flower bb

Вечер добрый, в эфире радио ток-шоу «пооткровенничай с Хонджуном». Сегодняшний (постоянный (единственный) ) гость программы – господин Чхве Сан, которому, как понятно из названия нашего ток-шоу, есть, о чём поговорить. Давайте поприветствуем нашего гостя бурными аплодисментами. Сан не так, чтобы был мастером-фломастером в разговорном жанре, но делать нечего – иногда так припирает, что уже не до рефлексии на тему собственных умений. И, если уж с кем и разговаривать, то только с ним. И не от того, что легче (хрен там, а не легче!), просто Хонджун, это такой специальный человек, который умет с л у ш а т ь. Что ему ни скажи – всё примет, на какую-то мистическую полку в своей душе аккуратно уложит, и будет услышанное там хранить, без особой необходимости не беспокоя. Сан проскальзывает в комнату к единственному своему исповеднику, и несколько секунд просто смотрит, как тот увлечённо что-то строчит на ноутбуке, отгородившись от вселенной огромными наушниками. Боже, говорить так сложно! И малодушно хочется сбежать, оправдавшись нелепым «был занят, не хотел беспокоить», и спокойно продолжить себя жрать самостоятельно. Зато, с кристально чистой совестью. Сан даже нашаривает пальцами дверную ручку за своей спиной, но вдруг вспоминает взгляд, почти сердитый, цепкий, как рыболовный крючок, но, вместе с тем, такой ласковый взгляд, когда Хонджун говорил «ты всегда можешь всё мне рассказать, и учти, это не предложение, а требование». И то ли дело во врождённом чувстве иерархии, хотя, скорее уж в суровой необходимости выговариваться, но ослушаться как-то по-детски боязно. Поэтому Сан тихо, но решительно выдыхает, и делает два уверенных шага. Опять медлит, даже мотает беспокойной своей головой, и, не давая себе опять струсить, садится на измятую кровать, спиной к ссутуленной тёплой спине, и замирает так. Хонджун вздрагивает от неожиданности, стаскивает наушники на шею, но тут же успокаивается. По запаху, что ли, понимает, кто к нему пришёл? Или ждал? Или просто знает, что никто (хотя это, конечно, ха-ха-ха) больше вот так не заявится? Кто их, мудрецов этих, разберёт… - Привет, - тихо говорит Сан, и медленно вытягивает ноги. Безо всяких там «глаза-в-глаза» несколько проще. - Привет, - совершенно спокойно отвечает маленький хозяин большого сердца, выключая музыку на ноутбуке. В комнате становится тихо-тихо, и не поймёшь – то ли давит эта тишина, то ли умиротворяет. - Ты помолчать пришёл, - наконец, подаёт голос хозяин комнаты, - или мне спросить? - Спроси. - Как ты? Сан запускает пальцы левой руки в лохматые и ещё чуть влажные после душа волосы, отводит их назад, и замирает так, собираясь с мыслями. Вот была бы красивая фотография, достойная украсить любой релиз. - Хочу понять, может ли быть такое, что человек не достоин, что ли, испытывать некоторые чувства. Хорошие чувства, просто… наверное, слишком хорошие. - Смешной ты. - Да нет, скорее, грустный. - Думаю, не бывает даже такого, чтобы человек был не достоин того, чтобы к н е м у испытывали хорошие чувства. - В отличном мире ты живёшь. - Мы живём в одном и том же, между прочим. И в прямом, и в переносном. Ты просто опять смотришь на него из какого-то скверного места. Сан опять молчит, распутывая неопрятные свои пряди пальцами, и не знает, как сказать то, что не хочется, но так хочется сказать. Всему же есть предел, даже ангельскому терпению и бесконечному пониманию этого парня. Где-то есть граница, за которой он просто скажет «всё, хватит, я не святой, ты перегнул, так что, хватит». И вот то самое, что заставляет сердце удушливо тлеть, и маслянистый густой дым коптит голову изнутри, скорее всего и будет тем самым последним шагом из зоны дозволенного. Всё же Хонджун, не то, чтобы такой уж беспросветный оптимист, но и правда видит мир куда лучше, чем он есть, и склонен идеализировать каждого, кто под руку подвернётся, просят его об этом, или нет. А если посмотреть реальности в глаза, то понять не сложно, что есть такие ситуации, такие вот максимально неудачные сочетания факторов и идей, уверенно отвечающих на озвученный мучительный вопрос «да, да, есть такие чувства, которые