how did i get here?

— Вы же понимаете, я целиком к вашим услугам, — эта назойливая крыса в лице Верховенского конкретно сводит с ума. Его безумный взгляд, широкая ухмылка, речь с намёком и вечно склонившаяся вбок голова доводят Ставрогина до странных, непереносимых и ужасающих чувств. Он мужчина, он любит женщин, ценит их как жизнь. А в итоге продолжает ждать на пороге своего дома только Петра, который вечно появляется словно по зову. — Князь? — вот и волнение. Взгляд мечется, улыбка пропадает. А что же князь? А разве он князь? Был ли он князем от рождения? Ставрогин точно не высок настолько, чтобы быть князем, но отчего же… — А что же вы меня князем зовёте? — Князь. Одного слова хватает чтобы вздрогнуть. Губы инстинктивно поджимаются, брови хмурятся и взгляд устремляется на Кондратия. Тот снова искусывает губы, мнётся. — Будьте милостивы. Я же знаю, вы с нами. За нас. Вам лишь выйти на площадь, повести наших. Сергей снова отворачивается, отнекивается от разговора. Опускает взгляд, стараясь не вслушиваться в речи обезумевшего поэта. Все они безумны, но Рылеев слишком зависим от идеи. Он влюблён в неё, как Пестель в Россию. Коля резко встаёт из-за стола и спешит к выходу. Что же это было? Что за сильный порыв, что за мечущиеся картины в его голове? — Ставрогин! Пётр бежит за ним. Или… Кондратий? — Куда вы, Николя? — ладонь в жёсткой кожаной перчатке крепко сжимает предплечье. Ставрогин оборачивается, смотрит в эти знакомые глаза, чувствуя холод, пробегающий по телу, готовясь слышать кашель, срывающийся с уст поэта. Поэта? Разве Верховенский прикладывается к перу? И разве он болен? — Ступайте домой, лечите простуду. Сергей говорит чётко, сквозь зубы, смотрит на настойчивого поэта, боясь разрушить всё, но и выхода нет — не хочет он этого, не хочет! Да, он жалкий трус, но он хочет жизни Рылееву, хочет встречать с ним рассветы в какой-нибудь Европе, подальше отсюда, хочет слушать его стихи сутками. — Будьте вы прокляты. Между ними словно бежит искра, словно огонь топит весь снег вокруг них. Рылеев отшатывается, едва дышит — то ли от простуды, то ли от слов своих. Уходит. Толкает толпу, наверняка едва держит слёзы. Трубецкой смотрит вслед, всё ещё надеясь, что это не последний их разговор. — Вы прокляли меня, — шёпот срывается с его уст, нарушает воцарившуюся тишину. Верховенский удивлёно гнёт брови, что-то тихо бормоча, — Кондратий, вы… что же вы наделали? Кондратий. Столь странное имя. Так ещё и поэт, революционер! Ставрогин зарывается пальцами в свои волосы, отходит от удивлённого Петра. Или Кондратия? Его Кондраша, смотрящий на него всё с той же любовью даже в Петропавловской крепости? — Кондраша, — Сергей тут же впускает мужчину, яростно трёт плечи, даёт себе волю поцеловать холодные румяные щёки и приглашает на чай. На улице мороз, а поэт прибежал к нему едва не через весь город, только узнав, что и его жена в отъезде. — Болеешь ведь всегда, — Трубецкой всё пытается его согреть, едва не ведёт в кипяток, но Рылеев только мягко улыбается, просит наконец дойти до кровати. И пока они в перерыве между сладкими поцелуями идут в кровать, весь мир и их затея насчёт революции кажутся чем-то ничтожным, не важным. — Петром меня звать, Николя, а вам лечиться надо, раз уверовали в бесов и проклятья. Прошу простить, — он резко развернулся, оставляя удивлённого мужчину наедине с размышлениями. А в мыслях уходящий Рылеев, которого ждёт виселица.

***

— Матвеев, — ещё секунда до крепких объятий, от которых Максим мягко отказывается, сжав губы. — И здесь играешь? — он вскидывает бровь, оглядывает площадку, где они все только первые дни, — неужели так потянуло на всё связанное с девятнадцатым веком? — Душа моя оттуда, вот чувствую, — Шагин улыбается широко, радостно, — ну, князь, играйте хорошо и честно, и тогда смиримся! — Да мы везде смиримся. И что же князь? — Так играешь же князя, всё про всех прочёл, — жмёт плечами, водит взглядом по площадке, изучает их костюмы, впадает глубоко в мысли, — играть революционеров, снова в девятнадцатом веке, и вновь тайные сообщества. Быть может «Бесы» вдохновлены декабристами? Это чёртов замкнутый круг. Матвеев смотрит на него, на истинного Рылеева, который холодными вечерами сидел в его доме, читая самые лучшие стихи, который часто болел, зависел от него, хотел видеть там, где Трубецкой быть не хотел — боялся его потерять. Потерял, и снова приобрёл несколькими годами позже. В другом теле, с другой жизнью. А теперь они здесь. Съёмки, которые банально повторяют ту жизнь, в которой он пытался внушить Верховенскому, что они знакомы по прошлой жизни. Их первой настоящей жизни, в которую он бы с радостью вернулся. — Подвис? — перед ним уже всё их собрание декабристов. Бичевин снова тянет губы в этой своей сногсшибательной улыбке, Янковский стоит рядом с ним, оглядывается, постоянно касаясь накладных усов, вот и Прилучный, снова о чём-то рассказывает. Ну вот же они все, как соответствие: вот Муравьёв-Апостол, снова заботливо смотрит на Мишеля, который вечно с ним, зная только его и позволяя себе пытаться разговаривать на русском, переходящем на французский, вот Пестель, которому лишь бы сервиз побить, да о России всё рассказать и снова едва не потрахаться с ней на глазах у всех. Вот его Кондратий, смотрит на него с волнением. Хотелось бы плевать на всех, прижать его к себе прямо здесь, рассказать всё-всё, и про проклятье, и про то, как любит, какой же он идиот, раз позволил им забыть друг друга, снова совершить ошибку, заведя семьи с теми, кого не любят. Они как родственные души, их судьбы переплетены, хоть убейся. Но Шагин сам запирается с ним в гримёрке, жмёт к столику и лезет целоваться, шепча что-то про то, как же он устал ждать и притворяться. Макс только отвечает, наконец радуясь, что он помнит. Помнит именно то, что привело их к этому. Да, Рылеев явно проклял его, либо судьба, по злой насмешке и старой дружбе, решила свести их. И сводить снова и снова, пока наконец не будут скрываться, утаивать, пока не полюбят сами. Но на самом деле, никто из них не против. Не против встречаться после съёмок в гримёрной, отыгрывая те сцены, которые никогда бы не вошли в историю и не оказались на российских экранах. Сцены, взятые из их жизни, их любви. Странной, проверенной веками. Возможно, было множество жизней, где им приходилось видеться, общаться, может даже любить друг друга. Одно важно точно — знали бы, что проклятие будет именно таким, прокляли бы друг друга ещё раньше.