Расщепление пространства

Вдруг Котоон осознала всю опасность её положения, подскочила и понеслась в сторону дома. Девочка прекрасно понимала, что за своеволие, шаг против Богов и грешное непослушание её обязательно опустят на колени, и в этот момент пол, возможно, будет горящим, как костёр. Придется принять любое наказание, ведь непослушание уже свершилось, назад дороги нет и не будет. Перед садом камней стоят дымящиеся от гнева родители. Увы, медитативные свойства сада никак не уравновешивают их желание проучить демона внутри Котоон. –Где ты была,мелкая негодница! Кто тебе разрешил выйти на улицу! Котоон не отвечала, лишь смотрела куда-то в пространство между перекошенными гневом головами родителей. Рука отца схватила ворот юкаты Котоон. В нос ударил резкий запах благовоний. –Где нож, Котоон?! Нож совсем затерялся в памяти девочки, она помнила лишь о той неожиданной встрече в лесу. –Еще раз повторяю, где нож?!–Котоон видела, как за спиной отца её мать засуетилась, шевеля губами, читая молитву, которая должна усмирить демона, сидящего в Котоон, чтобы тот не навредил праведному отцу, святому человеку. Не услышав ответа ,мужчина ударил всё-таки ударил ее е по лицу, брезгливо оттянул руку, которой коснулся кожи дочери. Брезгливо от того, что Котоон всё-таки вынудила его пойти на такие меры, а он очень этого не хотел. Фигура отца скрылась где-то за бамбуковыми стенами, а яркое пятно приблизилось, принял очертание матери в красном кимоно. Она говорила тихо, как бы ставя точку, заканчивая всё это действие. –Послушай сюда,если ты навредила кому-то, я тебе оторву руки. Котоон сама не заметила, как сидела на коленях, подол её юкаты испачкался в песке, а щеки в крови и слезах. В такие моменты мысль о том, чтобы уйти в лес ночью и отдать свою плоть на счастье голодным волкам горели необычно ярким желанием. А после жалости к себе, через какое-то время, быть может час самоистязаний и самообвинений, просыпался гнев, глубоко заткнутый в самые непроходимые дебри души, подавленный, лишенный языка ещё в утробе, но всё ещё теплый гнев. В такие моменты отчётливо видится кровь на татами, чётки, откинутые в безысходности куда-то далеко в угол дома, красное кимоно, лежащее на полу, понемногу темнеющее, становясь бордовым. *** –Сестричка,ты все ещё тут сидишь?–Вместе с луной появилась и Амане, как всегда бледная и прекрасная, с мягкой кожей, не знавшей ударов, с лёгкими, как апрельский ветер, движениями, исполненными свободой, не скованными. И витает аромат завести. –Уйди,тебе нельзя говорить со мной. Моя чистка ещё не окончена,–Котоон всё ещё сидела на коленях. –Никто не узнает, пойдём,–Амане помогла сестре подняться, хоть та и сопротивлялась, и повела в комнату,где их с малой вероятностью могли бы найти родители. –Я принесла тебе онигири,покушай пожалуйста,–Амане передала сестре обернутые тканью в спешке треугольники риса и заглянула Котоон в глаза. –Амане,и крошки в горло не лезет. –Тебе нужно поесть,– сказала строго и убедительно, с каплей тепла, так, как умеет только Она. Тут уж никак нельзя было противиться. –Котоон,скажи,что ты делала на улице с ножом? Младшая прервалась от поедания онигири и с удивлением и испугом посмотрела на сестру. –Ничего,я просто гуляла,–вновь та самая по-детски наивная ложь. Казалось бы, живя в условиях постоянного контроля человек должен научиться лгать, но Котоон ещё не успела освоить этот навык. –Гуляла с ножом?–Амане не моргала, смотря на Котоон.,– я не скажу родителям,правда,ты можешь мне довериться. Котоон отодвинула онигири от рта и положила обратно в ладони сестры. –Я могу кому-то довериться?–Нет, это был не горький сарказм, это был действительный вопрос, ответ на который девочка всегда искала. Амане в раздумьях покачала головой. –Все же,так или иначе, ты что-то скрываешь,– она вздохнула и почесала нос,–лучше тебе сказать. Амане перевела взгляд за спину Котоон и увидела царапины на щупальцах, ровные. –Но... Зачем?–она всё поняла, догадаться было не трудно. Котоон в стыде подобрала своё уродство подальше от глаз сестры. –Тогда...меня бы полюбили? Тогда я бы почувствовала счастье?–Девочка почувствовала нерешительное прикосновение пальцев на своей руке,–Мне помог Бог, или дух. Убедил не делать этого. –Он представился? –Сказал, что зовут его Кагая Убуяшики. Амане покраснела, сначала от того, что услышала это имя, а потом от какой-то странной, беспочвенной ревности. И убрала руку. –Ясно, Котоон,–Она поставила онигири на пол и поднялась,–ну, я надеюсь, что ты больше не станешь общаться с кем-либо и точно не будешь иметь намерения вредить себе. Пахнувшие теплом риса онигири резко стали вонять протухшей рыбой. Чувство одиночества ело комнату, ело медленно, как уставшая моль ест кимоно покойника. Котоон отставила онигири и подошла к окну. Ночь была спокойная,фонари не горели. Горел лишь один-фонарь ярости глубоко в сердце девочки.