не всякому можно испытывать». В Баб-эль-Мандебском проливе, где сходятся Аденский залив и Красное море, воды Красного моря и Индийского океана никогда не смешиваются. Моря эти стремятся слиться друг с другом, но так никогда и не перемешиваются, благодаря существованию физической силы, называющейся "поверхностным натяжением". И это натяжение, словно стена, которая препятствует смешиванию вод. Хонджун, со своей солнечной правдой – Средиземное море, а Сан, со своей, тяжёлой и душной – Красное. И хочется им понять друг друга, объяснить свою правду, а никак не получается. Не получится. Хонджун коротко мычит после очередной тишины, мягко толкается плечом в плечо, и Сан жмурится, потому что с л ы ш и т ободряющую улыбку, то ли в выдохе, то ли в самом воздухе. - Как ты? - Кажется, влюбился. Хонджун думает «вот тебе новости», и осторожно закрывает глаза. С Саном никогда легко не было, пожалуй, его поддерживать сложнее, чем всех остальных, вместе взятых. В голове у него чёрт знает что, и, на абсолютно ровном месте. Объективно – на ровном месте. Но попробуй вот так, с полпинка, докажи человеку, что он замечательный, когда он вбил себе в голову ровно противоположное. - Кажется? - Я почти уверен. Да нет, уверен, конечно, к сожалению. - И с чего ты взял, что тебе нельзя? У Сана спина горячущая, даже через обе их толстовки, и Хонджуну от этого одновременно хорошо и грустно. - Чем ты был занят? - Писал о том, что случилось за день, очень помогает собраться с мыслями. Слушал музыку. Думал о всяком. Хонджун действительно очень добрый, и иногда он позволяет отвлечься, перевести разговор в безопасное русло, чтобы дать возможность хоть немного успокоиться. - Хочешь послушать? - Хочу. Из покоящихся на шее старшего наушников звучит приглушённая мелодия, что-то англоязычное и печальное, и от этого делается очень спокойно. Отойди метров на пять, и ни нотки не разберёшь, а им обоим слышно. Такая нелепая песня на двоих, с номинально понятным и почти подходящим настроению текстом. - Ты, наверное, спать хочешь. - Я и стукнуть могу. - Да ладно тебе, я в норме. Хонджун немножко сердится, ведёт рукой по складкам покрывала и, сам того не ожидая, наталкивается пальцами на напряжённую ладонь. Словно Сан и сам к нему руку тянул. Медлит треть секунды, и осторожно обхватывает горячие пальцы, накрывает, успокаивая. - Твои чувства делают тебя лучше. Они делают тебя ещё красивее, ещё чище, ещё светлее, понимаешь? - Нет. - Тогда, просто поверь на слово. Ты влюблён, а это же настоящее сокровище. Вбил себе в голову, что без шансов? - Даже не думал о каких-то там шансах. - Хочешь мне сказать, в кого? - Хочу. - Скажешь? - Нет. - Трусишь? - Откровенно боюсь. И смысла не вижу. Ты так говоришь, что может показаться, что всё это и правда прекрасно, но у меня действительно нет прав. Если бы ты только знал, о ком я говорю, ты бы согласился. - Быть может. Но я же не знаю. Кажется, Хонджун немного обижается на такое недоверие, и Сану делается совсем паршиво. Удивительный он человек, всё-таки: на людях шумный, отважный, всегда весёлый, надёжный. А стоит ему остаться одному, сразу гаснет, как уличный фонарь на рассвете. И ведь не врёт ни в том, ни в другом случае. Просто поддаётся настроению и очень хорошо держится. Очень хочется обернуться и его обнять, но, кажется, просто нельзя отпускать его руку. - Недоверие, - тихо говорит Хонджун, - самая страшная форма предательства. Убивает медленно, но навсегда. И я сейчас не о том, что ты должен мне рассказать. И даже не о том, что ему. А о том, что ты сам себя предаёшь этим молчанием. Неужели, ты вляпался в такого придурка, который тебя обидит? - В самого лучшего во вселенной человека, если честно. И это я говорю не от того, что сердце ноет, а от того, что это просто так и есть. Свершившийся факт. Кто угодно подтвердит. И улыбается, мечтательно и грустно. Хонджун пожимает плечами, мол, вот тебе и все карты в руки. Пусть бы признался! Даже если получит отказ, так хоть не будет себя грызть за бездействие. Хотя, ему и повод не нужен, всегда найдёт, за что подписать себе приговор. А вообще, это действительно грустно, хоть грусть