Улыбнись мне

      Порой он просто забывал, кем был прежде и как к нему обращались люди. В такие моменты приходилось подходить к зеркалу и смотреть на собственное отражение, говорить с ним, напоминая себе об истинах мира.       — Я Ладимир Багрец, вот как меня всегда называли.       Да, изначально именно Багрец, вот как прозвали когда-то облаченного в алое сукно мальчишку со светло-русыми волосами и голубыми глазами. Его кожа была бледна, на лице были неуловимые на первый взгляд пятнышки веснушек, светлые дуги бровей и волевой подбородок. Он рос быстро, а все окружавшие его в один голос твердили — красный хлопец. Красивый, статный и смелый, но при том добрый сердцем и наивный, Багрец слишком долго вовсе не ведал иной жизни. А уже после один из князей взял на себя смелость дать ему имя. Пусть будет на земле этой лад и мир, говорил он, пусть будет светел и ясен Ладимир.       Множество имен успел он с тех пор сменить, но эти самые первые всегда были с ним, будь он для прочих Русью, Московией, Советским Союзом или же Россией. Мало кто из посторонних — именно посторонних, — вообще знал то его имя, которое он по праву считал своим личным. Кому, в конце концов, какое дело, не правда ли?       Было плевать всем, начиная с надоедливой и успевшей попить ему крови Польши вместе с куда более спокойным, но от того лишь опасным Великим княжеством Литовским, и заканчивая с куда более опасной Англией, которая, Россия точно это знал, всегда была ему злейшим врагом. Именно из-под ее крыла, к слову, и вышел тот, кто стал куда более очевидной проблемой для Ладимира.       Джейк Линкольн Смит, в народе же просто Америка. Он был слишком сильно похож на воспитавшую его Англию, слишком очевидно ее копировал, порой раздражая даже ее саму, но ему, в отличие от хитрой и беспринципной женщины, было не все равно, когда дело касалось России. Англия хотела власти и ресурсов, всегда. Америка же хотел просто всего и сразу. В том числе он хотел Россию.       Ладимир только и мог что задирать голову и принципиально смотреть куда угодно, лишь бы не на этого ублюдка. Джейк был смуглым обладателем черных кудрей и нечитаемого взгляда серых глаз. Не зря говорят, что глаза — это зеркало души. Судя по глазам Смита он свою душу и вовсе потерял еще в ходе Гражданской войны и решил ее никогда не искать. Теперь даже Англия смотрела на него волком, с толикой презрения в высокомерном взгляде, что и говорить о России, для которого Америка давно стал просто личным проклятием.       Америка был непростительно юным, хоть и пытался всеми силами казаться взрослее. Порой даже получалось. Он умел запугивать, умел грациозно угрожать, не переставая обворожительно улыбаться. И его, безусловно, боялись, потому как видели в его руках силу. Но Россия никогда не боялся. Порой они словно видели друг друга, стоя на разных концах Берингова пролива, Ладимир всем своим видом показывал, насколько же ему наплевать на потерю Аляски, и даром не нужна была, хватит и Камчатки с Сахалином для освоения, а Америка бесился с каждым днем все сильнее и сильнее. Бесился так, что дрожал весь мир. Дрожали все, кроме России, ставшего для Джейка идеей фикс.       — Эй, старик! Ты еще не развалился?       Америка хорошо умел появляться там, где его не ждешь. Ладимира это бесило, несмотря на то, что он успел привыкнуть. Едва ощутив чужую слабость, Америка был готов примчаться, словно стервятник, учуявший умирающее животное. Сохраняя самообладание, Багрец посмотрел на сияющего Смита.       — Опять ты.       Не вопрос, просто констатация факта. Он привык к Америке, так уж оно сложилось. Он терпеть не мог этого холеного парня, который младше, порой сильнее, куда наглее, внешне безумец каких поискать, а на деле — хитрая скотина, продумывающая все наперед. В этом юнце не было и толики той наивности, которую Ладимир так и не растерял за многие столетия. И это тоже раздражало.       — Ну так как, трещишь уже?       Ничего нового Джейк Линкольн не говорил, уже очень давно. Возможно, он и сам устал пытаться вывести Ладимира на эмоции. Россия улыбался редко, сохраняя хмурое выражение лица, разговаривал тихо, взвешивая каждое слово. Даже будучи пьяным, он умудрялся как-то сохранять трезвость разума, если знал, что где-то рядом есть враги. А враги, как правило, это весь окружающий мир. И при этом Россия никогда не считал себя параноиком.       — Да иди ты…       Россия просто сидел, не смотря куда-то конкретно. На его все еще ладном, но теперь уже несколько исхудавшем теле красиво сидело темное пальто с крепко повязанным поясом, ноги венчали легкие брюки и самые обыкновенные кожаные туфли. Россия никогда не мучился от холода, но всегда сходил с ума от жары. Америка, в свою очередь, терпеть не мог холод и любил палящее солнце. Этим он тоже немного раздражал.       — До чего же ты жалко выглядишь.       У Смита была целая палитра улыбочек на все случаи жизни, Ладимир по этим улыбкам научился читать чужие эмоции. Иногда Америка пытался именно задеть, причинить боль, самоутвердится за счет чужих переживаний. Иногда он хотел запугать. Иногда он пудрил мозги, довольно мастерски, кстати. А порой он просто пытался вывести кого-то на эмоции. В случае с Россией в ход шли все эти пункты, ровно по очереди. Причинить боль не вышло, Ладимир справлялся с этим намного лучше, загоняя себя в депрессию или калеча собственные костяшки пальцев, бездумно пиная кулаками крепкие стены. Страха он тоже не испытывал, такие ощущения у него притупились, кажется, в годы Второй мировой войны, когда он просто смирился с тем, что жизнь вокруг — лютое дерьмо, — и цепляться за нее порой просто не стоит. Касаемо обмана, однажды он действительно повелся на сладкие речи Америки.       С тех прошло лет двадцать, по ощущениям — пара столетий. То, что было между ними, сложно назвать отношениями. Они проводили время вместе, вернее, Джейк уделял время Ладимиру, когда сам того хотел, они занимались сексом слишком часто, чтобы все еще говорить, что их ничего эдакого не связывает. Они проводили вместе ночи, и тогда России нравилось слушать чужие речи. Со временем, однако, все эти будни были отравлены ядом, имя которому — суровая реальность. Отравлены так сильно, что разбитый и униженный, Ладимир начал скучать по временам Холодной войны, когда у Америки хотя бы не было повода величать его своей шлюхой.       Горевать о прошлом бессмысленно — вот что усвоил для себя Багрец. Плевать, что было и как оно было, просто плевать. Реальность ведь должна быть намного важнее. А в этой реальности он лишился положительных эмоций, стал нервным и дерганным, стал постоянно курить и напиваться до беспамятства, исхудал, словно голодающий, едва ли не иссох весь. Теперь на некогда румяном красивом лице застыл холод, острые скулы и безжизненный взгляд голубых глаз.       Так что теперь Америка пытался вывести его на эмоции. И получалось не особо-то и хорошо. Россия словно мертв изнутри, ему просто плевать на все внешние раздражители и даже на то, что его, кажется, убивает изнутри его же правительство. Ладимир просто смирился с происходящим и не сопротивляется, а Джейк вбил себе в голову, что ему не должно быть все равно, что он еще сможет докричаться до него, как прежде.       Но как прежде уже никогда не будет. Когда-то они целовались, настолько страстно, что просто искры летели из глаз. России, кажется, было плевать на то, что он всегда находил Америку как минимум подлецом, не достойным доверия, а самому же Смиту становилось плевать на слова Англии о том, что Ладимира нельзя любить. Разумеется, нельзя — говорил он ей. Разумеется, люблю — говорил он Ладимиру.       