Нечего терять

Вновь в пути. Прогулочным шагом мы шли на таран, толкаясь с прохожими, которые постепенно наполнили улицу. Часто нам встречались люди с фотоаппаратами в руках, а однажды, где-то на мосту, Фёдора притормозил совершенно не русский мужчина, который очень хотел сделать одну фотографию. Или не одну. Мужчины разговорились на практически известном мне немецком языке, но только я начал вникать в суть затяжного диалога, как вдруг они попрощались и мы снова поспешили к Невскому. Высокорослый в своей этой красивой форме привлекал некоторое внимание к себе. Мимо нас проходили и другие парни с якорями на пряжках, которые скрашивали однообразные облики других людей. Были в толпе и другие люди в форме, перед которыми также расступался народ. Но вот улицы заполонили ученики. Здесь столько этих институтов, факультетов разных, кафедр, лицей рядом и школы, школы, школы вокруг. Я с восхищением, будто впервые, смотрел по сторонам и спешил за Руднёвым, а потом он спешил за мной, когда я от радости своей начал шагать привычным шагом, стараясь скорее пересечь маленький мост. Такие знакомые виды открылись передо мной, желтоватые дома в четыре-пять этажей, небольшие улицы с потоком машин, бибикающие автобусы, а под нами совершенно иная жизнь - метро с многочисленными ветками и роскошными станциями. И вот впереди Садовая улица, Сенная площадь, очередной канал. Я потянул Фёдора за руку, увидев свою любимую скамейку, где мы с Щербаковым любили просиживать штаны, когда были каникулы и делать было особо нечего. - Когда я был совсем молодым, мы с Андреем сидели на этом самом месте и мечтали о будущем, представляли то, кем же мы станем лет так через десять. - произнёс я, присев на памятную скамейку и воодушевлённо вздохнув, доставая из глубокого кармана пальто пачку сигарет. Только вот спички свои я где-то профукал, растерянно шарясь по всем своим карманам. - Ты продолжай. Говори. - протянув мне свою зажигалку, попросил Фёдор. Я прикурил сигарету, поблагодарил такого джентльмена и продолжил свою незамысловатую речь, заметив неподалёку мужчину в придурковатой и забавной шляпе. - Вот посмотри, там самый настоящий немецкий шляпник. И мы в своё время, покуда с Щербаковым тут были, высматривали таких мужчин, авось и Раскольников пробежал бы где-нибудь. Но мы, слава богу, не хотели Наполеонами сделаться. Я вот с детства хотел стать писателем или художником и ещё мне очень нравилось военное дело, а Андрей любил музыку и постоянно копался в технике, хотя и спортивный такой был, неугомонный. Учителя думали, что мы с ним после армии осядем где-нибудь и будем народ консультировать, и были правы: я пару лет отработал в частном архитектурном бюро, а потом стал в ресторане работать официантом, Щербаков как устроился в магазин электроники, так и работает там. - со вздохами разговорился я. Руднёв внимательно слушал меня, кивая головой и иногда изгибая бровь дугой, особенно когда я рассказал про свою недавнюю работу. - Ярик, знаешь, а ты похож на творческую личность. Я говорил об этом раньше или нет? - Фёдор упёрся ладонями в колени и отвёл взгляд в сторону. Рядом прошли курсанты со своими девушками. Голубоглазый с жадностью и грустью посмотрел на них и снова мы пошли гулять. - Не помню. Может и говорил. - пожав плечами, ответил я, а потом схватил моряка за плечо, когда вновь попал в мощный поток торопливых людей. Тёмноволосый с хохотом потянулся за мной, вытягивая меня из ругани, толкучки и возмущений. Я неуклюже упал ему на грудь, столкнувшись лбом с его носом. Мы оба вскрикнули, потирая ушибленные места и быстро ретируясь в сторону Мойки. Это было так смешно и нелепо; Заставило даже засмущаться, со смехом рассекая шумные компании. Мы с моряком взялись за руки и, забыв об усталости, побежали вперёд, оглядываясь назад, как какая-то влюблённая парочка, сбегающая от родителей и всего мира. Мы пробежали где-то квартал и остановились на светофоре. - Демидов мост. - спокойно проговорил Фёдор. Я чуть запыхался и еле стоял на ногах, восхищаясь хорошей такой физподготовкой мужчины. А ещё ныл, что он совсем уже старый дед. Дальше дорога была долгой и почти утомительной. Мы вышли недалеко от Исаакиевского собора и тут же поспешили в его сторону. Всю дорогу Фёдор рассказывал мне про институты и разные здания. Я, конечно, многое из этого знал и просто слушал вполуха, а потом мы как-то незаметно шмыгнули среди очередных достопримечательностей города, почти пройдя Адмиралтейство. К этому времени на улице немного похолодало и небо стало приобретать более тёмные оттенки, но ни в коем случае не