навылет

— ты похож на него. с этой фразы всё и начинается — тщеславный тупой конец, если смотреть с другой оптикой, — и гуанъяо едва сдерживается, чтоб не дёрнуться. жилка на запястье — позорное проявление. — извини, дагэ? — он улыбается. его улыбки — кинжалы любой длины и назначения на выбор. красиво, завораживает. в горле оказывается незаметным быстрым жестом. яо перестал сожалеть об этом, когда глаза его матушки — едва различимые звёзды в предрассветном сизом небе, — закрылись навсегда. — похож ты на него, — минцзюэ рассеянно стучит костяшками указательного пальца по чайному столику. — на своего отца. улыбка — тина, тишина и тление, — застывает на губах. яо чувствует не гнев — клокочущую методичную ярость, вычищающую изнутри всё. в искрах памяти — пламя — безночный город никогда не был столь ярок, как в ту ночь, — в пепел вся привязанность. он не может быть похож. — дагэ, — яо уважительно склоняет голову, и прядь волос соскальзывает с плеча. — я не могу понять, почему ты об этом так внезапно заговорил. минцзюэ раздражённо смотрит на него — горы рассыпаются под такими взглядами — хлыстом по коже, — и фыркает. с шумом отставляет пиалу с чаем. резкие, яростные движения. — изворотливый, — спокойно произносит он, — хитрый. не делаешь ничего просто так. у тебя его глаза, гуанъяо. это — пощёчина. это — ещё одно падение с прекрасной золотой лестницы. — раньше я думал, что вы разные. в конце концов, гуаншань, извини меня за грубость, хоть и пытался быть хитрым, но его трусость пересиливала. яо вспоминает — ослепительное небо и дворец, что пиками касается его, корзины с водой и сеном, его матушка целует его в лоб — большие мечты, бессмысленные рассказы, безосновательная вера в счастливый финал, — и потом всё заканчивается. неуместно думается о лань сичэне. светлом, нетронутом грязью. он, наверное, всегда будет лучше них всех — всего мира. он бы никогда не сказал: "а-яо, ты так похож на отца". — а ты… — минцзюэ кривится, и яо старает расслабить руки. синеватая венка яро бьётся на запястье. — ты его улучшенная версия. — не могу сказать, что это комплимент, дагэ, — яо улыбается. первое правило выживания, а-яо, говорила ему матушка, ты должен всегда улыбаться. он пройдёт по костям с улыбкой и протянет руки к тому, кто по-настоящему — улыбки и свет. — это не комплимент, — тяжело роняет минцзюэ, и его взгляд — острая сабля на шее, — впивается в лицо яо. ты ничего не найдёшь и не узнаешь, хочет выплюнуть он, никогда. — это предупреждение, гуанъяо. /// хуайсан плачет. яо приобнимает его — утешение в цвете заботы и разделения горя, — и смотрит на сичэня из-под опущенных ресниц. ну что, не минцзюэ? теперь я тоже похож на отца? ах, да. острое торжество ядом разливается внутри — его нутро — почти что выжженные поля в траурном чёрном одеянии, — и яо шепчет: — всё будет хорошо, он тебя очень любил, ну же, не плачь, хуайсан. ты же — какая досада — мёртв. /// сичэнь рассеянно перебирает яо волосы. они — речные волны, — мягки и легко проскальзывают между пальцев. — хочешь посмотреть, как будет смотреться моя лента на тебе, а-яо? — вдруг тихо спрашивает сичэнь. это ночь. она — плотный бархат, завеса, отделяющая их от настоящего мира. звёзды — головки серебряных булавок. может быть, они сейчас рассказывают друг другу о счастье, что так мимолётно. сколько историй они повидали? яо не знает, но хочет верить: его история, его и сичэня история, станет незабываемой. — хочу, — он чуть поворачивает голову. медовый свет ложится ему на щёки, смягчая остроту скул. сичэнь улыбается и целует его в лоб. а потом медленно стягивает со лба ленту. у яо всё взрывается внутри и трепещет. наверное, так смотрят на божество. (вот только боги не слышат тебя — и не понимают до конца; как горько, что он об этом забыл) /// — остановись, — умоляет женщина, в которой яо признаёт свою мать. у неё седые виски и морщины весенними ручейками пересекают лицо. — а-яо, — она берёт его ладони в свои, — это же не ты. слова — ромашковый букет недоумения и оправдания, — застревают в горле. пытаются собраться слезами и стечь по щекам — и умирают. — неужели ты счастлив? яо смотрит на свои руки в её маленьких ладошках. они — в малиновом. кармин тягучий. кап. кап. он вспоминает о — лестницы и падения, и издёвки обоженными и отравленными иглами — под кожу, — а ведь для всех всё было — игры и небрежность к сыну шлюхи, — и человек, поверивший в него, оценивший — ты похож на отца, — и ударивший сильнее, больнее всех. о — лента в его руках, тихий смех — переливы воды и ветра, — и золотой дворец, и все склоняют головы — признание, признание, — и больше никакого — презрения. о — матушка, когда я вырасту, я буду как мой отец, может, даже лучше, и мы будем жить в ланьлине, я обещаю. яо делает шаг назад. его пальцы