эта и эгоистична. Конечно, если бы этот неизвестный ответил взаимностью, Хонджун был бы искренне рад. Потому что когда любишь человека по-настоящему – желаешь ему только счастья. Но если не ответит, чёрт бы его побрал, можно было бы без особой гордости отметить, что встретил человека, удостоившегося первой в жизни ненависти. А ненависть разрушительна. Хонджун хочет сказать «больше всего в жизни я хочу, чтобы ты был счастлив», но Сан говорит: - Никогда не пойму, почему ты так старательно меня терпишь. Но спасибо тебе, что в очередной раз выслушал. Но уже и правда поздно, пора спать. Завтра будет очередной нагруженный день. И Хонджун не спорит. Желает спокойной ночи, и так и не оборачивается, пока его ночной гость словно нехотя вытягивает руку из-под тёплой ладони, встаёт и выходит, аккуратно прикрыв за собой дверь. Хонджун так и сидит, ещё очень долго сидит, глядя в белое полотно открытого текстового документа с парой теперь ничего не значащих строк, слушает тишину в своей голове и звучащую по кругу песню с обрывочно понятным грустным текстом. А потом решительно берёт в руки телефон и пишет, не взвешивая слова. Хоть и понимает, что этим, скорее всего, повесит на одного дурака очередную неподъёмную вину. Но иногда просто не остаётся сил думать о ком-то другом, нужно подумать о собственных чувствах. Поддаться порыву, в конце концов. Он пишет, толком не глядя на дисплей: «Знаешь, что? Может, я и пожалею о том, что говорю всё это, но я хочу показать тебе на своём примере, что значит быть откровенным в своих чувствах. И принимать их. И рисковать, чтоб тебя. Уж не знаю, кто там тебе сердце оттоптал, душа моя, но если бы ты признался мне, я бы ответил тебе, чёрт побери, «я тебя тоже». Я тебя, Сан, хоть и без «тоже». Я говорю это тебе для того, чтобы быть честным с нами обоими, а ещё – для того, чтобы ты понял, глупая твоя голова, что ты – самый замечательный во всём мире. Как бы ты ни казнил себя за всякие несуществующие глупости, я тебя. Действительно сильно. По-настоящему». Отправляет, а потом дописывает, так же яростно: «И да, мне страшно сейчас. Я не святой, что бы ты там об этом ни думал, я живой и совершенно смертный, и я боюсь. Отказа, жалости, извинений, того, что ты опять будешь себя винить в м о и х чувствах. Но я не жалею, вот что. ПС: не вздумай себя винить, понял?» И ставит телефон на беззвучный режим. Поворачивает его дисплеем вниз, забирается под одеяло, и закрывает глаза, жмурится изо всех сил. Давать советы другим так легко, а как самого себя научить успокоиться – совершенно не понятно. Время тянется удушливо медленно. Кажется, что сердце, на деле стучащее с несовместимой с жизнью скоростью, с трудом совершает один удар за несколько секунд. Дверь открывается совсем не робко, почти резко. И сразу так же резко закрывается. Хонджун стаскивает с головы одеяло, садится и смотрит через предрассветную темноту. Ждёт вердикта. Сан дышит тяжело, так сильно волнуется, что его паника тугими волнами проходится по комнате, ударяется о стены, и возвращается обратно. Море волнуется раз. - Сани, всё хорошо, - ласково просит Хонджун, а он же и правда не железный, но нужно держаться. Нужно быть храбрым, раз уж начал, до конца. - Ты сказал мне такие слова, что я… это просто не может быть правдой. Море волнуется два. - Не думаю, что похож на человека, считающего возможным шутить о подобных вещах. Не я. Не с тобой. Не о таком. Я знаю, что тебе будет сложно, но ты должен просто принять моё признание, как факт, и гордиться им, что ли. Мне нравится тебя… Море волнуется три. - «Тоже», - говорит Сан, и как-то неуловимо оказывается рядом, горячий и взвинченный, - ты должен сказать «я тебя тоже». Тоже. Хонджун улыбается. Прижимает к себе тяжёлую голову, гладит за ухом, как-то толком ещё не осознавший, что всё это значит. - Всё хорошо. Теперь - всё хорошо. Я тебя тоже. И осторожно целует. В висок влажный, потом в скулу, в щёку, в уголок губ. - Если бы ты не был таким смелым… - Если бы ты не был таким смелым, - поправляет Хонджун, - я бы продолжал молчать. Воды Красного и Средиземного нахлёстывают друг на друга волнами и успокаиваются. OWARI