темнеть. Мы прошли вдоль величественного здания и вышли к Дворцовой площади, встав возле колонны и замолчав. Мимо торопливо пробежали нахимовцы, а потом и девушка с книгой, неподалёку вальяжно шла пожилая пара, так нежно смотрящая на всё вокруг. - Ах, были бы крылья у обычных людей и был бы счастливей всех я на свете. А сейчас, хоть бей, хоть убей... - убрав руки за спину, твёрдо выразился высокорослый. Его лицо было таким суровым в тот момент, что я не выдержал и снова засмеялся. - Время не слышит, но нас оно ждёт. И ты подожди - будут и крылья вместо привычных лопаток. - растолкав моряка в бока, заявил я, но тот вдруг нахмурился, отстранился и отвёл взгляд в сторону. В нашу сторону шла деловая дамочка в бежевом плаще и маленькой шляпке, название у неё такое смешное, но вот я позабыл его что-то. Девушка держала в руках чёрную сумку и постукивала каблуками так громко, что, казалось, слышно по всей площади. Я засмотрелся на её лицо и большие глаза, даже ахнул от восхищения и она, увидев нас, раскрыла рот, внезапно затормозив. Мы так и пялились друг на друга, пока я не увидел напуганное лицо Фёдора, по которому он провёл своей лапищей. Небольшие глаза безотрывно смотрели на хрупкую фигуру, которая потихоньку отступала, словно также боялась подойти к нам. - Юля! - внезапно и очень бойко крикнул Руднёв, бросившись к девушке и так чувственно её схватив, прижав к себе. Так называемая Юля вырывалась, била крохотными кулачками по мужской груди, но на лице моряка показалась такая детская радость и наивность, которая, похоже, всё же растопила сердце девушки вновь. Бывшие возлюбленные крепко обнялись, ветер легонько развивал распахнутый женский плащ. Я не мог налюбоваться этой парочкой, этой вечной любовью Фёдора к легкомысленной девушке, тем, как по-доброму он обнял её, прижимая тонкое тело к себе, как обвили изящные руки его шею, стащив с головы съехавшую набок фуражку. Улыбка моряка была ещё ярче, глаза сияли надеждой и блестели лёгкими слезами, он всё говорил и говорил со своей пассией, а та кивала ему в ответ и тоже плакала, проводя пальчиками по его щеке. Я отвернулся и сам чуть слезу не пустил, вспомнив то, как брат Зои её на плечи посадил, когда я в вагоне раму окна опустил и высунулся немного, чтобы с чёрноволосой поцеловаться на прощание, и ведь была она такой же прекрасной, такой же худенькой и с миловидным личиком. Теперь, когда Руднёв столкнулся на улице со своей бывшей, я удостоверился в том, что любовь в человеческом сердце живёт вечно, никуда она не уходит, быть может только тухнет и то не до конца. Раздался их звонкий смех и я, зарывшись носом в пальто, отвернулся в сторону Эрмитажа, рассматривая его так, будто никогда не видел. Это величественная красота, это незабываемо, так фантастически. Всё это - моя родина, то, где я родился и рос. Фёдор схватил меня за плечи и я закричал так громко, как никогда не кричал раньше. Всё вокруг остановилось, люди с непониманием смотрели на меня и даже Руднёв, окрылённый этой встречей, твёрдо встал на ноги, убрав свои крылья. К нам "на разборки" подошёл крепкий такой мужчина, еле объяснили ситуацию. - Не пугай меня так больше. - быстро уводя голубоглазого с площади, не менее напугано попросил я. Тёмноволосый быстро плёлся за мной, совсем недалеко послышалась музыка, которую исполняли те самые уличные маэстро, многие из которых обладали настоящим даром и пройти мимо них было просто невозможно. Сегодня возле Триумфальной арки был настоящий струнный квартет. - Хачатуряна играют. - поравнявшись со мной, произнёс мужчина. Мы шли мимо толпы, а потом остановились неподалёку, загадочно переглянувшись. - Ты в школе-то танцевал вальс вообще? - На выпускном только. Ну, и в университете было пару раз. - глуповато ответил я, не поняв намёк. Но когда мы полетели через толпу в самый центр внимания, я начал осознавать то, что лучше бы опять соврал. - Фе-едя! Федь, ты что делаешь? - Я поведу, двигай ножками. - мужчина вытащил меня чуть ли не в самый центр, взяв за руку и приобняв за талию. Люди, конечно, вылупились на нас в ожидании какого-то эпического чуда. Я же вылупился на Руднёва в ожидании того, что это чудо сейчас он и сотворит. Мы дождались следующей темы, более трогательной и такой нежной, отличной от самого начала вальса, и моряк живо втянул меня в танец, сначала волоча за собой, а потом и ноги как-то сами зашагали. Мы широко кружились в танце перед музыкантами и публикой, голубоглазый предвидел чуть ли не каждый мой шаг и выкручивал ситуацию так, чтобы каждое наше движение было слажено и гармонично. Я в страхе пару раз