Смешайте меж собой наш прах

      Что, если ты обнаружишь родственную душу, но не будешь этому рад? Что, если твое мнение никто, мать твою, не станет учитывать, дорогуша?              ***              Мунджо состоял из аккуратно подстриженных кутикул, запаха нитриловых перчаток и ровно одного стакана теплого молока на завтрак, и это все, что вам полагалось о нем знать. Это все, в чем не приходилось сомневаться. Его слишком ухоженные для почти сорокалетнего мужчины руки были вездесущими, как и он сам, они касались и гладили, заправляли отросшие пряди волос за ухо, надавливали на губы, обхватывали шею. Ему не надо было даже говорить вслух, что ему принадлежит что-либо или кто-либо, это и так ясно. Их, прикосновений, так много, что среди них можно было запросто заблудиться, потеряться, и не найти дорогу обратно. Для социопата он оказался чересчур тактильным, как будто его изнутри пожирал неведомый голод, требовавший чье-то присутствие рядом с собой. Присутствие выбранного им человека, коим не посчастливилось оказаться. Обещание вцепиться и никогда не отпускать больше не казалось пустым звуком, Со Мунджо свои клятвы выполнял безукоризненно, точно и дословно. Говоря «не отпущу», он будто приковывал тебя к батарее, запирал на десяток замков без подходящих им ключей. «Мое творение» подразумевало, что он всерьез решился создать тебя сызнова, с нуля, как Пигмалион творил для себя Галатею. «Навсегда» включало в себя всю необозримую вечность.       Если прежде еще могли возникнуть сомнения, то теперь — никаких. Он был болен, его болезнь, глубокое увечье, поселившееся в сознании, расползалось, отравляя окружающих, словно яд.       Он — гребаный, неуравновешенный псих, от которого, увы и ах, уже никуда не деться. Остается смотреть, как ловко он орудует маникюрными ножницами, сидя за столом, и допивать свой собственный стакан молока, держа его левой рукой. Правая временно перестала быть работоспособной. Высокое содержание кальция — это, конечно, здорово, но вряд ли оно поспособствует быстрому заживлению двух сломанных ребер. Заслуженное наказание, последовавшее за серьезный проступок, и следовало благодарить господа бога, что после этого у тебя остается возможность ходить, и нет торчащей из шеи иглы отравленного шприца. Забота, чтоб ее. Ребра заживут, дышать получалось почти без боли, каждый вдох и выдох перестал даваться борьбой.       За собой надо убирать. И не только посуду. Одно из самых первых и несложных правил, если приложить достаточно старания, его легко соблюсти. Если ты хочешь прожить еще сколько-нибудь, то непременно все это запомнишь, вот только это означало продолжить свое существование бок о бок с ним. И Ю Чону, правда, не знал, действительно ли он хочет. Но зато он знал другое:       ему точно не хотелось умирать.              ***              Некоторым на роду предписано быть неудачниками, в этом нет ничего удивительного, этакий соблюдаемый мирозданием баланс. Кому-то все, кому-то ничего, кому-то понемногу того и другого. Словно стало бы слишком скучно жить, если судьба была бы ко всем одинаково благосклонна, не было бы причин для беспокойства (не было бы причин чувствовать себя неудачником). Ю Чону должно быть обидно от такой несправедливости, но он, вопреки ожиданиям, ничего не чувствовал. Смирился, что не получалось сделать у большинства. Не повезло в любви, повезет в чем-нибудь другом, и любой опыт — это материал для будущих книг. Писатели должны страдать, как страдал, например, Франц Кафка или Жан-Поль Сартр. Чону не остался в проигрыше.       