каждый должен...

      Карен Уилер была уважаемой женщиной, как в молодости, выйдя замуж за выгодную партию, так и после рождения детей, лишившись мужа на несчастном случае при закладке межконтинентальной железной дороги. В то время погибло много рабочих, слишком много, чтобы заостряли внимание только на одном человеке, и оттого скорбь была размыта. Для Карен же это было концом всего, ведь, помимо мужа, она потеряла кормильца, оставшись одна с тремя маленькими детьми.       Помимо Теодора Уилера, вместе с его кончиной, Карен лишилась почти всего, что у неё было, начиная от состояния и заканчивая здоровьем. Уважение, пожалуй, единственное, что у неё осталось.       И дети. Дети, конечно, у неё тоже остались, и они поддерживали её всеми возможными способами; старшая дочь, смышлёная красавица Нэнси, помогала в местном хосписе и ухаживала за матерью, когда та доживала свои последние дни, заразившись чахоткой, а средний и единственный сын, Майкл, заканчивал обучение на филолога — более выгодной для заработка профессии, — и сидел в свободное время с едва родившейся и ослабленной на здоровье младшей сестрой, малышкой Холли.       Это было трудное время для всех них — Нэнси не могла выгодно выйти замуж, постоянно пропадая в хосписе, а Майк правда уставал от вечно плачущей Холли и всё ухудшающегося кашля матери, не всегда успевая повидаться с друзьями из академии, к которым привязался. Те всё ещё оставались отголоском прежней жизни, где их семья ещё имела неплохое состояние и живого отца, и Майк почти до дикого опасался, что, едва обучение закончится, их дружба смоется, будто приливом.       Он часто слышал, среди хрипов Карен, когда она подзывала его к себе и долго держала за руку, как та рассказывала, что у них обязательно всё наладится.       Она с глубоким придыханием, смешанным с кашлем, делилась своими мечтами, что Нэнси сможет, наконец, выйти замуж за богатого мужа, и уехать, а сам Майк найдёт себе прекрасную невесту, которая красотой своей затмит всех остальных, и они будут жить в отцовском доме, с разбитым под окнами розовым садом.       Она предавалась мечтам, едва ли не бредя, и у пятнадцатилетнего Майка сжималось сердце — Нэнси приходилось слушать это часами, кивать и смотреть сквозь слезы, как мать умирает медленной смертью, мучительной смертью.       В ночь на первые дни весны, когда Карен стало хуже и на белоснежном платке, которым она прикрывалась при кашле, начали появляться алые пятна, она говорила вновь о женитьбе. Майк слушал её несколько отстранённо, за что после винил себя, но она всегда говорила одно и то же, и он не мог ничего с собой поделать, отвлекшись на мысли об Уилле Байерсе, одном из своих друзей из академии, заметив на тыльной стороне ладони след от краски.       Уильям Байерс рисовал. Он рисовал почти всегда; карандашом украдкой на занятиях и маслом на холсте у себя дома. Он был из состоятельной семьи и мог позволить себе подобное увлечение, даже если оно не принесёт ему ни гроша — живопись едва ли ценилась в такое экономически невыгодное время, и желающих поддерживать подобные начинания в Штатах не было, чего нельзя сказать о Европе. Уилл мечтал поехать в Европу; посетить места, что вдохновляли Да Винчи, Дали и Ватто, и Майк восхищался им и его стремлением.       Возможно, Майк испытывал нечто большее, чем простое восхищение, но понимал это едва ли, и сейчас, сидя рядом с умирающей матерью, он думал о том, как уехал бы вместе с Уиллом на просторы Тосканы или Прованса, смотреть, как тот воплощает сказочные пейзажи на холсте.       Он думал об этом, не слушая хрипловатый шёпот Карен, мечтающей о внуках и красивых розовых кустах под окнами.       