Море небесных китов

Очередной удар приходится в солнечное сплетение: сильный, уверенный, безжалостный. Фроу сгинается вокруг чужой руки поддатливой глиной, марая плечо брызгами кровавого кашля. До каких пределов возможно ощущать боль? — Фу, падаль! Ты меня запачкал! Разве можно запачкать изначально грязное? Выходит, что да. Толчок, ногой в живот, выбивая тяжелым ботинком остатки воздуха. Голова соприкасается с каменной брусчаткой. В ушах шумит, зрение не фокусируется, нюх забивает витающий в воздухе смрад: рвоты, мочи, крови, спермы. Смерти… — Мужики, подержите его! Сученка нужно научить держать свое дерьмо в себе. Опять руки. Вздергивают безвольное тело под мышки, рывком поднимают за волосы голову. Вот бы чуть пореще, чтобы сломало шею. Чтобы доломало уж до конца. Не убило, нет. Потому что убивать уже нечего. — На меня смотри, псина! Может, приказ активирует какие-то скрытые в организме резервы, а может, сам по себе мозг подстегивает тело не расслабляться в экстренном ситуации — как знать? Но в глазах постепенно перестает двоиться, и размытое пятно приобретает очертания человека. Фроу не знал его. Никого из троих. Обычные забулдыги, коих на Тортуге множество. Даже между собой на одно лицо — бесформенная рваная одежда, бесформенные тела, бесформенные личности. И взгляд одинаковый — без зачатков разума, кипящий ликованием и злобой. Что нашли кого-то более ничтожного, чем они. За счет кого можно хоть немного возвыситься в собственных, одинаково бесцветных глазах. Может, они и правы. Потому что Фроу ощущает себя куда больше, чем бесформенным. У пустоты ведь формы быть не может, верно? Как и ее отсутствия. Мысли прерывает зловонная струя, ударившая точно в заплывший глаз. Уже даже не вызывает ни отвращения, ни тошноты. Как и сухой гогот справляющего на него нужду вожака человеческой группы, точно у него пасть песком забита. Головы бесформенного гротескного чудовища. После всего произошедшего подобное унижение уже даже кажется привычным. Внутри ничего, кроме шаркающей пустоты — один только сиплый смех и вторит выжженному на месте сердца пепелищу, гоняя туда-сюда сухую пыль. Пусть метит. Вдруг влага прибьет ее. Как их можно осуждать за первобытное желание любого живого существа поссать со своего возвышения на убогого?.. Умыв лицо, струя перенаправляется на невольно прижатые к голове уши, настырно затекает внутрь. Мотание головой тоже непроизвольное — глупое тело продолжает защищаться, ведомое приписанными природой инстинктами. Где же вы раньше были? «Сайберварги — вершина эволюции!» — утверждал альфа-отец. «Сынок, ты вырастешь великим, я уверена!» — нахваливала его омега-мама. Гордились бы они им сейчас?.. Смешно. Естественный отбор все решает по-своему, наперекор и природе, и чьим бы то ни было словам. В сговоре с бессердечной старухой-судьбой. Без разницы, кто ты и каков, если родился не в том мире, не в той семье, да и не на той земле… — Ну вот, а то аж яйца уже рвало, — удовлетворенно сплевывает поверх подтеков на лице вожак. Жирно, со смаком. Слюна нехотя течет по щеке, холодя влажным следом. Интересно, есть ли дно у дна?.. — Мужики, я освободил ватерклюзет, есть еще желающие облегчиться? Со звоном взрывается рядом кинутая бутылка, усеивая брусчатку кривыми осколками. Вот и жизнь Фроу так же разлетелась на куски — острые, как бритвы. Прямо в ухо смачно рыгает один из приспешником, обдавая гнилой вонью и перегаром. Наступает на сломанный хвост, вырывая из саднящего горла уничижительный скулеж. Когда уже отключатся органы чувств?.. — Да чет не подошло еще. А под музыку ждать веселее. Споешь, дырка? Фроу непонимающе мигает. Глаза продолжают слепо изучать осколки бутылки — кругло и стыло, как у чаек. Спеть? Это он ему? — А, что, отменная мысль! — одобряет вожак, исчезая с края периферийного зрения куда-то в сторону. — Ты нам музыку, мы тебе — кино, а? Эге, даже тепленькая еще! Поверни его рожей сюда, Мак! Его поворачивает. И он видит. Пытается не смотреть, но крепкие руки держат. Пепел внутри взвивается торнадо; горло сдавливает спазмом, завязывая дыхательные пути в узел, слипаются легкие. Фроу силится закричать, но изо рта вырывается только харкающее мычание, хотя открывшаяся сцена заслуживает такого