маленький ритуал

— Итак, мои юные извращенцы, я хочу сообщить одну радостную новость: Адам Грофф снова стал учеником нашей школы, — заместитель лёгким движением руки указала на парня. Она всеми мышцами лица попыталась вымучить из себя улыбку. Больше походило на обезьянью гримасу. Ну, да, трудно строить из себя добрую тётеньку, когда твоя личная жизнь трещит по швам. О нормальном сексе она забыла как год назад, а мистер Грофф требует продуктивности и свежего взгляда на вещи. Кретин. Сам в постели только с книгами трахается, так ещё и другим жизнь портит. Ему стоило бы наведаться к мисс Милбрен за советом. «Поскорей бы представить парнишку и уйти от этих озабоченных бесов» — женщина измучено вздохнула и вновь фальшиво улыбнулась. Но Адам, видимо, никуда не торопился. Несмотря на своё крупное телосложение, он казался забитым и испуганным; как дикая кошка, загнанная в угол, поглядывал на одноклассников, везде ища недовольные, презирающие всех и вся, взгляды. На удивление (или нет), их было достаточно. Практически каждый из этой комнаты либо хотел врезать бывшему задире, либо отсосать, либо врезать за то, что не может отсосать. Адам не видел здесь ни одного парня, которому бы не проехался кулаком по лицу, или девушки, которой бы не заглянул под юбку. Странная репутация, не правда ли? Быть отбросом при такой охренительной внешности и потрясающим физическим параметрам.... Ммм... Да, Грофф умеет удивлять. — Лучше бы он и дальше подрабатывал в своей забегаловке, — слышится с задних парт. Забавно, им ведь плевать, что это был магазин. Самовлюблённые куски д... Разве они лучше?.. Да?! И чем же? Тем, что не высказывают всё дерьмо в лицо, а лишь передают его за спиной? Перекладывают из ручки в ручку, облизывают и с улыбкой предлагают другому. А потом как ни в чём не бывало читают молитву за столом. Или, может быть тем, что не замечают ничего, кроме своего эго? Какие тут все белые и пушистые; аж противно. Адам никогда не любил эту напыщенность. Да, он мог оскорбить, ударить, но он никогда не стал бы вести себя как крыса. Да даже эти ежедневные выходки с насилием; это вынужденная мера. Самозащита. Никому не нужный хулиган с клеймом бесчувственного неудачника — как вам такое? Мальчик с ним вырос и не видел никакого иного выхода, как нацепить на себя маску ”не подходи — убью”. Ни от отца или матери, ни от парней или бывших баб, он никогда не слышал и слова поддержки. Каждый день Адам приходил домой, закрывался с своей комнате и пытался сдержаться, чтобы не разломать всё к чертям. Чувства и эмоции, которые некому было высказать, переполняли его. Грофф задыхался в собственной ненависти к себе и окружающим: если его никто не любит, зачем же ему любить себя? Но один человек, сидящий в паре метров от Адама, доказал обратное. Янтарные глаза с неподдельным интересом и улыбкой смотрели на русоволосого. Наверное это были единственные глаза, которые Адам бы хотел сейчас видеть; в которых хотел бы утонуть. Что же такого непоколебимого парня могло привлечь в... гее? Да всё, чёрт возьми. Эрик был таким же отбросом, как и сам Адам; даже хуже... Но несмотря на это он каждый новый день приходил в школу с улыбкой, со вкусно приготовленным обедом, будто старался для Гроффа. Он был идеален. Всегда радостный, готовый поддержать... Такой слащавый и добрый; наивный парень, который жизни-то толком не видел. Не удивительно, что Эрик сначала до невозможности бесил парня. За что и получал. Но кто бы мог представить, что бесчувственный хулиган начнёт завидовать этой лёгкости и отзывчивости? Да, с проявлением нежности у Адама так себе, но вот с чувствами он не прогадал. Да и с партнёром тоже. Как всегда экстравагантный образ. Как всегда аккуратно накрашенные глаза и чудесный одеколон, который Грофф не перепутает ни с чем. Этот привилегированный парень был волен делать с накачанным телом всё, что только придёт в голову. Жаль только, что они не в каком-нибудь старом кабинете музыки на исправительных работах. Стук. Адам постепенно и нехотя возвращался в реальность. Ярко накрашенный ноготь нервно отбивал незатейливую мелодию, но сам ученик молчал. А жаль. Тишина давила на мозг. На улице никого не было, потому открытые окна пропускали даже малейшие шорохи. Слишком мучительно и долго отсчитывались минуты. Белые стены будто начинали сдвигаться и полностью сбивать ритм сердца, глаза метались от одного уголка к другому, а губы, искусанные от напряжения губы, дрожали... Ещё чуть-чуть и это можно было бы назвать панической атакой. — Что, Адам, продавцом с большим членом быть уже не так круто? —, ха-ха-ха, какие тут все остроумные. Очередной идиот, который считает себя охренительным комиком. — Проходи, что ты. Мы все здесь тебе рады. «Остроумно, весьма остроумно... Но не так, как если бы я