Читающий мысли

Я слышу голос из толпы. Вырванную мысль из чужой головы, сочащуюся желчью и безумием. Жажда смерти, голод перед убийством и чудовищная зависимость сквозят в ней, оставляя после себя леденящий душу ужас и одно лишь желание — поскорее бежать. «Она, она, она», — твердит монстр в человеческом обличии. — «Она, она. Ее. Да. Она». Шатенка с веселыми веснушками и алой помадой на губах. Бежевое пальто, сапожки, тихо цокающие каблучками по мраморному полу, и глаза, цвет которых ему не удалось разглядеть. «Она, она», — как заведенный повторяет он. — «Она». Его новая жертва. Метро. Место, где я впервые услышал его, возвращаясь домой с работы поздно вечером. И с тех пор каждый чертов день у меня в голове звучит его голос, перекрикиваемый шумной, озабоченно несущейся по своим делам людской толпой, что словно волна то отдаляет, то вновь приближает меня к его источнику. И к этому неистовому, почти фанатичному шепоту. «Она. Она. Да. Ее». Наш город поздно ложится. А это чудовище и не засыпает вовсе. Безумие не дает. И час пик для него — шведский стол, где он может выбрать абсолютно любую, чтобы утолить свой бесконечный, неконтролируемый голод. «Она», — ревет он, чуть не потеряв из виду девушку. Я был в ужасе, когда понял, на что нарвался. Прежде я слышал множество мыслей людей, каждый из которых кого-то ненавидел, желал, любил, бросал. Но этот человек — особенный. Я не слышу его. Я вижу, знаю, о чем он думает и что представляет. Жестокость, жажда крови и человеческой боли не дают ему покоя. Он словно питается ей, энергией чужих страданий. И поэтому постоянно хочет еще. «Она…» Почему я здесь? Почему каждый раз оказываюсь именно на этой ветке метро, умирая от ужаса и цепенея от напряжения при первых звуках этого безумного шепота у себя в голове? Все просто — я хочу найти его. Я не знаю, как он выглядит и где живет — все, что я вижу — лишь образы его воспоминаний и желаний, отрывочные, но такие яркие. И мысли — настолько громкие, что все остальные, потоком исходящие от людей, просто тонут в этом крике и глохнут в нем, как в черном топком болоте. Найти и остановить — все, чего я хочу. Я не знаю, смогу ли сделать это, но я должен. Просто должен. Еще в подростковом возрасте я задавался до боли мучавшим меня вопросом: «Почему я?! Почему, черт возьми, именно я могу читать мысли других людей?» Моя голова буквально раскалывалась от человеческого шума, а мозги, казалось, плавились и обжигали череп. И эта адская, нестерпимая боль заставляла меня зажимать уши ладонями и заходиться в безмолвном крике, пока в мое сознание помимо моей воли врывался неконтролируемый поток людских эмоций и мыслей. Я научился контролировать это только к двадцати годам, не сойдя к этому времени с ума лишь каким-то чудом. Когда я впервые смог абстрагироваться от этого, мне на мгновение показалось, что я практически оглох. Звуки в голове словно разом притихли лишь усилием моей воли. И я сумел наконец расслабиться, выдохнуть, расправить плечи, не находясь больше под давлением чужих мыслей. Они не смолкли совсем, но стали как будто чем-то привычным — фоном, на который я практически не реагировал, лишь от скуки вылавливая в этом беспорядочном гуле какие-то отдельные, ничего не значащие фразы. Так продолжалось до тех пор, пока я не услышал у себя в голове этот неистовый, ужасающе громкий вопль. Он изменил все. И вынужденный день за днем наблюдать в своем сознании ужасающие картины того, как это чудовище собирается развлекаться со своими жертвами, в один прекрасный момент я понял, что должен остановить его, несмотря ни на что. Сделать так, чтобы мой дар обернулся проклятием не только для меня, но и для этого сумасшедшего ублюдка, похищающего и мучающего невинных людей. «Она!» — кричит он каждой клеточкой своего существа, и в мои собственные глаза внезапно бросается силуэт той самой миниатюрной шатенки в бежевом пальто. «Это она», — понимаю я, когда девушка поворачивается ко мне лицом и проходит мимо, поднимаясь по лестнице, ведущей на улицу. Я стараюсь разглядеть в толпе ее преследователя, но вижу вместо него лишь себя. Свое собственное лицо, встревоженное и нахмуренное — он отвлекся. Уставился прямо на меня холодным, немигающим взглядом. Я встряхиваю головой, чтобы отогнать наваждение, и вижу наконец, кто передо мной. Мужчина выше меня на полголовы, и его горящий взгляд, лишь на секунду встретившись с моим, пронзает меня насквозь, буквально пригвоздив к месту, и заставляет мои внутренности перевернуться. Так отличающийся от обычной серой массы человек, но в то же время внешне совершенно ничем не выделяющийся из толпы: темный плащ, потертые джинсы, взлохмаченные черные волосы, сумка через плечо. Я уже знаю, что там лежит. Он ласково называет это вкусняшками для своих девочек, а у меня по телу от этого каждый раз пробегает мелкая, тошнотворная дрожь. Я стою в оцепенении, пока он попросту забывает обо мне и проходит мимо. В его голове вновь лишь она, и я разворачиваюсь и осторожно, изо всех сил стараясь не привлекать внимания, следую за ним. Мы идем по пустеющим с каждым поворотом улицам, следуя по пятам — я — за ним, а он — за девушкой, которая, сама о том не подозревая, загоняет себя в угол. Окружившая теперь ее темень — стихия монстров вроде того, кто преследует ее, и ей не укрыться, не спастись. Для хрупкой девушки, идущей в одиночестве в темноте, она слишком беспечна. Слишком уверена в себе и в собственной безопасности. Словно льющийся из окон тускло-желтый свет дает ей это иллюзорное ощущение спокойствия. Ошибка, которую