истерического визга, какой у него все равно никогда не получится. Его сестренка Ра. Омега, как и он сам. По-прежнему красивая, несмотря на запачканный грязью серо-рыжий хвост, вывернутые под неестественным углом ноги и обрезанные уши. Порваная одежда не скрывает уродливых гематом на животе и бедрах, как и укусов с синяками на заблеваной груди. С постоянно обозначенными в уголках губ смешинками, бойкая, скрашивающая самые темные дни их бездомной сиротской жизни — настоящая волчица. Фроу верил, что ее уж наверняка будет ждать счастливое будущее, что уж она-то точно выберется из той выгребной ямы жизни, в которую они вдвоем попали после смерти родителей. Думал так же, как и родители о нем. И так же обманулся. Нет отсюда выхода… Они затрахали ее до смерти у него на глазах. Имели по очереди, неизменно вдвоем, пока один держал рвущегося на выручку Фроу. Избивали, когда она сопротивлялась и кусалась — пока не сломали челюсть, пока она не затихла после удара затылком о брусчатку. Самка же, маленькая — тело не столь крепкое, нужно не так уж много. Но они не остановились, даже когда разметаные рыжие волосы окрасились в бурый и смешались с кровью в червленную переваренную кашу. Фроу в тот момент умер вместе с ней. Да, так он думал. Но к собственному ужасу, он еще жив. И вынужден наблюдать, как насильник расстегивает брюки, опускается на колени и вставляет мертвой сестре. Смех, стоны, рычание, улюлюканье. Хлюпанье крови и шлепки. Тело сестры нелепо дергается в такт толчкам и глядит в небо стеклянными глазами. И с каждой прошедшей секундой дорогие сердцу черты все сильнее стираются, превращаясь в кусок затвердевшего пластилина. Не она. Просто кукла, на нее похожая. Измазанная в крови, рвоте и сперме. Но бесформенному чудовищу все равно, кого жрать — живых или мертвых. Оно чавкает и довольно ревет. Не падальщик и не хищник. Этому нет названия. Шлеп. Чавк. Шлеп. — Эй, я музыки не слышу! Пинок под копчик. Плевок в запрокинутую голову — и снова тычок назад. Смотри, смотри… — Пой, животное! Да с чувством! Или как сучка эта будешь члены обслуживать! Хотя тебе ж не привыкать, да? Хочешь член, а, дырка течная?.. Петь? С чувством? У него их не осталось. Шлеп. Чавк. Шлеп… Такой похожий ритм. Фроу не хотел. Но глупое тело как всегда решило иначе. «Подчинись и постарайся выжить» — пульсировало где-то в нутре осознание. Сестренка держалась за жизнь. Сопротивлялась до последнего. Такая маленькая, но насколько сильнее его самого. Она любила, когда он пел ей. Шлеп. Чавк. Шлеп. Фроу цепляется за единственный возможный якорь, чтобы не дать черной бездне утянуть себя окончательно, за единственное, оставшееся неоскверненным и почти что прежним — глубокую зелень невидящих глаз сестренки. Представляя, вспоминая, как эти же самые глаза смотрели в небо не пусто, а в надежде увидеть облачных китов. Гигантских исполинов, купающихся в белых пушистых морях и разбивающих сильными хвостами дождевые брызги. Поющие свои странные высокие песни. Он понимал, что это невозможно, но пел вместе с ними. А сестра представляла себя китом. Она любила их. И танцевала на покатых крышах, надеясь улететь к ним. Шлеп. Чавк. Шлеп. Завелась внутренняя машина, заработали голосовые связки. Надсадно и чересчур хрипло. Вторя ржавому скрежету кровящей души. Фроу не помнит, где он услышал эту песню, от кого из пьяных моряков. И не знает, почему в памяти всплыла именно она. Но в эту минуту он как никогда поверил в мифических воздушных гигантов. — Осень была дождливой, полна тумана. Кит приходил ночами из океана… Не было ни этого переулка, ни крови, ни вони, ни смерти. Сестра танцевала, перестукивая когтями задних ног по крыше, тянулась руками к звездам и лунному свету, обнимающего облака. Спрятанные в уголках губ смешинки. Искрящиеся уютным счастьем глаза. Для него на самом деле нужно так мало… — Мы познакомились, каждую ночь болтали. Все это долго и тщетно держали в тайне… Фроу знал, что сестра видит китов. И верила, что когда-нибудь сможет улететь и поплавать вместе с ними среди облачных бурунов. Ей было тесно среди отбросов и подонков, населяющих Тортугу. Тесно в полуволчьей оболочке. В этом мире. Она смеялась, когда их гоняли, как обычных собак и называли животными. Она