Теперь он не нуждается в том, чтобы это говорить. Россия и так знает о его чувствах, знает слишком хорошо. Но Ладимиру давно на все наплевать, он сам больше не любит. Если Америка утратил однажды где-то свою душу, то Россия выбросил по собственной воле разбитое многократно всеми кому не лень сердце. Он вновь и вновь выпускает едкий дым, выкуривая непонятно какую по счету сигарету, совершенно не обращая внимания на потуги Америки.       Это совершенно лишено смысла, но Россия упорно делает вид, что не замечает, хотя больше всего на свете ему бы хотелось бросить эту сигарету и просто уткнуться в плечо Джейку, позволить себе быть слабым, быть собой хоть немного. Он бы и хотел, чтобы все было как прежде, вот только память живо напоминала ему о том, что все кончилось слишком плохо.       Это не имеет смысла. Как бы сильно Америка не пытался докричаться до России, сказать ему о том, что он сожалеет, что он хотел бы исправить свои ошибки, что он на самом деле любит, его не слышат. Не хотят слышать. Смит хотел выбросить прочь из жизни самые мерзкие годы и просто притвориться, будто этого и вовсе не было. Но это все было, и этого не исправить.       — Как хорошо, что мне похер.       На самом деле Россия даже вот таким просто прекрасен, но все чувства к нему причиняют боль. Его красивое лицо сковано холодом, он не улыбается, глаза давно потускнели. А ведь Америка слишком часто видел его живым, охваченным радостью, страстью и настоящим счастьем. Как же символично, что Джейк сам лично однажды все разрушил.       — Так и подохнешь, пуская дым, Россия.       Мне не все равно, Россия, ты все еще дорог мне, ты нужен мне. Заметь меня, обрати на меня внимание. Улыбнись мне.       — Иди-ка ты кому другому мозги трахать, Америка.       Не старайся, ничего уже не будет, как прежде. Ты тоже дорог мне, настолько, что хочется скулить от бессилия, но я все для себя решил.       Они сразу понимают друг друга, понимают слишком хорошо, чтобы обмануться в такой момент.       — Какая жалость.       Америка улыбается, чтобы скрыть горечь, Россия с той же целью затягивается вновь. Ему хочется выпить, надраться в полной мере, чтобы чувства хоть немного притупились. Действительно, Ладимир порой забывал, кто он такой и кем был прежде. Когда он в следующий раз посмотрит в зеркало и скажет отражению свое имя, он многое вспомнит, как уже происходило прежде. Однако на утверждение о том, что Россия никогда не любил и не полюбит Америку, отражение нахмурится точно против его собственной воли.       Потому, что это неправда.       — Просто уйди. Раздражаешь.       А что еще делать в такой ситуации. Америка раздосадован, но он и не думает сдаваться. Нет, не в его это стиле. Он юн, но уже более чем опытен, он сильнее многих, он хитер и терпелив, и он знает наверняка, что для достижения своей цели нужно лишь включить упорство и выжидать. Однажды у него все получится.       Уже оказавшись далеко от травящего себя дымом России, Джейк совершенно случайно поймал свое отражение в одной из местных витрин. Он увидел свое лицо, черные кудри и мутно-серые глаза. Порой Америка просто забывал, как он вообще выглядит.       — Я Джейк Линкольн Смит, — проговорил он тихим голосом. — Но мое первое и главное имя — Америка. И я тот, кто никогда не сдается.       Он в самом деле не успокоится, не опустит руки и продолжит и дальше вымораживать Россию, до тех пор, пока его действия не возымеют успеха. И не важно, сколько на это потребуется времени, ведь Джейк терпелив и хитер, а Ладимир слишком уж давно прокурил себе последние мозги.       — Никогда не забывай, ради чего ты борешься.       В тот же миг докуривший сигарету Россия ощутил влагу на глазах и возмущенно цокнул языком.       — Что б тебе навернуться, Америка, — выдохнул он. — Ненавижу тебя, чертов вездесущий малолетка.       Он невольно коснулся своей груди. Сердце все-таки на месте и оно все еще болит. Вот же досада.