совершают многие и которая становится их последней. Ее инстинкт самосохранения словно уснул, как будто она и не чувствует на себе этого взгляда, что прожигает насквозь, как будто и не опасается вовсе. Словно услышав мои мысли или наконец почувствовав угрозу, она ускоряет шаг и, быстро цокая каблучками по асфальту, добирается до своего дома за несколько коротких минут и входит в подъезд. Чудовище со всех ног бежит к закрывающейся двери. Но беспокоиться не о чем. Не сегодня, я знаю это, не сегодня. У него ничего не готово, он не пригнал машину, а просто хочет узнать, в какой квартире она живет. Он записывает адрес и быстрым, пружинящим шагом возвращается к метро. В голове у него бушует ураган страстей, и он настолько увлечен своей очередной находкой, что совершенно не замечает преследования. Не замечает, что я следую за ним по пятам прямо до его дома. И даже не подозревает о том, что теперь и я знаю, где он живет. *** Я возвращаюсь к его частному одноэтажному домику на следующий день. Одинокая, неприметная обитель на самой окраине города, и вокруг — ни единой живой души. Монстр нацепил на себя человеческую шкуру и ушел до конца дня в свет. А я тут. В его тьме. Вытащив из сумки отмычку, тихо подхожу к двери, оглядываюсь по сторонам и только потом начинаю взламывать замок. Это выходит чертовски легко, настолько, что я поражен — не своими навыками взломщика, но его беспечностью, уверенностью в том, что никто не войдет и не возьмет то, что принадлежит теперь только ему. Внутри все как у людей — прихожая, слева кухня, прямо по коридору — спальня и смежная с ней уборная. Никто бы не удивился такому зрелищу и не нашел бы здесь ничего, даже не стал бы искать. Но не я. Я прекрасно знаю, что творится в голове у хозяина этого скромного и неприметного на вид жилища, и поэтому сразу поворачиваю на кухню. Справа от кухонной мебели — белая, нет, скорее почти серая от старости слегка потрескавшаяся деревянная дверь. Конечно же, она заперта, и замок в ней куда сложнее, чем на входной двери, поэтому я отхожу на пару шагов назад и со всей силы бью по ней ногой. Еще и еще. Пока она наконец не распахивается и с глухим стуком не ударяется о стену, обнажая мрачное, сырое нутро подвала. Почему я сразу не вызвал полицию? Не хотелось сесть за соучастие. Эти чертовы копы скорее поверят в Санта Клауса, чем в то, что я читаю мысли, даже если мне удастся это продемонстрировать. Фокусников, дурачащих и запутывающих людей — полно. Шарлатанов, портящих мнение окружающих о таких, как я — еще больше. Поэтому я просто делаю глубокий вдох и осторожно спускаюсь вниз по темной бетонной лестнице без перил. Следующая дверь на моем пути — тяжелая, металлическая, закрытая лишь на засов, чтобы ее нельзя было отпереть изнутри. Я медленно открываю его и тяну ее на себя, морщась от скрипа и едва дыша в предвкушении того, с чем мне сейчас придется столкнуться. Запах пота и чего-то кислого ударяет мне в ноздри, а в мозг тут же бьет чужая, полная отчаяния мысль: «Он пришел, — слышу я из тьмы, — он здесь». Внутри — почти полная тишина — ни шороха, ни звука, ни случайного несдержанного всхлипа, хотя я знаю, что комната не пуста. Лишь легкий стук моих шагов эхом отскакивает от влажных стен и сухое, едва слышное прикосновение моей ладони, пытающейся нашарить выключатель. Когда я наконец нахожу его, то осторожно щелкаю — и помещение озаряется тусклым желтым светом, заставляющим мои уже почти привыкшие к темноте глаза зажмуриться на мгновение. Но когда они заново привыкают к свету, я резко отступаю назад. Видеть картинки в своей голове — это одно, а вот оказаться здесь… К горлу подступает ком тошноты, и я тяжело сглатываю. Передо мной подвальное помещение. Здесь не так уж и просторно, но и не тесно. Бетонный пол, стены из красного кирпича, слегка качающаяся от непонятно откуда взявшегося сквозняка лампа под потолком — идеальная декорация для фильма ужасов под названием «Смерть». У правой стены — высокий, отливающий слабым блеском металлический столик с разными приборами — лезвиями, какими-то иглами, молотками, пилой. А прямо напротив входа — семь собачьих клеток. Клеток, в которых томятся семь человек. На каждый день недели. Семь юных и красивых, напуганных до ужаса девушек, не отрывающих своих сияющих в полутьме безумием и страхом глаз от меня. Я открываю рот, чтобы сказать хоть что-нибудь, но вдруг понимаю, что лишился голоса и не могу вымолвить и слова. — Я-я, — наконец выходит у меня. — Я вытащу вас отсюда. Девушки мне не верят. Они начинают метаться, в ужасе обхватывая себя руками и вжимаясь в углы своих клеток, словно решили для себя, что никогда не покинут свои убежища. Господи, они до того напуганы, что считают, что здесь они в безопасности! Я не знаю, как убедить их в обратном, поэтому просто подхожу к одной из них, к самой ближайшей клетке, и сажусь на корточки. Стараясь лишний раз не шуметь, осматриваю застегнутую на замок цепь и чертыхаюсь. Придется использовать плоскогубцы и просто перекусить ее. Надеюсь, у меня хватит на это сил. — Нет, пожалуйста, — отчаянно шепчет девушка за решеткой впивается пальцами в прутья. — Пожалуйста, не надо, я-я не хочу, пожалуйста. Я поднимаю голову и смотрю прямо в невероятно красивые и большие голубые глаза, сияющие, еще не потерявшие свой блеск. — Вы в безопасности, — твердо и спокойно произношу я, пытаясь хоть немного успокоить ее. — Он больше не тронет вас. — Какая наивность, — злорадно звучит хриплый голос у меня за спиной, и это последнее, что я слышу, прежде чем потерять сознание от удара