Искусство: форма vs. содержание

      Искусство – та сфера, где форма традиционно превалирует над содержанием. И это нормально и правильно. Неважно, идет ли речь о музыке, литературе, скульптуре – ценность несет именно форма. Красива ли она?.. Идеальна? Кто знает.       Это не спорт с его объективными оценками и отсчетом секунд. Это не наука с четким набором точных критериев, которые, к слову, тоже меняются по мере накопления знаний. Нет линейки, которая измерила бы ценность человеческой фантазии; не придумали еще такой таблицы, по которой сверяют «правильность» художественного построения и его соответствие стандартам. Да, есть какие-то условно объективные критерии в любой из творческих сфер, но известны они, по большей части, только тем, кто «в теме». Обыватель, как правило, ориентируется на собственное чутье и вкусовые предпочтения. И хорошо, что так: не дай нам Бог дожить до того «прекрасного» времени, когда в рамки попытаются загнать искусство. Когда выстроится нерушимая система построения литературного произведения или музыкальной композиции, за отклонение от которой будут клеймить «непрофессионализмом».       Стремление человека подчинить все законам логики и упорядочить огромный, не им придуманный мир вполне понятно и даже отчасти оправданно. Легко и приятно жить на планете, где все систематизировано и четко распределено. С самого детства мы пытаемся понять «Что такое хорошо и что такое плохо», и Маяковскому вполне удачно удается ответить на этот вопрос. Детям. Сформировать первичное понятие о системе человеческих мер.       Но чем старше мы становимся, тем сложнее разобраться, где заканчивается «хорошо» и начинается «плохо». Невозможно провести черту между тем и этим: границы расплываются, отступают, расширяются. Это так же невыполнимо, как очертить край океана: вот ты рисуешь носком ботинка на мокром песке, а через две секунды едва успеваешь отскочить от нахлынувшей волны, которая не оставляет и следа от твоей попытки загнать в рамки стихию. Есть, конечно, у каждого незыблемые понятия (опять же разнящиеся для разных людей), которые составляют «океан» и «сушу»; остальное – береговая линия, очертания и содержимое которой могут колебаться от размеренно лижущих песок волн, а могут и разительно изменяться, если случился, к примеру, прилив. И то, что вчера человек полагал неинтересным, вдруг становится самым важным и прекрасным, а то, чем увлекался, уходит постепенно в прошлое и кажется почти забытым детским сном.       Наш мир исключительно субъективен, во всем. Все, что мы видим, слышим, чего касаемся, не более чем оценка сознанием поступивших от рецепторов сигналов. А сознание у всех разное. Мы смотрим на одно и то же, но испытываем при этом абсолютно разные чувства, высказываем кардинально противоположные мысли. Кто прав? Оба. Все зависит от точки зрения.       Вот почему форма в искусстве важна не менее, а, может, и более содержания. Понятия о красоте – будь то красота природы, архитектуры, голоса или слова – закладываются с детства, и у большинства представителей рода человеческого более-менее сходны. Можно сказать: «Я не люблю стихи Лермонтова, еще со школы»; или: «Не нравятся мне все эти волны Айвазовского». Но вряд ли найдется много смельчаков, которые рискнут во всеуслышание заявить: «Да фигня этот ваш Миша Юрьич. И Ванька тоже так себе картинки рисовал». Это как раз касательно тех условно объективных критериев оценки творчества, которые ребенок впитывает едва ли не с молоком матери. То есть Маугли не факт что оценит «Джоконду» выше наскальной живописи, а вот любой человек, выросший в социуме, – наверняка. Между тем, смысл наскальной живописи ничуть не менее загадочен, чем улыбка «Мона Лизы». Что это: колдовской обряд для удачной охоты? часть религиозной традиции? запечатление уже свершившихся событий? метод коммуникации? первые попытки самовыражения человеческого «я»? Или просто один из способов скоротать время для какого-нибудь Леонардо из каменного века? Тем не менее, несмотря на содержание, быть может, даже более глубокое, чем у художников Ренессанса, форма кажется нам убогой, и слепки выставляют исключительно в исторических залах музеев, а никак не в картинной галерее.       