Возможно, Майк забыл бы об этом разговоре, как забывал о всех разговорах матери, сродни бреду, но этот отличался. Он запомнил, как мать сжала его руку своими ослабившими пальцами, холодными пальцами, и посмотрела на него внезапно ясным взглядом, каким иногда смотрела, будучи ещё здоровой, что юноше тогда показалось, будто она поправилась.       — Майк, дорогой, — голос её всё так же был сиплым и на грани мокрых булькающих хрипов, пугающих малышку Холли, но к которым уже успели привыкнуть старшие дети, — мальчик мой, пообещай мне, что позаботишься о них.       Она стиснула крепче его руку, почти до боли, и Майк забыл обо всём, о чём думал до этого — серьезность на лице Карен испугала его, и он уже жалел, что безмятежность и придание грёзам сменились на это.       — Конечно, я позабочусь о сёстрах, — волнение сквозило в его голосе тонкой леской, закручивающейся на катушку, и, чем дальше заходил этот разговор-мольба, тем больше становилась катушка.       — Майкл, мой славный мальчик, — протянув дрожащую руку к его щеке, Карен закашлялась, и Майк с ужасом увидел, как капли крови остались на одеяле и ее раскрытой ладони, прижатой к губам.       — Мам, не говори, если…       — Я так хочу, чтобы ты нашёл себе кого-то достойного, — Карен же продолжала, будто не слыша его вовсе. — Я помню, была одна девочка, Джейн... Вы так хорошо смотрелись вместе… Кажется, она тоже любит розы...       — Мам, — поджав губы, Майк печально глядел на вновь провалившуюся в свои мечтания мать, не зная, как сказать ей о том, что эта самая девочка Джейн, сестра Уилла, уже как год едва ли интересна ему.        Пару лет назад, когда им было по тринадцать, первая влюбленность казалась чем-то необыкновенным, и они даже думали о том, что проведут вместе остаток жизни, как думали все наивные дети, но теперь они старше, и наивность растворилась у Майка в умирающей матери и тёплых ладонях Уильяма Байерса, сочувственно сжимающих его пальцы. Там едва ли было место для Джейн Байерс.       — Она — хорошая девочка, — возвращая сына из тягостных и противоречивых мыслей, просипела Карен, — брак с ней будет залогом успеха и счастливой жизни… Той жизни, в доме вашего отца, с красивым садом под окнами…       Карен с тяжким вздохом смолкла, прикрыв глаза и будто сжавшись в размерах — она и так была вся исхудавшая, но в этот момент словно обратилась в тень. И Майку показалось, что она испустила дух, отчего он с неподдельным ужасом смотрел на её ослабшую руку, боясь поднять взгляд к лицу и убедиться в том, что она умерла.       Оттого он, позвав её тихонько, с облегчением выдохнул, заслышав её приглушенный стон сквозь зубы.       — Майкл, — её голос в разы стал тише, будто она потеряла весь запал, и юноша приподнялся со стула, наклоняясь к ней ближе.       Резкий запах смерти ударил ему прямо в лицо, когда он склонился прямо к её лицу, совсем не узнавая в этой умирающей ту прекрасную женщину, какой была его мать. Сама она осунулась, а кожа её стала походить на папиросную бумагу, но страшнее всего были глаза, бывшие то живыми, то заволоченными пеленой грёз, то вкраплением безумия.       — Как бы ни было сложно, мой любимый Майкл, ты должен заботиться о сёстрах, — шептала она уже знакомые слова, повторяя их словно мантру, и, когда юноша уже хотел отстраниться, добавила ещё более тихое: — Любовь мимолётна, дорогой… Она умирает, словно бабочка...       — Я не понимаю, — прошептал Майк на выдохе и попытался отстраниться, не выдержав тяжелого запаха гниения, но Карен удержала его одним лишь легким прикосновением к щеке.       — Вы с Джейн могли бы жить в том доме на Пятой улице, где всегда солнечно с западной стороны… — её слова, перебиваемые мечтательным бредом, сыпались хлопьями, глухими и болезненными, словно обжигающими. — Мальчики в семье всегда должны нести бремя, каждый должен. Нэнси несёт своё, а ты…       Заходясь вновь кашлем, Карен выпустила растерянного и напуганного Майка, отвернувшись от него и вновь заговорив о саде.