выскальзывают из ладоней матери. ему просто горько. боль, на самом деле, едина. и сейчас у неё нет никаких оттенков. — не будь им, а-яо, — тихо просит женщина, и всё деформируется, распадаясь на элементы. а потом — потом он просыпается. /// вот она правда: он хотел стать таким же, как его отец, и матушка часто говорила: "мне кажется, ты похож на него". и это было проявление любви. вот она правда: он убил своего отца, потому что он этого заслуживал и был живым напоминанием об аде, об агонии, в которые гуаншань его бросил — небрежно выбросил на съедение своре собак. вот она правда: иногда — только иногда, спросонья, — он видит в отражении зеркала его лицо. (может быть, он действительно до ужаса, до душащего презрения, до лютой ненависти к крови, что течёт в нём, боится не только быть похожим на него — но и стать им однажды) /// однажды, ещё до того, как минцзюэ сказал те роковые слова, то же самое он произнес в разговоре с сичэнем. яо тогда нёс им чай — его отец был жив, сюэ ян на свободе, а вэй усянь — мёртв. вэй ин нравился яо. и в то же время — поражал до глубины души своим безрассудством. не всегда похвальная черта. на его месте яо действовал бы осторожнее, внимательнее. как же печально, что им не довелось нормально познакомиться. — он чёртова копия своего отца, сичэнь, как ты не понимаешь? яо застыл тогда и уставился на полоску горчично-желтого цвета — свет от свеч в покоях. — не говори так, — мягко попросил сичэнь, и в его голосе — укор и неодобрение. — а-яо… — он тебе пыль в глаза напустил, а ты и рад купиться, — минцзюэ грубо прервал его и его тяжёлые шаги раздались совсем рядом с дверью. яо задержал дыхание. внутри всё горело и бушевало — пламя и лёд, пожары и ураган, — и больше всего было обидно. — он не такой, как его отец, — вдруг сказал сичэнь твердо. — ты смотришь на него, как смотрят на врагов. но а-яо никогда не сделает тебе ничего. он не его отец. у них общего лишь цвет волос. это ужасно развеселило — ломкое тепло вместо гнева и горечи, — и в яо вспыхнула благодарность за эти слова. в конце концов, он всегда был голоден, невыносимо и отчаянно жаден до чужой любви. — ты ошибаешься, — минцзюэ вновь прошёлся по комнате, — этот сын… — его зовут яо, — перебил его сичэнь. — пожалуйста. их спор тогда прервал сам яо, постучавшись в дверь — улыбайся, а-яо, — и на долгие месяцы между ними установилась тишина. он всегда восхищался не минцзюэ — обожал до дрожи, черт возьми, — а ещё он его боялся. ничего хорошего не начинается в момент горькой встречи этих двух чувств. (когда-то он любил его — когда-то возненавидел) /// на сичэня хочется равняться. хочется, чтоб он видел в нём лишь лучшее и ничего — кровь до локтей и кости под ногами хрустом веток от шагов, — и яо очень, очень старается быть для него лучше. потому что день, когда лань сичэнь посмотрит на него так, как раньше смотрели все — как смотрел отец, как смотрел минцзюэ — видели ли они в нём того ребёнка, который отчаянно желал добиться от мира любви и благоволения, или для них он всегда был лишь ничтожным юношей, недостойным ничего хорошего? — и если лань сичэнь однажды посмотрит на него так — это будет конец. лань сичэнь — живое воплощение святости — точность слов и губительная нежность, — единственное, что напоминает яо о другой версии себя. о том мальчике, мэн яо, который сгорел в пожаре войны. от него ничего не осталось. (но когда сичэнь целует его в лоб и смотрит на закатное солнце, пока яо разбирается со свитками с просьбами, жалобами и сообщениями, в такие моменты — видит бог, — всё кажется невыносимо правильным) /// каждый раз, когда хуайсан улыбается ему, яо чувствует смутное беспокойство — волны прибоя ленивы и тихи, — но не может понять, что же именно не так. хуайсан — не его брат. он слабее, мельче по силе — и духа, и ума, и физической, — и вообще, кажется, не представляет из себя ничего путного. мальчик-веер. красив, но бесполезен. (позор, глава клана цзинь; позор — и пепел тебе саваном, ведь ты позволил себе забыть: в мальчике-веере, мальчике-незнайке течёт кровь клана не — и не было среди них тех, кто не представлял бы угрозы) /// в день, когда всё должно измениться, яо просыпается рано утром. смотрит на небо — лепестки чайных роз и алеющее там, где поднимается солнце, — и думает, что день будет действительно хорошим. цзинь гуанъяо не похож на своего отца. ни поведением, ни характером. только цветом волос, вспоминает он слова сичэня. он лучше него. ветер доносит до него эхо чьих-то слов, но он не может их услышать. (хуайсан раскрывает веер и смотрит на раскинувшийся перед собой сад, улыбаясь; — ты прав, — шепчет он в тишину. цветы замирают послушно, прислушиваясь. — цзинь гуанъяо, ты не похож на своего отца. как и я не похож на брата. поэтому — поэтому ты и проиграешь)