Ждать хорошего от мира не следовало, так учила с детства мать, это все равно, что заранее встать в уязвимую позицию. Поэтому он не расстроен. Его мир не рухнул тогда, когда он впервые коснулся Мин Джин, когда после этого таинства ничего не произошло. Первое прикосновение у пар — священно, оно решает многое, например, есть ли вообще смысл в ваших отношениях. Многие расходятся на этой почве, но они стали исключением. Мир остался черно-белым, дышать по-прежнему тяжело, никакого чудодейственного облегчения и спавшей с глаз пелены. Мин Джин огорчилась сильнее, и все же факт остался неизменным, влюбленность никуда не делась. Их тянуло друг к другу, и плевать, кому там предназначались их души по праву. Они продолжили встречаться, ничего страшного не случилось. Не повод же это ставить крест? Многие живут, так и не встретив свою родственную душу, родители и с его, и с ее стороны тому пример.       Родственные души — блажь, сказочки для маленьких, чтобы жилось не так паршиво. Это лишь оправдание человеческому страху не найти кого-то подходящего, не быть отвергнутым. Мол, так у тебя точно есть все шансы на счастье, несмотря на то, что ты скучный, глупый, страшный, занудный. Несмотря на то, что девяносто девять процентов окружающих людей от тебя воротит, рано или поздно встретится тот самый, который будет влюблено смотреть вслед и вздыхать. Слепые надежды. Как будто в цветном мире есть особенный, сакральный, смысл, и без этого нельзя почувствовать вкус жизни сполна.       Ю Чону мог и так, без всей этой ерунды. Он будет счастлив вопреки всему, даже переселившись в это проклятое общежитие, населенное разномастными психопатами и извращенцами. Слабоумные близнецы, стриженные на лысо, фанат порно с распахнутой дверью, съехавший неизвестно куда бандит, слишком активная хозяйка — их искаженные, уродливые образы кружились вокруг него, как в каком-нибудь калейдоскопе. Но он продолжал идти своим путем, выживать. В комнатке, длиной едва ли не короче его полного роста, в этом узком и душном гробу без нормального окна и бумажными стенками. Даже на паршивой работе, где с первых же минут своего пребывания обзавелся врагом, закомплексованным толстячком. Как будто Чону виноват в своей привлекательной внешности, он даже не флиртовал с той общительной девицей, тут же начавшей строить ему глазки, ее выбор. В окружении чурбанов, невосприимчивых к искусству, он все равно оставался самим собой. Борьба не прекращалась, не для того, чтобы сдаваться, он переехал из своей провинции в город.       Он добьется своего.       Наверное, теперь он был не так в этом уверен, даже вопреки алым губам соседа, которые вспыхнули перед его глазами в плохом освещении на крыше. Оказалось, ее освещали тусклые желтые лампочки нескольких оставленных фонарей, но Чону никогда прежде не обращал на них внимание. И сейчас не очень-то обратил. Он смотрел только на собеседника, от удивления, испуга, задержав дыхание. Не смея нарушать тишину неосторожным словом. Это ведь принято считать таинством? Нет, в голове не нашлось бы ни одного святого слова. Ни одного цензурного, впрочем, как такового. Мунджо передал ему банку прохладного пива, он сам неосторожно схватился за нее, слишком уставший за длинный день, чтобы блюсти приличия. Их пальцы соприкоснулись на доли секунд. Мунджо улыбнулся чуть шире обычного, обнажая ровный ряд верхних зубов, влажно блестящих. В его глазах — концентрация желания и восторга. По загривку Ю Чону мурашками взбиралась паника, потому что никто прежде не смотрел на него так. Ночь оказалась черной, кофта соседа действительно кипельно-белой, но все остальные оттенки давили, перегружали восприятие. Почему Мунджо не выглядел таким же ошарашенным, как будто все шло по плану? Он старше, так почему родственная душа в лице молодого мужчины не вызвала в нем отвращение, которое должно было исказить эти правильные черты лица?       — Я тебя нашел, — хрипло прошептал Мунджо, и его голова изящно склонилась вбок. Он продумывал каждое свое слово, каждый свой жест. Взгляд невольно скользнул по изящной открытой шее, по выступающим на ней жилам, венам, по рисунку родинок.       — Извините, что? — Чону пришлось откашляться, прежде чем заговорить, голос сел, перешел на хрип. Пару часов назад он думал о Мин Джин, пару минут назад — о своем недописанном романе, пересказывал его простенький сюжет про убийцу-пианиста. Все это осталось в прошлой жизни. Прикосновение. Родственная душа. Ему казалось, он слышал шепот «Ты мой», но это лишь игра воображения, ведь Мунджо даже не размыкал своих пухлых, красных губ. Никто и никогда не назовет его своим, не так ли?       — Забавная случайность, верно? Выходит, мы вроде как предназначены друг другу, а на вашем лице такое разочарование. Вы производите впечатление умного и начитанного человека, я даже рад такому спутнику… Однако. — «Прекрати, — думает Чону, — прекрати так улыбаться, чтоб тебя, во всем этом нет ничего смешного, ничего хорошего». — Неужели я настолько плох?       — Нет! — слишком поспешно откликнулся Чону, дернувшись, плеснув себе под ноги согревшимся в горячей ладони пивом. Чертыхнувшись, он отступил от растекшегося перед мысами кроссовок пятна, оказавшись ближе к Мунджо. Тот вопросительно вскинул бровь. Он не выглядел отталкивающе, ни разу, ужасно симпатичный мужчина в расцвете своих лет, такой должен был пользоваться всеобщей популярностью, но будто не интересовался чужим вниманием. Женщин или мужчин. Чону уже сомневался, кому тот мог бы отдать предпочтение, от того неловко замялся. — Нет, дело совсем не в вас. У меня есть девушка, любимая девушка.       — Всего-то? — как-то раздраженно передернул тот плечами, не меняя меж тем выражение лица. На щеках Чону вспыхнул неровными пятнами румянец, он весь вскинулся от возмущения, подавился воздухом, но его встретил примирительный взмах руки. — Не поймите меня неправильно, я не покушаюсь на ваше предпочтение, и не принуждаю к расставанию. Что у нас общего, кроме этого общежития? О нет, я бы хотел стать вашим другом. Если это возможно.       Нужно было насторожиться, потому что Мунджо не выглядел как человек, ищущий себе близких друзей. Да и его заинтересованность во взгляде как будто носила совсем иной характер, вот только Чону всегда отвратительно разбирался в людях.       Возможно. Он повторил последние слова дантиста, покусывая изнутри щеку, отхлебнув еще пива, и кивнул. Ни один человек пока что не оценил его задумок к романам с такой искренностью, полнотой впечатлений, как это сделал теперешний собеседник. Почему нет? Глупо отказываться от того, кто идеально тебя понимал: да и разве в мире недостаточно тех родственных душ, что не стали рушить платоническую грань? «Ты переволновался, сдался ему такой юнец, боже». Чону не видел в дружбе с внезапно обретенной половинкой себя ничего плохого. Пока — не видел.       Со Мунджо производил впечатление человека, который любит играть с огнем, но на самом деле это не так. Он скорее сам был огнем, запросто мог тушить спички о язык, не морщась, сжигая в себе и собой живьем. Ю Чону показался ему бензином.              *              — Ты такой красивый, не даром тот новенький назвал тебя Аполлоном. Нет, он назвал так нас, верно? А она, если выживет, даже не вспомнит твой цвет глаз, в отличие от меня, лапуля. Ни за что не сможет оценить тебя всего.       