сейчас врезал тебе». Сексолог (или он учитель биологии?.. кто-то вообще в курсе, чем этот колобок занят?) молча отреагировал на это язвительное замечание. Скорее всего он просто засмотрелся на заместителя. Ещё бы, полупрозрачная белая обтягивающая рубашка, практически не укрывающая бордовый бюст от чужих взглядов, кого хочешь заинтересует. Видно, совсем женщина отчаялась. Не приведи Господь в подворотне изнасилуют (или так только в России бывает?) Потупив голову, Грофф садится рядом Эриком, даже не поздоровавшись. Это лишнее. Адам был слишком напряжён, чтобы начать беседу. Он уже небрежно бросил сумку и распластался по парте. Какое унижение снова вернуться сюда... Снова слышать разговоры за спиной, чувствовать отчуждение. Даже собственный отец был против возвращения в школу — «Хотя вряд ли его это волновало». Наверное в магазине было бы лучше, не уволь его оттуда. Не было никакого настроения даже смотреть на единственного человека, не отвернувшегося в такого момент. Но тот понимающе кивнул и дотронулся мизинцем до руки парня. Эрик привык к грубости и какой-то солдафонской манере обращения, но ведь в этом и был весь Грофф. Никто другой не смог бы сочетать в одном предложении слова «что за нахрен» и «ты мне нравишься». И вряд ли кто-нибудь ещё смог бы признаться в любви (да, взять за руку для Адама уже было большим шагом, практически признанием) на эротическом мюзикле о Ромео и Джульетте. Об этом говорить — уже заводишься... Этот прямолинейный, вовсе не умеющий лгать парень скорее всего до чёртиков любил Эрика. А кого ещё, если практически все чужие? Даже родная мать предпочла тусовки с женщиной-сексологом, нежели проявить интерес к жизни сына. Поэтому лишних слов не требовалось, нужен был лишь маленький ритуал. Незаметное прикосновение мизинцем, и вот Адам уже не такой хмурый и расстроенный. Более того, он наконец начинает осознавать всю важность присутствия Эрика в его жизни: она невозможна без этого милого, всегда вкусно пахнувшего идиота. — Эээй, Адам не отключайся, — знакомый надоедливый голос вывел парня из размышлений. — Ты что там, с тромбохреном теперь ошиваешься? Эрик заметно напрягся. Последнее время к нему нечасто обращались таким образом. На него в принципе обращали мало внимания. И всё было бы также, как и в предыдущие годы, если бы не... — Слышь, ещё раз его так назовёшь, — Адам резко поднялся со своего места, разорвав «связь на мизинчиках» и оторвав Эрика от нахлынувших неприятных воспоминаний. Не менее грубо и громко он ударил кулаком по столу. На мгновение прекратившаяся гробовая тишина, вновь воцарилась в помещении. Никто не осмелился сказать и слова. Дети заметно напряглись, окончательно оторвавшись от лабораторной работы. — Что? Что ты мне сделаешь?! — очередной смешок доходит до стен кабинета. Парень еле заметно улыбается, довольствуясь оказанным ему вниманием и медленно делает пару шагов вперёд. Видимо у него проявился дар речи; жаль, что не инстинкт самосохранения. — Я нахрен лицо тебе разобью, а потом оторву голову и повешу перед входом в школу как украшение: таких как ты отгонять. Слышен одобрительный гул толпы и вот сюда уже потихоньку просачиваются новые зрители. Простая школьная ссора приобретает новый размах. Вряд ли этим двоим светит обычный выговор. Все с нетерпением ожидали драки. — Адам, не стоит, — Эрик как можно мягче и тише останавливает парня. Положив руку на запястье Адама, он невольно чувствует выступающие пульсирующие вены; о Боги, это так сексуально... Не будь они сейчас на идиотском «представлении» перед всем классом, совершили бы соитие в ближайшей подсобке. — Я тебя прошу. Мистер Хендрикс молча наблюдал за происходящим. Думали ли он о гениталиях — теме этого урока, — или же о своей личной жизни, которую так и не смог нормально обустроить... но, происходящее его явно не волновало. — Грязный кусок ******, я тебя по стенке размажу, если ещё раз такое мне скажешь, — Джо никак не унимался. Парень весь горел, его раздирали непонятное чувство гордости, появившиеся наверное от туда, откуда появились все мы, и страха; страха перед бывшей грозой школы. Хотя, бывших не бывает. Может, это старая добрая виагра так на него действовала? Да, он решил, что с ней будет лучше, пока хер не начнёт нормально работать. Хорошо, его очередная пассия не в курсе. Но сейчас Моррисон действительно перегибал палку и, кажется, все это понимали. — Ребята, перестаньте! Я позову директора! — забавно, что заместитель всё ещё находилась здесь. Отчасти, ей тоже было интересно: подростковые годы женщины прошли неважно — ни парней, ни подруг, ни секса, у неё даже собаки любимой не было. Подавая заявление в школу наверняка хотела отыграться на нынешней молодёжи, но что-то пошло не так. Подростки будто высосали все эмоции и всю гадость, которая