по голове и рухнуть на холодный бетонный пол. *** Когда я просыпаюсь и открываю глаза, комната кружится. К горлу подступает тошнота, и меня тут же выворачивает прямо на пол. Я несколько минут глубоко дышу, пытаясь прийти в себя, и лишь когда спазмы в животе наконец прекращаются, снова открываю глаза и оглядываюсь вокруг. Я все в том же подвале, на бетонном полу, прикованный за ногу цепью к крюку в самом низу стены. — Привет, солнышко, — улыбается мне монстр, обнажая свои мелкие зубки. Видимо, его совершенно не волнует, что я немного изгадил его пол. И в то время как мое сознание опять начинает мутнеть, а желудок снова скручивает оттого, что в ноздри начинает просачиваться мерзкий запах, он, кажется абсолютно не обращает на него внимания. — Не расскажешь мне, как ты тут оказался? — продолжает скалиться он. У меня перед глазами все плывет, и попытки сфокусироваться на нем заканчиваются провалом: перед глазами маячит лишь белое движущееся пятно. — Отвечай! — он резко и с силой бьет меня по щекам. Голова гудит и трещит так, что я даже не могу прочесть его мысли. Почему я не услышал их раньше? Как, черт возьми, это вышло? Так не должно быть! Просто не должно! — Что, язык проглотил вместе со своими мозгами? — не унимается он. — Помочь тебе, золотце? — я жмурюсь от головокружения, но по его голосу слышно, что он опять улыбается. — Я мог бы выпотрошить твои кишки и порыться там, хм? Может, что найдем, а, принцесса? — Я-я, — сглотнув, наконец выдавливаю из себя. — Я… следил за тобой. — Что? — Я следил за тобой, — повторяю медленно, снова сглатывая в попытке успокоить тошноту. — Вот как? — его правая бровь ползет вверх, а на лице появляется заинтересованность. — И зачем ты это делал? — Я видел… — Что-что? — тараторит маньяк, сбивая меня с толку. — Я видел, как ты похищал женщину. — Оо, правда? — тянет он, ухмыляясь одним уголком губ. — И что? Решил присоединиться к вечеринке? Один? Даже не вызвав копов? — Что? Я-я… — я стараюсь придать своему голосу хоть немного твердости, но его издевательская улыбка и пронзительный взгляд… а еще эта проклятая тошнота… — Вообще-то я… — Ох, брось. Я порылся в твоем телефоне, — он тянется в карман и вытаскивает оттуда мой мобильный, принимаясь медленно вертеть его пальцами. — И никаких звонков в девять-один-один с него не поступало. Его лицо светится злорадным триумфом, и становится ясно, что это конец. Я действительно сглупил. И теперь у меня нет никаких шансов выбраться отсюда. Монстр встает и куда-то уходит, и я снова прикрываю глаза. Шум в голове не утихает, но мыслей его я все так же не слышу. Это настораживает, но мое собственное сознание настолько мутное, а я сам так сильно утомлен тошнотой и головокружением, что использую минуты его отсутствия для того, чтобы просто откинуться на стену и сидеть, не шевелясь и не напрягая зрение и слух. Я бы солгал даже сам себе, если бы сказал, что не боюсь того, что может произойти дальше. Того, что может сделать со мной это чудовище. Ведь я видел достаточно для того, чтобы понять, что никто и никогда не уходил от него живым. И просто не могу сейчас не прокручивать в голове эти жуткие картины. Из мыслей меня вырывает прикосновение холодных, сухих пальцев и жгучая, нестерпимая боль. Монстр решил пообщаться со мной, и у него об этом свои, совершенно особые представления. Он выдирает ногти на моих руках, сжигает кожу на ступнях паяльником, колет меня иголками. И сразу после этого обрабатывает раны, перебинтовывает мои пальцы и ноги, чтобы я не скончался раньше времени от заражения крови. А я практически севшим от крика голосом рассказываю ему все. Где работаю, как зовут, свой адрес, даже клички домашних питомцев, абсолютно всех, которые были у меня за тридцать лет. А Джерард — так зовут чудовище — внимательно слушает. Он вообще отличный слушатель и любит узнавать новое, особенно о своих жертвах. — Я еще никогда не приводил сюда мужчин, — задумчиво тянет он, театрально поглаживая пальцами подбородок. Его зрачки расширены, а глаза сияют восторгом. — Ты будешь первым. Он уверен, что за мной никто не придет, что меня никто не будет искать. И я ненавижу себя за это, за свою глупость. — Мы здорово развлечемся, да, Фрэнки? *** На следующий день он освобождает для меня клетку: вытаскивает Воскресенье — девушку из самой крайней и самой дальней от входа. К тому времени я уже снова начинаю разбирать его мысли, поэтому слышу, как он думает о том, что она должна была быть последней на неделе, и ему чертовски жаль. — Что ж, Фрэнки, — вздыхает он, медленно вытаскивая ее за волосы. Ни один мускул на его лице не дрогнет, когда она начинает кричать и хватать его за руки. — Выходит, теперь ты мой любимчик, да, дорогуша? Ты займешь место Воскресенья и сможешь наблюдать представления, которые я устраиваю каждый день. Это ведь так здорово. Не правда ли?! — Да, — я тяжело сглатываю и киваю головой. Джерард ненавидит, когда молчат, может, именно поэтому я ему и понравился. — Ты словно читаешь мои мысли, дорогуша, — безумно улыбается он и треплет меня по щеке. А потом начинается шоу. Он ставит Воскресенье со связанными за спиной руками на колени лицом перед «публикой» — обитателями других клеток — и достает из своей сумки «вкусняшки» — сильнодействующий анестетик и шприц. Сжимает их в кулаке, а затем вытягивает вперед руку и разжимает. Девушка уже знает, что будет, и когда он дает ей выбор: не чувствовать боль, но умирать долго, в полном ужасе и страхе наблюдая за тем, как он кромсает ее тело и лишает его конечностей, или отказаться от