Божественный Секстет

Рассвет окрашивал мир в прозрачно-зелёные тона, лёгкие и изящные, как иерское кружево. Эокари просыпалась от дрёмы, лениво потягивалась, зевала, не открывая глаз. Молодая трава вокруг её ложа шелестела, шепталась: — Госпожа проснулась, Госпожа проснулась! Эокари улыбалась. Мир цвёл, и жил, и сиял, и не было ни одного уголка в его пределах, что не радовался бы приходу Весны. — Вставай, Эори, — прошептал родной голос, и жёсткие руки, привычные к тяжести меча, легко коснулись её щеки. — Вставай, соня, твоя очередь. Эокари наморщила нос, усыпанный бледными веснушками, и открыла пылающе-зелёные глаза. Солнце взошло. — Яркого цветения, брат, — прошелестела трава, когда Эокари шевельнула губами. Её пытливый взгляд скрылся за пушистыми ресницами, и тонкие пальцы вплелись в молодые стебельки. Сонный Лог дышал свежестью и теплом, ещё робким, таким невинным. Эокари чувствовала его: каждую травинку, каждую каплю росы, каждого шустрого жучка. И большое жаркое пятно рядом с собой, дышащее неукротимой яростью. И любовью. Её брат пах железом и прелой листвой, и его рыжие волосы, неровно обрезанные мечом, небрежно рассыпались по широким плечам. Сонный Лог беспокоило его присутствие. Сонный Лог шуршал ветвями, звенел ключевой водой, скрежетал жвалами и щёлкал зубами на чужака. Эокари открыла глаза. — Плодотворного дня, сестра, — проворковал «чужак», брат, самый лучший и самый упрямый Воитель в мире. Талантливый художник, рисующий в жёлто-багровых тонах и воду, и природу, и саму жизнь. Любящий её до беспамятства брат и не видящий дальше своего носа глупец. Эокари улыбнулась, и ветер игриво вплёлся в русые пряди её волос, пощекотал шею, небрежной лаской разгладил тонкий шёлк платья. — Где мой Ошу, брат? — зашуршали деревья. Лицо Воителя исказило страдание. Он закрыл глаза — охряные, злые — и пробормотал краткую молитву Вечности, прося дать ему сил и терпения. Он никогда не любил Ошу, считая, что тот не заслуживает даже целовать землю, по которой прошла Эокари. Сонный Лог ответил ему звонким смехом. — Он лёг спать. Не дождался тебя, Эори, — пробормотал брат возмущённо. Он склонился к ней, касаясь нежной щеки мозолистыми пальцами, и прошептал: — Как тебя можно не дождаться? — Ты слеп, Эра, — провыл ветер. — Ты слеп и не чуток, — проскрипели деревья. — Твой огонь жарок и рьян, — прошептала трава. — Но твоя вера ветха, как свитки Дурных времён. Охряные глаза вспыхнули гневом, и Воитель вскочил на ноги, безжалостно приминая молодую траву. Плач раненых побегов пронзил сознание, запах палой листвы обжёг ноздри. Сонный Лог отразил стон боли Эокари, зароптал; ветер со свистом ударил в широкую спину неосторожного воина, предупреждая. Тонкие пальцы Эокари выпутались из белёсых корешков. Она коснулась ладони своего брата, сжатой в кулак, и улыбнулась. — Ты устал, — прошептала трава. И Эра не смог ей возразить: она знала. Его Эори всегда и всё о нём знала. Сонный Лог зазвенел от радости, когда его хозяйка легко встала на ноги. Влажный от росы шёлк обнял её бёдра и колени, по голым ступням щекотно заскользила юная трава. — Тебе пора, — голос Воителя полнился грустью. Перелом сезона — единственная возможность побыть рядом лишние минуты, не чувствуя жестокий хомут обязанностей. Эокари улыбнулась, в последний раз огладив взглядом заросшие тёмной щетиной скулы, упрямую ямочку, прищуренные глаза, кривой нос, и шагнула из сплетения корней векового древа, где проспала очередную зиму. Эокари шла легко, едва касаясь холодной земли, и вслед её шагам распускались нежные подснежники. Сонный Лог ликующим гомоном приветствовал каждый её шаг к выходу — арке, сплетённой из ветвей двух деревьев. Эра сутулился, таял, с каждым её шагом становясь всё темнее. Сон протягивал к нему туманные руки, убаюкивал журчанием подземных ключей и ворчанием старых деревьев. — Спи, брат мой, — защебетали птицы. — Спи, и пусть тебе приснится твоя судьба. Эокари ждал ещё один сезон, не первый и не последний в бесконечном круговороте лет. Она закрыла глаза и раскинула руки, впитывая белый солнечный свет, насыщаясь его теплом. И свет лился сквозь её ладони в землю, проникая в корни старых деревьев и в корешки молодой травы. Веснушки на её щеках и носу становились всё ярче с каждым прошедшим мигом, но Эокари хмурилась. Пустая энергия. Пресная. Безвкусная. Затхлая. — Солнце… — прохныкал ветер. — Что с тобой, Солнце? Ей никто не ответил. Но Эокари знала, кому задать вопрос, чтобы узнать правду. Когда Весна вступает в свои права, никто не смеет ей отказать.