая короля ближе. Лука цеплялся за него, неровно подрагивая, пытался найти спасение от болезни. Но плотная ткань одежды советника постепенно начинала обескураживать, словно создавала неприятный барьер, и Лука молча принялся расстегивать пуговицы. Мариус даже не успел понять, что произошло, как ощутил горячую щёку, прижимавшуюся к его обнаженной груди. Король наконец улыбнулся, всё ещё пребывая в бреду, но дрожал теперь куда меньше, постепенно растворяясь во сне. Ему казалось необычайно важным в данный момент физически ощущать кого-то рядом, забыться в чувстве защищенности. Через пару минут Лука уснул, а Мариус так и остался рядом сторожить его сон, почти не шевелясь.

***

      Проснулся Лука к полудню и ещё некоторое время валялся в кровати, распластавшись на ней, словно морская звезда. За окном галдели птицы, ярко светившее солнце проникало в комнату через незашторенное окно. Мариус сидел неподалёку и иногда поглядывал на короля, не желая того тревожить раньше времени. После беспокойной ночи Лука выглядел помятым, но всё же куда более здоровым. Смяв одеяло, юный король скинул его с кровати, поднимаясь следом, а затем направился к окну. Набросив покрывало на себя, он потянулся к створкам. Мариус хотел было остановить короля, но одёрнул себя — пусть пока делает что хочет, вряд ли ему это навредит.       Лука, взмокший и лохматый, стоял у распахнутого окна, вдыхая свежий морской воздух. Мимо проносились ласточки, гортанно кричали чайки, где-то вдалеке раздавался шум с торговой площади. Лука ощущал себя переродившимся: после нескольких дней страшных страданий он наконец мог хотя бы смотреть на солнце и дышать полной грудью. Король долго так стоял, завернувшись в одеяло и прикрыв глаза. Солнце озарило пшеничное золото волос, лучезарным ореолом сияя вокруг его головы. Невесомая пыль кружила в этом свете, из-за чего недвижное тело выглядело будто статуя.       — Ты знаешь, — начал вдруг Лука, поворачиваясь, — мне снилась красная река. А в реке головы плавали. А между ними — животное какое-то, не помню, на кого похожее. Со шкурой толстой. К чему бы это, Мариус?       — Ваше величество… — Мариус поднялся с места, не совсем понимая, к чему ведет король, но, стоило только ему заглянуть в ясные зеленые глаза, как в голову пришло осознание — Лука не помнит. Видимо, вообще ничего из произошедшего за прошлый день, настолько он был безмятежен. И знать ему о произошедшем совсем необязательно. — Я боюсь, лихорадка сказалась. Но теперь всё хорошо, все плохие сны позади.       Лука улыбнулся, снова переводя взгляд к окну, наблюдая за плывущими по голубому небу птицами. Голова была пуста, в какой-то момент даже свободна от гнетущих мыслей. Он поправил сползающее с плеч одеяло, желая разве что ванну принять да съесть чего-нибудь тёплого. Болеть — абсолютно неприятно, зато выздоровление — как глоток свежего воздуха, даже жить в такие моменты хотелось больше обычного. Лука ещё некоторое время пытался переварить в голове смутные воспоминания, но они превращались в невероятный абсурд, больше похожий на бред сумасшедшего. И всплывали почему-то лишь запах миндаля, тяжесть чужих рук, а больше — ничего. Но долго Лука не тревожил своё сознание, он не сомневался: случись что-то страшное — Мариус сказал бы. Да, точно бы сказал.       На сердце у обоих было спокойно. Мариус наконец перестал переживать за здоровье и душевное благополучие короля, а Лука просто радовался абсолютно банальным вещам, даже не скрывая своего настроения. День определенно начался удачно, и обещал продолжиться таким же благополучным образом.