обезболивающего и умереть намного быстрее от болевого шока, она выбирает второе. И ее крики заполняют мрачную, пропахшую сыростью, потом и ужасом подвальную комнату на целых три с половиной часа. — Долго продержалась, — довольно ухмыляется Джерард, когда крики наконец стихают, вытирая полотенцем свое забрызганное кровью лицо. На его черной кофте и брюках не видно пятен, но он все равно осматривает свою одежду, собирает в тазик окровавленные ножи и отправляется вместе с ними в душ. И только потом возвращается за телом, в котором уже практически невозможно узнать человека. Это повторяется еще шесть раз. Понедельник, Вторник, Среда, Четверг, Пятница и Суббота. Он не называет их по именам. Для него жертвы — всего лишь дни недели. Рутина из пыток и выжимания человеческой крови из тел. И только я стал исключением. У Джерарда почему-то язык не поворачивается назвать меня Воскресеньем, хотя именно это место я сейчас и занимаю. Он считает себя заботливым хозяином и поэтому каждое утро и каждый вечер выгуливает своих собачек по одной в туалет. Это просто ведро в углу подвала, но для него это целый ритуал, который он выполняет со всей сосредоточенностью и вниманием. Кормит и поит также два раза в день. Два бутерброда с колбасой и свежевыжатый сок. Когда я наконец остаюсь в этом аду один, в полной тьме, кажется, что прошло несколько лет, а не одна чертова неделя. К этому времени я чувствую себя старым, дряхлым и немощным, но мои чувства усилены во много раз. Изолированный от всего мира, уже в первые дни я открываю новые горизонты и теперь вместо чтения мыслей могу ощущать то же самое, что и другие окружающие меня люди. А точнее, один единственный человек. Я чувствую его восторг и удовлетворение, приятное тепло, возбуждение. Мне хочется чуть ли не прыгать от радости, когда Пятница соглашается на укол, и Джерард кромсает ее семь часов, прижигая кровотечения, выкалывая глаза и отрезая груди. И я смотрю на это все и с ужасом понимаю, что у меня встает и в паху все буквально распирает от напряжения. И когда приглядываюсь к Джерарду, вижу ту же картину. За эту неделю я многое узнаю о своем монстре. Он испытывает отвращение к вагинам, но ему нравится женская грудь. Он бы хотел такую же. Ему нравится красота этих девушек. Он бы хотел выглядеть так же. Он бы хотел такие же длинные и худые ноги и тонкие запястья. Он восхищается ими и ненавидит. Он завидует, и когда портит и оскверняет, уродует их тела, ему становится легче. Он уничтожает эту красоту, перестает ее желать и чувствует себя лучше, так он чувствует себя красивее. Так он ощущает себя всемогущим. Когда я остаюсь в этом месте один, я скорее испытываю облегчение, чем страх перед гибелью. Я знаю, что я теперь следующий, что моя очередь наконец подошла, а это значит, что совсем скоро все закончится. И от этого на моей душе становится намного, в тысячу раз, в сотни тысяч раз легче. Я уже знаю, что выберу укол. Умру быстро и безболезненно, потому что Джерард не в курсе о разнице мужского и женского организма. Он никогда не убивал мужчин и поэтому не знает, что женщины намного сильнее, более живучие, чем мы, и что потеря намного меньшего количества крови может нас убить. Но в тот день, когда мое время должно было прийти, Джерард возвращается домой, кормит меня, отводит в туалет и просто уходит. В его мыслях пустота, и она пугает меня до жути. Я не сплю всю ночь в ожидании своей участи, а наутро он спускается, выгуливает меня и отправляется на работу, перед этим потрепав меня по голове. — Понравился завтрак? — спрашивает он. — Ну же. Чего молчишь? — я киваю, оцепеневший от его внезапной разговорчивости и веселья в голосе. — Хорооооший песик. Песик Фрэнки, — снова треплет меня по волосам он. — Скажи: «Гав-гав!» Давай, Фрэнки. Давай, малыш! «Гав! Гав!» Ну же! Я повинуюсь, и Джерард хохочет, запрокидывая голову и обнажая бледную кожу на шее. — Будь умницей, Фрэнки, — бросает он напоследок и поднимается по лестнице. Его передавшееся мне хорошее настроение уходит вместе с ним, и я, как самый настоящий пес, оставшись один, в кромешной тьме, обреченно сворачиваюсь на полу с одной лишь единственной мыслью: «Он не собирается меня убивать». Мои опасения на этот счет подтверждаются, когда следующей ночью я просыпаюсь от чьих-то громких рассуждений. Давно у меня такого не было. В последний раз чужие мысли мешали мне спать, когда я был еще подростком и не мог контролировать свое проклятие. Но, как я уже говорил, в этом месте, после всего пережитого мои чувства обострились. Боль и страх были тому виной. Я открываю глаза и вижу перед собой темный силуэт Джерарда. Неужели я спал так крепко, что даже не услышал, как он вошел? Как включил этот тусклый желтый свет, принес низкий табурет и уселся напротив моей клетки? И теперь, подперев голову рукой, сидит и смотрит прямо на меня и ничего не говорит. Он как будто даже не заметил, что я проснулся. И просто думает… думает о том, что у меня красивые волосы. Они немного вьются, и от этого он считает их забавными. А еще его привлекли мои ресницы. Он хотел бы почувствовать, как они щекочут его губы, коснуться их языком. Он сидит и удивляется сам себе, не понимая, почему моя внешность так привлекает его, но при этом ему совершенно не хочется меня убить. Может, дело в том, что у меня нет груди и худых длинных ног, — решил он, — и поэтому ему нечему завидовать, пусть я и кажусь ему привлекательным. Ему хочется… ему так хочется… Я прикрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться. Неужели, господи, неужели за все то время, что