Наручники крепко фиксировали запястья, оторвать их от подлокотников получалось только на сантиметр максимум, и то, ладони простреливало спазмом, судорогой, от усилия и прервавшегося тока крови. Не вырваться. Кончики пальцев онемели, покалывая, холодные и сухие руки ощущались бы, как чужие, если бы не эта треклятая боль. Она была первым, что встретило вернувшееся сознание. Во рту тоже было сухо, голова раскалывалась на части, саднило висок и лоб от многочисленных ударов о стены, стол, пол, о чужие кулаки и колени. Мунджо вырубил его, грамотно довел тело до того, чтобы у него не осталось сил, он умел играть с болью и пороговыми ощущениями жертв. Или доктор незаметно вколол ему что-то из своего арсенала успокоительных, и поэтому он так легко отключился? И поэтому так плохо? Какая разница. Возможно, Чону был сильнее, он не производил такое хрупкое впечатление, но проигрывал в проворности, ловкости, к тому же, был не в состоянии рассуждать и просчитывать свои ходы. Он был в ярости. Похитили Мин Джин, заманили армейского друга в паскудную, тупую ловушку. Мунджо по натуре стратег. Игрок. Он-то не забывал о всех расставленных капканах, с какой бы страстью не отдавался охоте. Убивать людей сложно. Убивать людей без лишних свидетелей, в нужном тебе порядке, так, чтобы потом получилось замести следы — еще сложнее.       Вынув кончик языка, Чону лизнул разбитую губу, надавил на края открытой раны, чувствуя солоноватый привкус крови, от которого затошнило сильнее. Сукровица засохла плотной корочкой, стягивая кожу. Тяжелые веки приподнялись с третьей попытки, и все-таки он не хотел открывать глаза. Надо было увидеть, понять, где он сейчас, но Чону мутило от того, что неминуемо его ждало. Цвета. Это заведомо делало его проигравшим битву, как бы он не старался перевернуть шахматную доску, иначе взглянуть на ситуацию. Судьба заранее распределила финальный счет.       Напротив стоял Мунджо, потирая предплечье. Ждал.       — Очнулся? — улыбка, улыбка, снова улыбка. Этими улыбками весь мир Ю Чону был разбит на части, пропитан, уничтожен. Мунджо сел напротив, протянув руку к лицу своего пленника. Добычи. Но Чону ударил по ней подбородком, отталкивая в сторону, сам поднимая голову, смотря прямо. С вызовом. Садист, его мучитель, продолжил, как ни в чем не бывало, положив отвергнутую ладонь себе на колено. — Боялся оставить тебя одного. Как самочувствие?       — Убирайся… к дьяволу.       — Он ждет нас обоих. Не говори, что ты не задумывался об этом, — спокойно парировал Мунджо и коснулся его запястья. Оказывается, он успел достать что-то из кармана, Чону никак не мог разглядеть, что именно. Мешал сам маньяк, наклонившийся к нему слишком низко, так, что своими затекшими пальцами он мог почувствовать его горячее дыхание. Закрепив браслет с чудовищными подвесками, Со выпрямился, довольным, сытым взглядом окинув свою работу. Ударяясь о звенья и друг дружку, на нем повисли несколько филигранно установленных в оправу зубов, почти безупречно белоснежных. Это было критерием для убийства? Или дантист подручными средствами, доступными ему, вычищал их лично? — Вижу, ты догадался. Да, это зубы всех жертв. В твоих руках мое величайшее творение, моя история.       — Блять! Ебанный ад, — Чону дернул рукой, стараясь то ли сорвать с себя путы, то ли скинуть чудовищную бижутерию. Бесполезно. Все сделано на славу. Все, за исключением здравости собственного рассудка, оставалось на месте.       — Да, — Мунджо поднялся, бесшумно выпрямился, в повисшей тишине было не разобрать лишнего шороха его мешковатой одежды. Он стоял вплотную, и воздух звенел от напряжения между ними. Страшно вздрогнуть, страшно вдохнуть. Длинные пальцы зарылись в короткие волосы на затылке Чону, погладили, массируя короткими ногтями кожу. Слишком чувствительная, восприимчивая зона, располагающий к доверию интимный жест. Вот только никому здесь доверять было нельзя. — Считай это подарком на нашу помолвку. Я ведь говорил, что уже никогда тебя не отпущу, что бы ни случилось?       