Не зверобой

      — Почему «Лютик»? — в робком, тихом голосе барда слышится тёплая улыбка.       — М? — отзывается Геральт, наслаждаясь близостью: тем, как чужая грудь мерно вздымается под затылком.       Юлиан перебирает светлые пряди, заложив свободную руку под голову. Васильковая поляна наполнена волшебным пением птиц. Кажется, воздух над ними пропах сгущённой нежностью, мягкие солнечные лучи греют кожу, а ароматные еловые лапки скрывают лица, так что не приходится даже щуриться.       — Почему не «Зверобой», не «Клевер», не «Дельфиниум»?       Геральт, конечно, хмурит брови. Приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, и плотно сжимает губы, неясно промычав.       Юлиан усмехается. Ничего из этого он не видит – знает каждое выражение наизусть.       — Лютики ядовитые, — коротко отвечает он, привычно немногословный.       — Поясни, — требует Лютик, перестав расчёсывать волосы пальцами.       Геральт ни за что не признается в том, что с трудом подавил огорчённый вздох. Прикосновения, такие осторожные, ласковые, родные, стали теперь едва ли не потребностью, необходимостью, словно кружка прохладной воды после утомительного похода.       По меркам Лютика, Геральт молчит слишком долго.       — А знаешь, не говори. Сам догадаюсь. «Ядовитый» – в некоторой степени даже полезный…       В груди разливается уютное тепло. Бархатный голос успокаивает, окутывает незримым чувством. Невероятно, как то, что когда-то до каления раздражало, теперь согревает, придаёт уверенности, приносит своё необычное умиротворение.       Геральт не вслушивается в произносимые слова, даже не пытается концентрировать внимание, рассеянно пропуская речь сквозь себя. Каждый звук он ощущает тончайшей вибрацией и довольно мурлычет в ответ.       — …а это значит, что ты – меч, а я – тот самый яд, в который меч окунают перед сражением, — неясным образом заключает Лютик.       — Метафоры у тебя интересные.       Испытываемую им благодарность не отразит ни одна баллада, ни один сказ.       Геральт благодарен за всё. За преданность, за доброту, за открытость и честность. За то, что рядом.       Да что там, он благодарен уже за то, что Лютик не обижается. Не умеет.       Юлиан наигранно фыркает.       — Если не нравится моё объяснение, раскрывай карты.       Он вновь принимается перебирать притягательно белокурые жёсткие пряди, пытаясь хоть чуть их расчесать. Лёгкий ветер, дунув порывом, доносит под ель чудесный запах травы и васильков. Так приятно никуда не торопиться, позволить себе просто разлечься под деревом и беседовать ни о чём, довольствуясь моментом.       — Ядовитый потому, что любишь отравлять слух бедолаг-спутников своим пением.       — Не смешно, Геральт. Эта шутка изжила себя спустя первый месяц наших странствий, — недовольно замечает Юлиан, без всякой, впрочем, горечи.       Губы растягивает счастливая улыбка.       — Но то, что приносит страдания одним, других исцеляет, — задумчиво тянет Геральт. — Подчас от болезней избавляет тех же людей, которым причиняет боль.       Юлиан сглатывает, затаив дыхание. Никогда ещё ничего подобного от ведьмака он не слышал. И, скорее всего, не услышит. Что на него нашло?..       — Лютики, — он вдруг садится плавным, литым движением; обернувшись, склоняется и коротко припадает к губам, после чуть отстраняясь, — жёлтые, как солнце. Солнце светлое, высокое.       Юлиану кажется, сознание растечётся по полю, скатится с холма и потеряется навеки в какой-нибудь речушке. За что Геральт так щемяще нежен в эту минуту? Необъяснимо, внезапно откровенен.       Впервые кажется, что за ответом придётся лезть в карман. Карман под завязку набит проглоченными нелестными отзывами в свой адрес, незамысловатыми строчками из будущих песен, безграничной любовью. Геральт нависает, и его волосы, рассыпаясь Юлиану по лицу, щекочут щёки. Он хихикает, упираясь ладонью в мощную грудь.       Лютик отзывчив и беззлобен.       Геральту кажется, он влюблён.       — Что ещё? — лукаво улыбаясь, спрашивает Лютик, и закусывает губу, зафиксировав выжидающий взгляд на глазах. Ни намёка на румянец, но зрачки недвусмысленно расширены. Он вдыхает долго и так же долго выдыхает.       — Ещё, — задумывается ведьмак, — в народе лютики называют куриной слепотой.       Лютик замирает, а затем внезапно, громко смеётся.       — Ага, то есть ты мной ослеплён, — сквозь хохот проговаривает он.       Геральт укладывается на бок, наблюдая за веселящимся бардом. Бард поворачивает голову к нему, всё ещё посмеиваясь.       — А «куриная», раз я тебя ослепил, значит, что ты петух?       Ведьмак хмурится добрые три секунды, дольше не выдерживает: заражается этой детскостью, наивной радостью, простым, но чарующим колдовством, совсем не похожим на ему привычное. Уголки губ подрагивают, сдаваясь ласковой улыбке.       Лютик накрывает ладонью щёку, мягко, трепетно проводя по коже большим пальцем. Смешинки уже потихоньку начинают спускаться с его лица, а на их место поднимается чувственность и нежность. Лёгкость затапливает лёгкие, и на мгновение Геральт забывает сделать вдох.       Лютик подаётся вперёд, и на сей раз поцелуй длится куда дольше. Он тягуч, томен, глубок и пламенен. Умеренно сладок на губах.       — И всё же, Геральт, — отвлёкшись, воркует Юлиан, — тебе не убедить меня в том, что «Лютик» не от слова «лютый».       — Даже возражать не стану. Болтун ты действительно лютый.       Но другой Геральту и не нужен.