хватался за фуражку на его голове, боясь, что она улетит куда-то, а однажды даже впился в плотную ткань чёрной тужурки. Я чувствовал себя лёгким, воздушным и таким прелестным лепестком, летящим по ветру, что из головы вылетели все дурные мысли и переживания. Я позабыл себя прошлого и себя настоящего, с гоготом убегая оттуда вместе с Фёдором под разные свисты, крики и аплодисменты. И мы мчались с ним напролом, смеялись и тормозили лишь на светофорах, а потом вновь, приплясывая, рассекали толпу. Руднёв иногда поворачивался ко мне, придерживая слетающую от ветряных порывов фуражку, и в груди моей бились благодатных слёз ключи, смягчались чувства. Тёмные брови поднимались, когда он вновь начинал смеяться. Я почувствовал себя настоящим дедом, которого внук тащит на детскую площадку, но на деле всё было не так - просто двое мужчин мчатся по Невскому, без причины смеются и чувствуют себя замечательно и непринуждённо. Мы утомлённо вошли в сквер возле Казанского собора, плюхнувшись на скамейку. Только сейчас проявилась вся усталость, гудящие ноги, сбившееся дыхание и учащённое сердцебиение. Было смешно, но и как-то плохо, но мы всё равно радовались, наконец перестав держаться за руки. Фёдор отдал мне свой головной убор и по-хозяйски откинулся на спинку скамейки, хрипло произнеся что-то похожее на "Пошёл я к чёрту". Вдруг мимо прошли мои бывший одноклассники, которые долго сверлили меня взглядом, но так и не решились поздороваться. Леся Хворая и Паша Шапочкин всё же вместе теперь, а сколько нам кричали, что после школы духу их рядом друг с другом не будет. Мощная грудь то и дело высоко поднималась, когда Фёдор устало вдыхал этот своеобразный питерский воздух. Ему-то, наверно, всё это уже привычным стало, а я совсем позабыл родные края. Хотя как же забыть те улицы, где я мотался с Щербаковым, где прогуливал уроки и где учился стрелять? Ничто не забыто. - Пельменей хочу. - выпрямив спину, грозно произнёс Руднёв. Я вздрогнул в непонятках, наклонившись поближе к нему. Нависла недолгая пауза. Я почесал затылок и шмыгнул носом, переняв эту привычку от моряка. - Тоже хочу... - теребя в руках козырёк, прошептал я. Мы по-мужски посмотрели друг на друга, улыбнулись и явно что-то задумали, но я пока что не мог этого понять, но уже догадывался. - Тут станция метро недалеко. Сейчас до неё дойдём, потом минут двадцать до дома потрясёмся в вагоне и купим пельменей. Я бы сейчас и шашлычка навернул, картошки жареной, а вообще я с детства люблю ленивые вареники со сметаной! Мы с высокорослым еле встали со скамейки, почти синхронно пошатнулись и побрели в сторону метро. - Я вот всегда вареники кошке отдавал или папе, зато сметану был готов пачками есть. А ещё в моём вот детстве мама готовила ватрушку с творогом, ну, типа королевской. Короче, вещь-то вкусная была. И манку ем. - отвечал я, устало перебирая заплетающимися ногами. Тело крепко "прилипло" к земле, уж и ноги поднимать было тяжело. Сам не помню того, как мы добрались до станции и как ввалились в вагон. Руднёв разбудил меня где-то за две станции до нашей, чуть ли не подняв с места за уши. Видно, я очень крепко спал. Когда мы заходили, свободное место было всего лишь одно и посему я был удостоен чести его занять. Даже не представляю, что было бы, если и для моряка нашлось место. Неужто оба уснули бы? - Как ты не заснул? - мы уже выходили на нашей станции. На улице была приятная прохлада, всё такое изнеженное, романтичное, небо светлое, утомлённо длинным днём. Люди шли мимо нас как-то неторопливо, всё более вальяжно и лениво. - Эх, не служил ты на флоте, Ярик. Пока на вахте сидишь, не грех и помереть, а тут всего лишь сон. - засмеялся мужчина. Я пожал плечами, переведя взгляд на уже породнившийся мне балкон, на маленький такой, совершенно крохотный на фоне этого громадного дома. - Ладно, иди давай домой, а я до магазина. Я даже спорить не стал, проверил свой ключ в кармане и пошёл в руднёвские пенаты, как-то совсем забываясь среди этих домов. Без Фёдора стало так пусто вокруг, так страшно. Я обошёл дом и пошёл мимо одиноких машин, надев фуражку на свои светлые локоны. В сердце что-то ударило, я толком понять даже этого не смог, но, благо, твёрдо стоял на ногах. Родная парадная! Родная ли ты? Твои блеклые тона и аккуратные лесенки, скрипящие большие двери квартир и по-простому красивые окна, всё такое скучное, но в то же время манящее и привлекательное. Я вошёл в квартиру, снял пальто, обувь, потом дошёл до гостиной, сел на диван и тут же уснул, стащив и сжав в руке эту многозначительную и, наверное, уже любимую мною фуражку.