Ю Чону молчал. На запястье он по-прежнему ощущал тяжесть браслета, голова немного кружилась. Воздуха не хватало.       — Ты ведь не думаешь, что все на самом деле из-за родственных душ? Это было бы наивно с твоей стороны, — руки, руки пианиста, который душил жертв и наслаждался последним трепетом их жизни, стучащим в артерии на шее. Эти самые руки сжали плечи Чону, переместились на кадык, очертив затем линию шеи и скул. Мунджо наклонился к самому уху. — В детстве мне диагностировали антисоциальное расстройство личности, я не способен к эмпатии, не понимаю других людей. Ничего не чувствую, совершенно. У меня было два варианта жизни: один, наиболее вероятный, я бы никогда не встретил избранного, так как у такой души просто не было бы половинки. Но случился второй… догадываешься?       — Я… ты не моя родственная душа, — задушено прошептал Ю Чону.       — Теперь уже — да, — Мунджо кивнул самому себе. — Но верно. Все, к кому я прикасаюсь, если они прежде не обзавелись половинками, начинают видеть цвета. Я как сбой в матрице. Недочет системы. Так как я не способен испытать что-либо особенное к кому-то одному, Вселенная решила, что я сам — Избранный для всех.       Теперь Чону начинал понимать, насколько продуманным и идеальным на самом деле был план, который разрабатывал серийный убийца. Почему-то он смог привлечь его внимание с первого знакомства, и тот решил втянуть его в свою забаву. И он купился, как ребенок. С ужасом метался в номере отеля в бреду, гложа себя тем, что душа его по распоряжению свыше, божественному проведению, принадлежит этому ублюдку. Сходил с ума. Сошел. Чону пустил жизнь под откос просто потому что поставил под сомнение свои чувства к Мин Джин и, соответственно, ее чувства к себе. Кто еще бы так успешно справился с тем, чтобы вырыть себе яму?       — Но ты особенный, ты правда часть меня. Я так решил, когда начал тебя создавать, — губы Мунджо скользнули по его щеке, оставляя влажный след. — Лапуля, мы договоримся. Ты выживешь, если убьешь всех в этом доме. И начать придется с нее…       Что-то внутри перегорело.       — Я хочу выбраться отсюда. Можно мне просто уехать?       — Увы, нет. Не понимаешь? Без меня тебе уже не выжить. Не прожить.       И правда. Ю Чону поднял взгляд на него, копируя улыбку. Теперь он понял.              ***              Они будут жить рядом. Убийца и убийца, уедут в другой город, быть может, когда все уляжется, в другую страну. У Со Мунджо богатый опыт в отведении любопытных взглядов полиции от себя, никаких хвостов, следов, никаких любопытных ищеек. Кости последних будут похоронены после того, как их извлекут из глубин подвала. Больше никто не узнает правду.       Разве что, Ю Чону никогда не вспомнит, что своими руками перерезал горло Мунджо, вернувшись к нему залитым чужой кровью с головы до ног. Он сам вспорол его острым как улыбка дьявола скальпелем, выпустив поток теплой, алой крови. Она текла по тонким пальцам, обжигая их, соленая и горькая, как сама просачивающаяся через сжатые ладони жизнь, покидавшая тело. Чону никогда не поймет, что на кухне он сидит один, что это не его приковали, привязали к месту. Он прицепил к себе образ Со Мунджо, крепко въевшийся под кожу, и теперь не в силах его от себя оторвать, и ребра болят от неудачного выбора своей очередной жертвы, оказавшейся чуточку сильнее нужного.       Он не задумается об этом, потому что продолжает видеть мир цветным. После смерти родственной души все должно вернуться на круги своя, вновь окраситься в черный и белый, во все оттенки серого. Чону различает все.       До него никак не дойдет, почему Со Мунджо до сих пор живет.       Живет вместе с ним. Или, вернее, живет им.       И в этом даже есть своя нотка романтики.