я пробыл здесь, из-за тех крох общения, которые я ему дарил, этот урод умудрился ко мне привязаться? Ему нравится говорить со мной и совершенно не хочется убивать меня, и он осознал это только сейчас! И пусть решения безумцев могут меняться каждую секунду, это разжигает во мне надежду. Я, черт возьми, очень хочу жить, и в тот момент, когда я понял, что Джерард не желает моей смерти, в голову пришло четкое осознание того, что я сделаю что угодно, чтобы выбраться отсюда. Когда наступает утро, я, набравшись смелости, спрашиваю его: — Почему ты не приводишь сюда новых девушек? Его мысли словно вспыхивают, и я понимаю, что он застигнут врасплох тем, что я рискнул напомнить ему об этом, и он удивленно приподнимает бровь. — Что? Появление в подвале новой жертвы могло бы дать мне хоть какой-то шанс. Но он и правда даже думать забыл об этом. Он уже давно не выходил на охоту и сегодня не собирался. Его мысли заняты теперь лишь мной. — Не знаю. Я не думал об этом. Ммм… — он запускает пальцы в волосы и слегка почесывает кожу головы. — Наверное, я возьму перерыв. Всем ведь рано или поздно требуется отдых, — словно говоря о каком-то хобби или работе заявляет он. Но дни идут один за другим, а в подвале так никто и не появляется. Я уже сбился со счету, сколько времени нахожусь здесь. Поясница, да и все чертово тело ужасно ноет от скрюченной позы, которую мне постоянно приходится принимать, чтобы уместиться в своей клетке. И поэтому я решаюсь задать Джерарду опасный вопрос. Я спрашиваю его, не мог бы он вытащить меня из нее, ведь больше в подвале никого нет. Я здесь один, и он мог бы и дальше запирать меня и даже приковать к стене. Джерард хмурится и после долгих раздумий наконец вытаскивает меня из клетки. — Но это только до тех пор, пока я не приведу других, — бурчит он, опустив глаза, и я благодарен. Я действительно благодарен ему за это. Но его привязанность пугает меня. И каждый раз, когда он приближается ко мне, пусть я и не вижу в его мыслях, что он собирается сделать со мной что-то или как-то навредить, я все равно внутренне сжимаюсь: трудно поверить, что ты в безопасности, когда ты прикован к стене в подвале, где на твоих глазах этот самый человек растерзал и зверски убил семь ни в чем не повинных девушек. Пусть теперь все иначе. Подвал пуст, клетки пусты, я один. А он приходит, чтобы просто поговорить. Садится на пол рядом со мной и, пока я ем свой ужин, рассказывает о себе. О своем тяжелом детстве, о том, как над ним издевались в приюте. Мои собственные воспоминания о юности очень отрывочны, но чем больше мы общаемся, тем больше я понимаю, что мы с ним похожи куда больше, чем могло бы показаться на первый взгляд. И это настораживает меня: я не хочу иметь ничего общего с этим монстром, мучавшим и убивавшим девушек на моих глазах. Я не хочу быть ему другом, не хочу, просто устал делать вид, что не опасаюсь за свою жизнь и не вздрагиваю от каждого взмаха его руки, что не боюсь его, что мне его жаль. Но только это пока сохраняет мне жизнь, поэтому изо дня в день я притворяюсь для него долбаным психологом, помогающим пережить старые травмы, стараюсь заинтересовать его, попытаться вызвать у него симпатию, растопить его сердце, лишить желания убивать. И это работает. Ведь я все еще здесь, в этом пустом, холодном и темном подвале. Он часто плачет. О том, какой он никчемный, никому не нужный, что не смог сойтись ни с одной девушкой, что он урод. И в один из таких дней, рыдая, просто бросается мне на шею, прижимая к себе и заливая слезами мою и без того сырую одежду. Странное чувство сковывает меня, и хочется отстраниться, но я понимаю, что нельзя, что он неадекватен, и в любую секунду его тихая истерика может вылиться во что-то другое, что уже не будет казаться мне безобидным. И поэтому обнимаю его в ответ. Даже когда он пытается отстраниться, осознав, что позволил себе лишнего, я все равно прижимаю его к себе, придерживаю за затылок и мягко поглаживаю по спине, нашептывая, что все хорошо, что я с ним, что все будет в порядке и его никто не обидит. Он как будто верит мне и шмыгает носом, а я (господи, Фрэнк, до чего ты докатился в своем притворстве?!) целую его в лоб и прижимаю к своей груди. Так он и засыпает, в моих объятиях, на холодном бетонном полу. А утром, проснувшись, поднимается наверх и приносит мне тарелку горячего супа. — Вот, я вчера приготовил, попробуй, это вкусно, — мне даже кажется, что он краснеет, и от этого хочется содрогнуться, а мурашки пробегают по коже. Но я все равно съедаю все до капли, а он молчит и смотрит на меня, и теперь какой-то другой, незнакомой мне улыбкой, улыбается. *** — Фрэнки… — этой же ночью просыпаюсь я от его тихого шепота. Джерарду не спится, и теперь он хочет, чтобы я отправился в его кровать. Я понимаю, что вряд ли похож на мягкую игрушку, ведь пребывание без солнца и плохое питание сделали мою кожу сухой, а тело — угловатым и костлявым. Но это не мой выбор, и все, что мне остается — подчиниться. Он сковывает мои руки наручниками и ведет наверх. И едва я оказываюсь в мягкой и теплой постели, тут же словно отправляюсь на небо от блаженства и удовольствия. Это как благословение свыше, даже несмотря на тот факт, что рядом, обнимая мое тощее тело своими бледными, холодными руками лежит сам Сатана. — Расскажи мне сказку, Фрэнки, — шепчет он, прижимаясь щекой к моему плечу, и я вздрагиваю и задерживаю дыхание, судорожно пытаясь вспомнить хоть одну. И тут мне в голову приходит до кошмара безумная идея… — Давным давно, — начинаю я, — в одной далекой-далекой