***

      Каждый должен.       Фраза оседает у Майка на подкорке мозга, и он ходит с ней понурый несколько дней подряд, пока Нэнси не замечает это и не расспрашивает его. Она, — уставшая, в платье, пропитанном медикаментами и гноем, — с тревогой смотрит на него, интересуясь, здоров ли он, а Майк её почти не слушает, завороженно глядя на пятна на её переднике, гипнотизируя их взглядом.       Каждый должен.       Нэнси говорит, что мать бредит, что это говорит в ней болезнь, но никак не она сама, но прячет глаза, потому что она знает правду. Она знает, что каждый несёт бремя, и когда-то наступит очередь не только Майка, но и Холли. Она знает, но всё равно старается как-то ободрить его.       Карен Уилер умирает в начале мая, когда распускаются её любимые розы под окнами её комнаты, и Майка трясёт так, как не трясло с кончины отца.       Она умирает, выкашливая сгустки крови на посеревшую наволочку в их доме, потому что хоспис они не могут больше оплачивать.       Она умирает рано утром, и никто из детей не спит, потому что уснуть под ее предсмертный кашель не получается.

***

      Нэнси не может заниматься матерью, потому что девушкам не подобает участвовать в организации подобного рода мероприятиях, и ответственность за похороны ложится на Майка. Тяжёлая ответственность, пригвоздившая его грузом к пониманию того, что теперь всё изменится, что теперь он должен.       У них нет денег на надгробие и церемонию, у них нет денег на приличного вида гроб, потому что последние сбережения они тратят на морг и врачей. У них нет денег почти ни на что, и Майку вдвойне неловко, когда все это оплачивают Джойс Байерс с супругом, пожалев бедных сирот.       Уилл утешающе спокоен рядом с Майком и говорит о Карен хорошо, как и подобает. Он припоминает её самые лучшие черты, но Уилер слышит лишь хриплый кашель и глухое ‘каждый должен’. Он запоминает мать именно такой, водружающей на него тяготы жизни, обрывающей всё его мечты о Европе, умирающей с бредовыми грёзами о лучшей, прежней жизни.

***

      Когда в шестнадцать Майк разбирает документы на дом, он чувствует себя опустошенным, потому что дома у них больше нет — он отдан под залог. Он рассказывает об этом Нэнси, и та плачет всю ночь, потому что их положение всё расшатывается и расшатывается. Она плачет всю ночь, потому что родившаяся слабой Холли болеет слишком часто. Она плачет всю ночь, потому что ни один из них не знает, что делать дальше.       Майк благодарен Уиллу, Майк почти зависим от Уилла, потому что рядом с ним не кажется всё настолько беспросветным, рядом с ним можно вспомнить уже кажется давно забытую мечту о Европе и чарующем виде Альп, о легкости кисти и красочности цветов в этом мире. Рядом с ним Майку кажется, будто он живет, а не существует.       Они сидят в комнате Уильяма и говорят об искусстве, разглядывая одну из последних картин Байерса, и Майку непередаваемо легко, как когда-то было легко с Джейн, в далекие тринадцать лет.       И ему правда кажется, что он может себе позволить дотянуться до Уилла и коснуться его волос, может провести пальцем по его щеке, может даже украдкой украсть один поцелуй с его губ, потому что пьянящее ощущение лёгкости в его присутствии едва ли не сводит Майка с ума. И он не уверен до конца, представляет ли всё это себе — мягкость волос, теплоту кожи и сухость губ, — или и впрямь делает всё это, пока внизу не хлопает дверью экономка Байерсов.       Голос матери, каркающий предсмертные стенания, вливается в голову Майку Уилеру будто яд, и он весь цепенеет, понимая, что именно натворил — не просто поцеловал Уильяма Байерса, юношу из обеспеченной семьи, но захотел чего-то для себя. Захотел, чтобы чего-то лишился сам Уилл этим поцелуем.       Каждый должен.       — Прости, я не хотел, — он лепечет, словно провинившееся дитя, и Уилл глядит на него растерянно и хмуро, даже разочарованно в какой-то степени.       — Не хотел? Тогда зачем сделал?       У Майка нет ответа, и он отворачивается, не зная, что ещё может сказать, чтобы оправдать себя, что ещё ему следует добавить, чтобы не потерять Уилла из-за своей прихоти. Чтобы оправдаться в глазах покойной матери.       — Я не знаю.