должна была вылиться на них, оставив безэмоциональную куклу, способную только штамповать бумажки и проводить с учениками одну постыдную ночь. Жалкое зрелище. — К чёрту всех, Адам. Правда не нужно. Пожалуйста! — похоже, только черноволосому Эффионгу не плевать на происходящее. Всеми силами Эрик пытается остановить своего... парня? Он не уверен, что они узаконили свои отношения. Стоит завести об этом разговор, чуть позже. Сейчас на его глазах любимый человек был готов совершить преступление. Адам действительно изменился за столь короткое время. Это стремление хулигана стать хорошим поражало Эрика. Много ли прошло времени с тех дней, когда Адам Грофф был грозой школы, парнем с большим членом, который каждый день, каждый божий день издевался над беззащитным геем? А ведь этот гей не мог ответить; а ведь он и не пытался. И вот сейчас он останавливал своего любовника от возможного исключения из школы. Скорее всего последнего. Эффионг прекрасно помнит все те годы унижений и боли, но он помнит и те прекрасные ночи, проведённые вместе. Вот, Вы, когда-нибудь видели, чтобы два гея ночью били битой бутылки? А Эрик видел. Эрик был одним из этих геев; безумно счастливых геев. И он не может допустить того, чтобы Адама вновь исключили. Парень и так слишком многого наслушался и натерпелся. Нет, не в смену Эрика Эффионга. Он встаёт и двумя руками упирается в массивную грудь. Да, безрассудный поступок, остановить парня, который по всем параметрам превосходит тебя; но и отчаиваться не стоит. — Ты ведь тоже меня так называл, не помнишь? — Я уже тысячу раз извинился, — Адам отвлекается от своих гнусных мыслей и нежно берёт Эрика за руку. Одно прикосновение, и гроза всей школы не такая уж и гроза. Скорее милое облачко. — И я не позволю этому повториться. — Я не об этом. Разве стоит решать проблему насилием? — Что, педики драться не умеют? Или просто боятся? Ну да, вы слишком жалкие для этого. Ты, Адам, слишком жалок для этого. — ещё чуть-чуть и Эрик бы остановил Гроффа... Но это уже лишнее. Тяжёлая туша с грохотом опускается на пол. Мистер Хендрикс ошарашено вскакивает со стула и мчится к ученику, только сейчас осознавая, какое правонарушение совершили его маленькие бесы. Ох и будет же ему выговор... Всё словно в тумане: один нападающий, один парень нападающего, одна жертва, один злой директор и толпа учеников. Первый день для Адама начался не слишком весело. — Эрик Эффионг, пройдёмте в мой кабинет, — нет, мистер Грофф даже не собирался прийти на помощь пострадавшему, этим уже занималась медсестра. Он был занят другим. Словно наслаждаясь своей непоколебимой властью, мужчина смотрел на двух подростков, совершенно не осознающих, что сейчас произошло. Один был сыном, а другой никем — оба ничтожество. Директор с превеликим удовольствием всего 5-ю словами и 1-м предлогом испортил подростку учебный год. — Эрик... — Всё нормально, он заслужил, — парень небрежно стирает кровь с костяшек пальцев и с интересом смотрит на Адама. Капли крови медленно падают на пол, оставляя причудливые узоры. Тяжёлое, сбитое дыхание и помутнённый рассудок заставляют парня видеть всё будто в замедленной съёмке. Он практически падает от переизбытка адреналина, но зато видит искреннее удивление на лице Гроффа (на лицах обоих Гроффов). — Не всё же тебе кулаками махаться. — Усмехнувшись, Эрик мягко касается губ своего широкоплечего парня и позволяет себе обвить руками шею Адама, утопая в сладком поцелуе. Тот послушно отвечает, прикрыв от наслаждения глаза. Дотрагиваясь до бархатной шоколадной кожи, он пытается раствориться в клубничном вкусе на губах, совсем переставая следить за происходящим. Ещё немного; ещё чуть-чуть... Дайте парню насладиться этими секундами настоящей любви. В этом мимолётном танце эмоций страсти нет ничего поддельного или наигранного, злого или грубого. Адам боится сломать идиллию этого лёгкого прикосновения... Длившийся, казалось, вечность, поцелуй быстро обрывается. Парень, так искренне верящий в чёрного Иисуса, быстро уходит, не замечая ни жаждущую продолжения толпу, ни преспокойно лежащее тело одноклассника (в конце концов, он не убил, а просто вырубил этого сопляка). Пусть все знают, что Джо побил гей. К слову, очень классный и стильный гей. — И, малыш, никогда не позволяй другим унижать себя, — знакомый сладкий голосок послышался за пределами кабинета. Хотелось взять и побежать за ним, обнять, поцеловать и никому не отдавать. Хотелось прикоснуться к чёрным волосам, ощутить очередной дурацких вкус гигиенички на губах. Но он не мог, какое-то неподвластное чувство сильно удерживала крупного парня. Ком подкатил к горлу... «Он сделал это ради меня...» Похоже, теперь Грофф хочет Эрика ещё больше; а точнее — он хочет провести с Эриком Эффионгом всю оставшуюся жизнь.