деревушке на самой окраине дремучего леса жил-был парень. И до того темным и страшным был тот лес, что каждый день только и мечтал парень что сбежать из дома родного — так жутко ему было на этот лес смотреть и так холодно. И вот однажды, в последний день зимы, едва солнце встало из-за горизонта, он собрал свои вещи, запер дом и пошел прочь, подальше от этой тоски и темени. Но лишь только ступил он на тропу, как раздался из леса голос: — Постой… И за ним другой: — Не уходи… И третий: — Останься… Обернулся парень и глазам своим не поверил. Прямо на опушке леса стояли три прекрасных существа. Кожа их отливала холодным мраморным блеском, глаза были темными, словно омуты, а волосы, сплетенные в косы, доставали до самой земли. — Подойди, — поманило его пальцем прекрасное создание. — Неужели ты уйдешь вот так? — оно нахмурилось и надуло свои точеные губки. — Неужели оставишь нас здесь одних? — Нам так холодно, — протянуло второе существо. — Так одиноко. Побудь с нами. Согрей нас. Зачарованный, он приблизился к ним вплотную, и они обступили его и стали водить своими холодными, точеными пальцами по его коже, очерчивая контуры лица и касаясь их своими ледяными, бескровными губами. — Не бойся, — шептали ему холодные нимфы, играя с ним, — мы не причиним тебе вреда. Такой тихий. Такой послушный… Разум его затуманился от этого шепота, и он потянулся ладонью к одному из созданий и прижался своими губами к его. Другие тут же заныли капризно: — Мы тоже, мы тоже хотим, — и медленно, расстегивая пуговицу за пуговицей на его одежде, принялись оставлять на оголенной коже холодные, как сама смерть, поцелуи… Я слышу прерывистый вздох и ерзание по кровати и тихо, одним уголком губ улыбаюсь. В сознании ярким пятном вспыхивает его возбуждение, и я тут же подаюсь бедрами назад, мягко, но настойчиво. — Фрэнки… — рвано шепчет он, и я разворачиваюсь в его объятиях, укладываясь с ним лицом к лицу. — Что такое? Тебе не нравится сказка? — невинно спрашиваю я, устраивая свои скованные наручниками руки между нашими уж слишком близко лежащими телами, и как бы ненароком задеваю его привставший член. — Я могу рассказать другую, если хочешь. Он снова шатко выдыхает и тяжело сглатывает. — Н-нет, — я чувствую его смятение и то, как он пытается собраться с мыслями, и приближаюсь своими губами к его, все еще чуть приоткрытым. — Тогда скажи мне, чего ты хочешь. Я чувствую себя невероятным лгуном, хитрецом, обманщиком, я почти себе отвратителен. Но он хочет, его мысли кричат о том, что он хочет, и это мой шанс. Не дожидаясь ответа, я снова касаюсь его руками. Сжимаю и поглаживаю, чувствуя даже через одежду, как крепнет от этих нехитрых ласк его член, и удовлетворенно улыбаюсь, когда он прикрывает глаза и облизывает кончиком языка пересохшие губы. — Что ты хочешь, чтобы я сделал, Джерард? — я хожу по тонкому льду и не знаю, как он отреагирует, если я и дальше буду напирать на него. Но все равно готов рискнуть, ведь так близко ко мне он не был еще никогда и, возможно, уже не будет. — Скажи мне, Джерард. Просто скажи. Я снова сжимаю его в своих руках — теперь куда сильнее, и он сам подается бедрами навстречу мне и тихо скулит, вжимаясь в мои ладони. — Я… я не знаю… — выдыхает он, прикрывая глаза. — Сделай что-нибудь, пожалуйста… Такой нерешительный, такой беззащитный. Неужели его действительно никто не касался и не ласкал? Бедный, бедный, никем не любимый монстр… — Ляг на спину. Он повинуется, а я, неуклюже приподнявшись на кровати, медленно приспускаю его штаны и белье. — Сними их совсем, — прошу я, и он снова слушается, стягивает с себя одежду и бросает куда-то в сторону. — Раздвинь ноги. Вот так. В помещении почти полная темнота, но даже по очертаниям я понимаю, что его член далеко не маленький. И только сейчас на меня накатывает осознание того, что я творю. И тем, что я рассчитывал сделать с Джерардом я, возможно, не отделаюсь. Вот черт. Джерард снова нетерпеливо ерзает, и я как могу устраиваюсь между его ног. Просить его снять с меня наручники бессмысленно, поэтому я просто изо всех сил стараюсь сохранять равновесие, когда опускаюсь ниже и касаюсь языком слегка солоноватой головки его члена. Осторожно, словно пробуя, облизываю ее и только затем обхватываю губами. Джерард стонет и прогибается в пояснице, и я поглаживаю его по внутренней стороне бедер своими скованными руками, пока он не расслабляется. Жадный до прикосновений и такой возбудимый кровожадный маньяк. Кто бы мог подумать… Он шумно сглатывает и причмокивает губами, и давится вдохом, когда я, помогая себе руками, полностью вбираю его член в свой рот. — Фрэнки… ох. Что ты… Я начинаю двигать головой, и он буквально задыхается от захлестнувшей его волны возбуждения. В его мыслях теперь пустота. Вакуум. Ничего, кроме: «Еще, Фрэнки, да, пожалуйста, еще». И я повинуюсь, послушно и бездумно двигая головой, пока он вцепляется пальцами мне в волосы, прогибаясь от каждого движения и то ли про себя, то ли на самом деле повторяя это «Фрэнки, Фрэнки». Я сосу, как умелая шлюха, втягивая щеки и заглатывая настолько глубоко, насколько могу. Мое горло саднит с непривычки, но его стоны как будто поощряют меня, дают надежду, что скоро это закончится, нужно просто немного потерпеть. Совсем немного. Я не отстраняюсь, когда он кончает, и едва теплая, вязкая сперма оседает на корне моего языка и попадает в горло, стараюсь подавить рвотный рефлекс и проглатываю все до капли. Я должен показать ему, что мне это тоже понравилось, поэтому пока он восстанавливает дыхание, опускаюсь еще