***

      Спустя несколько дней после этого неловкого и смазанного поцелуя, когда Уилл признается ему в том, что тот ему нравится, Майк едва может дышать. Он забывает о плачущей ночами Нэнси и прохворавшей Холли. Он забывает о себе, вынужденном тянуть крест главы семьи в свои неполные шестнадцать, и просто ведёт себя, как влюблённый мальчишка.       Он целует тайком, зажимая Уилла за углами коридоров, и ладонями едва соприкасается с ним под столом за ужином. Он к себе прижимает за запертыми дверьми и живет будто во сне, забывая почти о том, что продолжаться долго это не может.       Он целует Уилла глубоко, пальцами считая его пуговицы на рубашке и интересуясь, всё ли нормально, если он эти пуговицы расстегнёт. Он почти пьянеет от раскрасневшегося и робкого кивка и целует вновь с упоением, слыша, как отстукивает в груди сердце.       Майк живет от поцелуя к поцелую, потому что жить от плача к плачу сестер он уже устал, он уже почти стер себя в пыль и теперь ему нужен кто-то, кто соберет его. Ему нужен Уилл как воздух, потому что без него всё словно вновь сжимается и давит.       Они говорят о Швейцарии и её скалистых горах, о музыке, доносившейся из граммофона с первого этажа особняка Байерсов, о том, как коротка бывает жизнь. Никто из них не припоминает Карен, заперев эти воспоминания далеко, но Майку кажется, что она сама напоминает о себе. Это часто происходило в первые несколько недель после её смерти, но потом, с Уиллом, это затихло, а теперь вновь началось.       Её скрипучий от постоянного кашля голос напоминает об ответственности постоянно, шепчет жалобным скулежом о бремени.       Она начинает сниться ему осенью; лежащая на кровати на втором этаже дома в полумраке своей комнаты, испускающая дух и грезящая о внуках, розовых кустах и женатом сыне.       Она снится ему совсем не похожей на себя; с острыми чертами и иссохшими губами, с волосами, выпадающими клоками на подушке, и нескончаемым шепотом, что каждый должен нести своё бремя, что он обязан думать не о себе.       Она снится ему мертвой, лежащей в гробу в ореоле белых роз, повторяющая тонкими синими губами: “Джейн — хорошая девочка, она сделает тебя счастливым”.       И каждый раз Майк смотрит на неё, стискивает её холодную руку и умоляет её прекратить, говоря, что он уже счастлив.       Майк ненавидит эти сны, боится их, но цепляется за них, как за единственный способ увидеть мать. Он понимает, что они не делают лучше, не успокаивает ту бурю сомнений и утраты, что бушует в нём, а лишь разрушают его. Он понимает, что Нэнси ждет от него каких-либо действий, и понимает, почему она не заговаривает с ним о свадьбе, давая ему время примириться со скорбью. Он понимает это всё и осознает свой долг перед сестрами, перед собой и покойной матерью, но продолжает сбегать от этого в нежные объятия Уильяма Байерса, в их неспешные тайные поцелуи и робкие прикосновения к коже.       Всё происходит как раз в один из таких моментов: где Майк губами мажет по коже Уилла, едва ли чувствуя что-то, кроме урчащего внутри удовольствия, когда, будто бы на периферии сознания он слышит голос.       — Любовь это бабочка, что живет не дольше мгновения, — голос матери Майку ничего не стоит узнать, сколько бы времени не прошло с её смерти, сколько бы он не сбегал от нее.       Он слышит её шепот и с большим усилием заставляет себя отстраниться от Уилла и оглянуться. Оглянуться не только, чтобы убедиться, что её нет, но и чтобы понять, наконец, к чему именно он сам себя привел.       — Всё нормально? — Уилл, заботливый, милый Уилл касается его ладоней и интересуется так, словно и правда Майк для него важен, и Уилеру так сильно хочется уткнуться в него и рассказать всё то, что мучает и терзает его душу, просто облегчить немного тот крест, что взвалила на него мать.       — Не совсем, — честно признается Майк, пальцами касаясь щеки Уилла и взглядом скользя по его родинкам. — Никак не могу забыть выражение на её лице, когда она умирала.       Уилл ничего не говорит, лишь обнимает крепко и поцелуй к виску прижимает, и, засыпая в его объятиях, Майк не видит тревожных снов.