всегда понимала, что делает человека человеком. Что — животным. А что — небесным китом. Ее презирали за то, что она сайберварг. А она улыбалась, потому что знала, кем в самом деле являлась. Они были запертыми в собственноручно созданной клетке из изъеденных личинками, осыпающихся трухой костей, не стремясь вырваться. Она же всегда оставалась свободной, даже будучи зажатой в угол. Ведь у нее были поистине большие амбиции, которых она не смела предать — прожила всего немного, еще не научилась летать. Еще не время. Шлеп. Чавк. Шлеп… — Кит стал мне лучшим другом, но однажды утром Люди пришли за ним с китобойным судном. Теперь Фроу осознал. Ее время просто пришло. Она обрела ласты-крылья. Дотянулась до звезд. Стала воздушным китом. Уплыла вместе с ними к горизонту, перемешивая облака сильным серым хвостом. Что, если все они когда-то были такими же самочками, танцующими на крыше? Наверное, нужно просто с рождения слышать их зовущие в небеса песни, чтобы так отчаянно верить. Но Фроу не слышал с рождения песен. И над сестрой посмеивался, в китов не веря. А потому остался один, на бренной черной земле, покрытой маслянистой пленкой дегтя. Один за другим надуваются блестящие пузыри. Лопаются, разбрызгивая вязкие тягучие капли. И каждый рождает бесформенное чудовище — без лиц, души, сердец. Монстров, убивающих нерожденных китов. Люди ненавидят их не потому, что они сайберварги. Дело вообще не в расе. Просто животные почему-то не любят людей. Дегтярные чудовища — китов. Потому что они свободные. Чужая свобода пугает, когда нет собственной. Шлеп. Чавк. Шлеп. — Я это видел с нашего с ним причала. Кит закричал и кита не стало… Фроу тоже кричал. Звал, надеясь быть услышанным. Отчаянно желал обрести свободу и спрятаться за горбатыми серыми спинами. Будучи кем угодно — сайберваргом, птицей, призраком. Китом… Звал сестру, умоляя забрать с собой в звездный океан. Но она не слышала. Не знала, не могла узнать. Может, оно и к лучшему? Мертвых нельзя звать по имени — это их тревожит. Пошел дождь. Слезы китов, оплакивающих подобных Фроу и горюющих о жителях поднебесного мира. Возможно, когда-нибудь он заслужит быть среди них. Это не сестра умерла сегодня. Это Фроу умер. Потому что не верил в небесное море. И киты плачут вместе с ним, зная, что уже поздно. Не успел. Опоздал. Они уже уплыли. Он не видел изуродованный труп сестры. Не помнил, в какой момент его покинула скалящаяся щербатой пастью масса, слепленная из трех человек. Не понимал, почему они оставили его, не добили. Догадывался, что, наверное, потому что чувствовали, что им от него нечего взять. Он ведь не имеет возможности летать. — Кит закричал и кита не стало… — шепчет Фроу в серое небо разбитыми губами, подставляя лицо пресным слезам. Сам виноват. Он сидел, пытаясь понять — кто он? Зачем? Что делать дальше, зная, что ему никогда не проскользить брюхом по облачным волнам? Глупый мозг твердит — жить. Нужно идти, умыться, найти еду, зализать раны… Для чего? Чтобы бултыхаться посреди мусора и нечистот, напрасно грезя о бескрайней сини? Глупый мозг. Глупые инстинкты. Глупое тело. Фроу закрывает глаза трупу и бредет прочь. Не сестре — кукле, на нее похожей. Потому что сестренка уже среди небесных собратьев. Он не чувствует боли, и страха не чувствует. Может, из-за глупого выносливого тела, а может, из-за невыносливого духа. Улица. Проститутки у кабаков, пьяницы, пираты. Единое пятно — черное, безликое, клубящееся клубком антрацитовых червей. Его дегтярное море. — Эй, песик, лови косточку, — смех, после которого к ногам падает обглоданная куриная ножка. Удаляющиеся шаги. Мир не без добрых людей. И он слышит. Протяжную, печальную песню небесных китов — тихую, утешающую. Обещающую. Фроу задирает голову и до рези в глазах всматривается в плачущее небо, надеясь увидеть ныряющие среди облаков тела. Но киты не показываются. Прозрачные, нездешние. И песня смолкает. Рано тебе еще. Но мы можем прощать. И все понимаем. Ты только верить не забывай. Фроу поднимает с земли кость и обгрызает остатки мяса. Нужно найти ночлег. Сестра говорила, что впервые увидела китов во сне. Может, повезет?.. Он будет ждать. Потому что помнит, как она танцевала на крышах. И как улетела в море небесных китов.