ниже и потираюсь щекой о мягкую кожу на внутренней поверхности его бедра, как верное домашнее животное. — Иди ко мне, — выдыхает он и тянет меня вверх. — Поцелуй меня. Пожалуйста. Его шепот такой тихий, такой отчаянный, что что-то внутри меня словно скручивается в узел, а в носу начинает щипать. Жалость? Симпатия? Нет, я не должен. Только не к нему. Не сейчас, не когда… Я повинуюсь и осторожно усаживаюсь ему на бедра и упираюсь руками в его грудь. Это мой шанс. Если не сейчас, то… Он мягко скользит руками по моей талии и снова ерзает, и снова просит. И я наклоняюсь к его губам, прижимаюсь к ним своими. Он не знает, что делать. Он никогда никого не целовал, и в его голове сейчас полный сумбур. Он боится облажаться. Боится стать посмешищем. Мысли роятся, гудят, беспокоя его, а это не то, что нужно мне сейчас. — Расслабься, просто расслабься и повторяй за мной, — мой шепот разгоняет тьму в его голове, и он послушно приоткрывает рот, когда я провожу кончиком языка по его губам, и обхватывает своими мою нижнюю, когда я делаю то же самое с его верхней. «Вот так, — безмолвно, но стараясь передать все через прикосновения, я поглаживаю его шею кончиками пальцев. — Хорошо, ты молодец, у тебя отлично получается». Его поцелуи становятся более смелыми, более уверенными, а пальцы сильнее впиваются в мою талию. Пора. От двадцати секунд до минуты — столько нужно времени, чтобы задушить человека. И, сжав пальцами его шею, я лишь надеюсь, что у меня хватит сил продержаться. Он сопротивляется, как дьявол, и в какой-то момент мне кажется, что у меня нет шансов. Но черт, я так сильно хочу выбраться отсюда, а после всего того, что только что произошло, он просто не даст мне свободы и будет терзать и истязать меня до конца своих дней. Ведь я предал его. Обманул. Втерся к нему в доверие. Он не простит. Я бы не простил. Поэтому я изо всех своих сил сжимаю его талию бедрами, не давая ему сбросить меня с себя, и впиваюсь пальцами ему в шею так сильно, как только могу. Кажется, минула целая вечность с того момента, как я начал душить его. И проходит еще столько же, прежде чем его хватка на мне наконец ослабевает, голос в голове затихает, а тело обмякает подо мной. Я не сразу убираю руки. Для верности держу их еще немного, пока мое собственное дыхание не выравнивается, а пальцы не начинает покалывать от онемения. Отпускаю, все еще не в силах поверить в то, что я сделал это. И пытаюсь нащупать пульс в сонной артерии, чтобы убедиться во всем окончательно. Тишина. Мертв. Мои ноги подрагивают от перенапряжения, и я едва не падаю на колени, спустившись с кровати на пол, а руки дрожат, когда я роюсь в карманах Джерарда, пытаясь найти ключи. И когда наконец нашариваю их в джинсах и вытаскиваю — тут же роняю, не в силах удержать в трясущихся и до сих пор слегка окоченевших пальцах. Что-то внутри торопит меня, кричит о том, что нужно быстрее убираться отсюда, быстрее звать на помощь, быстрее… быстрее… Адреналин растекается по моим венам, и от этого конечности начинают дрожать еще сильнее, а сердце бьется бешено, как будто за мной гонятся. Как будто он стоит сейчас у меня за спиной. Когда ты столько дней взаперти, ощущение свободы, даже маячащей на горизонте, кажется обманом. И я не верю. Не верю сам себе, когда выискиваю в связке ключ от наручников и потираю покрасневшие, со следами врезавшегося в них металла запястья, когда открываю другим ключом запертую изнутри входную дверь и вдыхаю своими словно скукожившимися от долгого пребывания в сыром подвале легкими прохладный ночной воздух. И только сев на бордюр и набрав на телефоне, который вытащил тогда же, с ключами, девять-один-один, наконец начинаю действительно осознавать, что происходит. Я свободен. Господи. Я свободен. *** Когда приезжает полиция, я все еще сижу на тротуаре, просто подперев голову рукой, не обращая внимания на холод и то, что я совсем не по погоде одет. Я просто не могу надышаться, и в первые мгновения слова и вопросы сотрудников полиции не сразу долетают до меня. И лишь когда до моих ушей доносится: «Там никого нет» и «Сэр. Вам придется пройти с нами», мое сознание проясняется от непонимания. Почему? Что я сделал? Где Джерард? Почему они говорят, что в доме пусто? Куда он делся? Что происходит? Эти вопросы остаются незаданными, просто повисают в воздухе, а я сам впадаю в ступор и не выхожу из него ни когда меня, взяв под мышки, поднимают и ставят на ноги, ни когда, пригнув мою голову к груди, заталкивают на заднее сиденье полицейской машины. Я в ступоре. Я пуст. Я не знаю, что будет дальше, но что-то мне подсказывает, что вряд ли это окажется намного лучше того, что я пережил, будучи в плену у Джерарда. И где-то в глубине души я даже начинаю жалеть, что убил его. На следующие несколько дней моя жизнь превращается в кромешный ад. Помните, как я говорил о том, что полиции проще поверить в Санта Клауса, чем в парня, читающего мысли? Я и сам не подозревал тогда, что был чертовски прав. Они заперли меня в камере, чуть более просторной, чем клетка в подвале у Джерарда, и постоянно допрашивали, допрашивали, допрашивали. Имена девушек. Адреса. Как я находил их. Как убивал. Почему? Почему они задают мне все эти вопросы? Не я издевался над ними, истязал и держал взаперти, словно собак. Джерард. Это был он! Неужели он выжил? Выжил, сбежал и теперь вместо того, чтобы понести наказание, бродит где-то на свободе? А невиновный человек сядет за его грехи. Но они не слушают меня. Они говорят, что его нет и никогда не было. — Послушай, сынок, — во время очередного