***

      Майку действительно плохо, потому что, смотреть на то, как у Нэнси трясутся руки, когда малышку Холли забирают в больницу с подозрением на пневмонию, невыносимо. Невыносимо ещё и лгать ей, что всё обязательно наладится, как им лгала мать, и умалчивать от неё то единственное, что делает Майка счастливым. Невыносимо видеть её слезы и слышать приглушенный подушкой плач ночами.       Но Нэнси больше не плачет; начиная с этого вечера, Майк больше не слышит её рыданий через стену, и понимает, как никогда хорошо, что теперь дела у них обстоят куда хуже.       — Нам нечем платить по счетам, — говорит Нэнси то, что Майк и так знает. — Мы не сможем оплатить лечение.       — Мы что-нибудь придумаем, — Майклу хочется верить, что придумают, хоть у него и нет совсем идей.       Нэнси же долго молчит, глядя в одну точку, и Майк уже думает о том, что хотел бы поделиться с ней самым сокровенным, его тайными встречами с Уиллом, потому что ему правда нужен совет хоть от кого-то, кроме покойной матери, из ночи в ночь шепчущей о правильном выборе. Ему нужно просто выговориться и, возможно, вслух наконец принять то, что он не должен быть влюбленным в кого-то как Уильям Байерс не только из-за долга перед семьей, но и из-за того простого “неправильно”, каким сейчас упрекают на каждом углу.       Он хочет, наконец, выложить перед сестрой всё, как есть, но она опережает его.       — Мне вчера сделали предложение, — говорит она со вздохом и неприкрытой печалью на лице — печалью, с которой юные дамы не должны отзываться о предложениях руки и сердца. — Он не особо богат и не носит никаких титулов. Я думаю, что дам ему отказ.       — Почему? — Майк знает ответ ещё до того, как вопрос срывается с его губ, но ему больше не о чем спросить сестру, а момент с его собственным откровением упущен, и он просто притворяется неряшливо-глупым, каким его в детстве и считала Нэнси.       — Это не выгодный брак, и ты это знаешь, — разглаживая складки на своей юбке, произносит она. — Он не поможет нам, он не поможет Холли. Наверное, он был бы хорошим мужем, но…       Нэнси замолкает, глядя на свои руки, и Майк правда хочет её утешить, но не находит слов. Он мог бы убедить её в том, что она вольна выбирать того, с кем связать свою жизнь, но он знает, что это не так — он слышит это каждую ночь в хлюпающих хрипах. И потому он тоже молчит, смотря на то, как она сжимает пальцы.       — Майк, я могу спросить тебя кое о чем? — нарушает тишину Нэнси внезапно, впрочем, как и замолкает, и Майкл чуть хмурится, прежде чем кивнуть. — Ты и Джейн Байерс. Ты не думал о том, чтобы сделать ей предложение? Ты проводишь много времени у Байерсов и есть шанс, что они примут… Мне, как девушке, кажется, что она не откажет.       Майк ожидал подобного, но, наверное, не так скоро — ему хотелось ещё побыть с Уиллом, ещё немного притвориться, что всё хорошо, ещё какое-то время побыть счастливым, а не обремененным долгом. Но он послушно кивает сестре и говорит, что попробует сделать это в ближайшие дни.

***

      Майк Уилер — сплошной беспорядок. Он путает слова и мечется из угла в угол, бледнеет и едва сдерживает дрожь в руках. Он почти внутренне умирает, представляя, как скажет обо всём Уиллу, а потому пару раз почти приходит к решению вообще тому ничего не говорить.       Рассказывает ему он всё же после обеда, внезапно растеряв всё волнение и обронив холодное “Я сделаю твоей сестре предложение завтра за ужином”, будто невзначай. И по ощущениям это было сродни тому, словно он вновь стал свидетелем смерти матери — сердце словно пропустило удар и перестало биться вовсе, а тьма заполонила всё внутри, сдавив комом горло.       Вот только никто не умер, просто Уилл смотрел на него с печалью и пониманием, с таким выражением, будто только этого признания и ждал всё то время, что они были вместе.       — Она любит миниатюрные коралловые розы, — говорит он едва слышно, опустив взгляд в пол и будто бы приняв поражение. — И прогулки после полудня в парке — ей нравится смотреть на лебедей на озере.       — Спасибо, — кивает Уилер, только сейчас замечая, что затаил дыхание, ожидая ответа. — Я не хотел…       Когда Уилл поднимает на него взгляд и слабо улыбается, изо всех сил делая вид, что не расстроен, Майк понимает как никогда раньше смысл фразы, преследующей его который месяц. Каждый должен. И Уилл в том числе, пусть и его долг исчисляется в несколько другом виде.       — Ты ведь не любишь её, верно?       — Я люблю тебя, — слишком легко срываются слова с губ, давшиеся Майку слишком большим трудом.       И он подходит к Уиллу ближе, сокращая расстояние и сгребая того в тесное объятие, вдыхая так полюбившийся запах его волос, выглаженной и накрахмаленной рубашки и тонкого аромата одеколона. Уилл обнимает в ответ, сжимая пальцами жесткую ткань пиджака на спине, и Майку кажется это таким печальным. И таким необходимым.       — Пришлешь мне пару открыток, когда поедешь путешествовать по Европе?       — Обязательно, — кивает Уилл, утыкаясь носом в изгиб шеи Майка, — я нарисую каждую из них для тебя.