То есть красота – это все-таки относительно объективный на сегодняшний день критерий, когда речь идет о сфере искусства. Если углубиться в область художественной литературы, то достаточно зайти на любой конкурс и почитать отзывы к работам. Судьи, как правило, сходятся в оценке повествования – в том, насколько ровное, красивое и грамотное изложение; насколько живой, легкий и образный слог.       И, напротив, если мы коснемся сюжета или, тем паче, идеи произведения, мнения кардинально разойдутся. Один безапелляционно заявит: «Это про любовь». Другой с не менее серьезным лицом скажет: «Любовь – беспроигрышный сеттинг, но работа гораздо глобальнее – о сломе системы». А потом выходит автор, благодарит всех и скромно заявляет, что рассказ, по правде говоря, о творчестве и его влиянии на человеческие умы в частности и общество в целом.       Таким образом, любое художественное произведение превращается в сосуд, который каждый наполняет своим собственным смыслом. Человек всегда и все пропускает через себя – просто потому, что не умеет иначе. То есть искусство – это лишь один из способов познания себя. Чем более эмоционально и интеллектуально развитая натура пользуется конечным продуктом, тем больше смыслов находится в последнем. Даже одна и та же личность на разных этапах жизни открывает в знакомых произведениях новые грани. И зритель может увидеть что-то, чего автор не подразумевал и не собирался вкладывать. Ведь каждый наполняет «сосуд» собой.       Вот почему важна форма. Потому что одинаковый для всех смысл бывает только в школе на уроках литературы, и зачем тогда переоценивать его значение. Только учитель «знает», что хотел донести автор до читателя (хотя по факту наверняка знает только друг писателя, которому тот когда-то плакался в жилетку: «Да я же вот о чем говорил!.. А они… Э-эх!»). Зато красота, как правило, такой замечательный крючок, что цепляет и заставляет проникнуться, даже если тема очень далека и ты «не любитель всего вот этого». А остальное – сюжеты, жанры, направленности – очень индивидуально, и представляет собой абсолютную вкусовщину. Кто-то любит рок, кто-то – оперу, а кто-то меломан. Один смотрит «Ромео и Джульетту» в драматической постановке и умирает от восторга, другой – без ума от французского мюзикла, третий уверен, что нет ничего лучше Прокофьевского балета, четвертый разбирает бессонными ночами неподражаемый язык, от которого в легком шоке даже native English speakers, а пятый вообще считает, что англичанам давно пора ставить пьесу по мотивам Гарри Поттера, поскольку Шекспир и Уайльд безнадежно устарели.       Зачем я все это? Даже и не знаю. Дала себе труд сформулировать то, что давно крутится где-то на периферии сознания ненавязчивой тенью. Катализатором послужило предисловие (именно аннотация, а не само произведение) к последней книге Макса Фрая «Так берегись». Там буквально в двух первых предложениях максимально емко сказано о том, почему в искусстве первична форма, а не содержание, и насколько последнее изменчиво в зависимости от того, кто его касается. Это не значит, что идея не важна. Это значит только то, что плохо поданную идею не воспримут; а при хорошей подаче тысяча читателей сумеет найти в книге много больше смысла (каждый – своего), чем смел надеяться донести автор. И это прекрасно. Это самый прекрасный вид пристрастности в нашем субъективном мире.       А поиск смысла во всем и, в первую очередь, в себе – вполне себе естественное состояние для мыслящего человека. Нормально бросаться за ним на определенном этапе жизни к философам, писателям, пророкам, старшим товарищам, лихорадочно проглатывая стопки чужих мыслей, едва ли успевая их переварить, чтобы в очередной раз схватить жадными руками пустоту. Искать – и не находить. До тех пор, пока, устав от бесплодных поисков, не успокоишься и не перестанешь высматривать вокруг то, что всегда носил в себе.