допроса, с какой-то усталостью в голосе и грустью в глазах пожилой офицер полиции ставит локти на стол и смотрит прямо на меня пронзительным взглядом светло-голубых глаз. — Твоя вина уже почти доказана, и даже то, что нам так и не удалось добиться от тебя признания, мало что изменит. Ты убил их. Всех этих девочек. И ты будешь наказан за это. Единственный шанс для тебя — психиатрическая экспертиза. Тебя признают невменяемым, и ты до конца жизни будешь пускать слюну в какой-нибудь сносной лечебнице на деньги налогоплательщиков. — Но я… — я ничего не понимаю, ведь я ни в чем не виноват, и я знаю это, я был там, я все видел, я не мог убить их своими собственными руками, потому что сидел в одной из клеток, так же, как и эти несчастные. — Никакого Джерарда не существует, — офицер тяжело вздыхает, так, словно безуспешно пытается объяснить маленькому ребенку что-то до ужаса простое, что он никак не может понять. — Когда мы приехали на вызов, в доме никого не было. Никакой чужой одежды. Никакого трупа. Только твои вещи. И только твои отпечатки. Я не верю в то, что он говорит, и мотаю головой, словно пытаясь вытрясти из нее весь этот абсурд, пока он просто поднимается со стула и выходит, давая конвоирам знак, что допрос окончен, и я могу вернуться в свою камеру. Я отказываюсь от экспертизы, и суд признает меня виновным в похищении и нанесении тяжелых увечий, приведших к смерти двадцати шести девушек, и приговаривает к казни через смертельную инъекцию. Все как я и хотел. Укол и быстрая смерть. Какая ирония. Все это похоже на какой-то дурной сон, который никак не закончится. И который превращается в самый настоящий кошмар, когда тяжелая железная дверь за моей спиной с лязгом захлопывается, и я вижу на своей койке Джерарда. — Привет, дорогуша, — он смотрит на меня своими болотно-зелеными глазами и хлопает ладонью по месту рядом с собой. — Присядь. Скучал по мне? — Н-но как? — я не понимаю, что происходит, и все в моей голове словно обволакивает густым, беспросветным туманом, я невольно делаю шаг назад. — Я убил тебя. Я задушил тебя собственными руками, — слова, вылетающие из моего рта, больше походят на лепет, и он улыбается, доброй и снисходительной улыбкой. — Ты не мог убить меня на самом деле, потому что я был и всегда буду здесь, — он приподнимается, тянется рукой ко мне и словно куклу усаживает рядом с собой, я не могу ни пошевелиться, ни дышать, а Джерард мягко постукивает указательным пальцем по моему виску. — В твоей голове. Ты никогда не задумывался, почему половину из тех событий, которые происходили с тобой в юности, ты просто не помнишь? Почему так часто оказывался в тех местах, в которых даже не собирался быть? Почему находил на своем теле синяки и ссадины, которых ты уж точно не получал? Он смотрит на меня, ожидая ответа, а я не знаю, что сказать ему. Потому что его вопросы одновременно звучат как бред, но что-то внутри подсказывает мне, что никакой это не бред вовсе. — Помнишь Марка Бауэра? Того, который задирал тебя, когда тебе было тринадцать? Здоровый такой громила, и шагу тебе ступить не давал? Я тяжело сглатываю и киваю головой, но даже не успеваю спросить, откуда Джерард знает о нем, потому что он продолжает: — А помнишь тот день, когда он затолкал тебя в туалет на третьем этаже и облапал в углу, пока двое его дружков, глядя на все это, подпирали дверь, чтобы ты не выбежал, и никто другой не смог зайти? Я вспоминаю об этом с ужасом, и ком встает в горле, мешая дышать. Поэтому снова лишь киваю головой. — А помнишь, что было потом? Что-то обрывается внутри меня, потому что воспоминаний об этом у меня действительно нет. Ни намека на то, что случилось, ни единой, даже самой крошечной вспышки в памяти. Сплошная пустота. Все, что следует за последним отложившимся в моем мозгу событием того дня — режущая боль, с которой я проснулся следующим утром, обнаружив, что лежу в больничной палате совсем один. — Ты выдумал меня в тот день. Не смог пережить насилие, которое над тобой совершили, и твоя психика раскололась, чтобы уберечь то, что от нее осталось. И с тех пор все удары вместо тебя принимал я. — Но… эти девушки… — Это ты ненавидел их. Ты хотел их смерти, потому, что все они были красивыми. Желанными. Любимыми. Или просто заносчивыми суками, которые отвергали тебя, предпочитали тебя кому-то повыше, поинтереснее, побогаче. Просто в какой-то момент ты начал понимать, что так больше продолжаться не может, что все вышло из-под контроля. И случилось то, что случилось. Он пожимает плечами, безразлично, спокойно, и упирается затылком в стену, прикрывая глаза. — Ты можешь не верить мне, Фрэнки. Но ты сделал все это, и тебе придется за это ответить. — Но почему ты раньше мне этого не сказал? — Не хотел разрушать твои иллюзии. Даже в роли жертвы ты не мучился так, как если бы знал правду. Мы говорим всю ночь. Мою последнюю ночь в этой камере. И лишь когда на небе занимается рассвет, я понимаю, как же мне на самом деле страшно. Я не хочу умирать, я боюсь, я просто до жути боюсь. Джерард знает об этом, и едва я открываю рот, чтобы сказать ему все, что чувствую сейчас, невесомым движением касается кончиками пальцев моих губ и мягко, едва ощутимо целует в лоб. — Поспи, Фрэнки. Я о тебе позабочусь. Я послушно закрываю глаза и чувствую, как сознание начинает ускользать от меня, заполняя разум чернотой, которая уже никогда не рассеется. Чтобы, когда дверь моей камеры откроется для меня в последний раз, кто-то другой вытянул вперед руки и с улыбкой произнес: «Я готов, дорогуша. Я как никогда готов».