Ради ненависти ли?

      Это длилось так долго, что сейчас ни один из них не смог бы даже приблизительно сказать, когда всё началось.       Просто они возненавидели друг друга — мгновенно, как будто для этого родились, словно все их существование объяснялось их ненавистью друг к другу. Разорвали пуповины, сделали первые шаги и все с одной целью — ненавидеть и презирать друг друга настолько, насколько это вообще было возможно.       Брок на пару с Роллинзом возился на песочнице вместе с младшей сестренкой Джека, Стив — шел крепко держа теплую мамину ладонь, но стоило двум рассредоточенным взглядам встретиться, неприязнь вспыхнула жарким, всепоглощающим пламенем, как по черному колдовству — на ровном месте. Просто родилась из небытия, разожглась, словно костер, подкормленный горючим — ярко, горячо, сразу заполняя собой все место.       Еще тогда, перебирая игрушки на детской площадке в песочнице, решая маленькие детские проблемы, выясняя отношения с соседскими детьми, они грызлись совсем не по-детски, а очень даже по-взрослому, обозначили площадку ареной для битв и кровью поделили территории — как правители в своих огромных башнях, защищая собственную территорию в постоянных войнах. Они находили и переманивали союзников, обещая им несбыточные вещи, изобретали оружие, способное хоть на секунду поколебать уверенность в лагере противника, не скупились на ловушки и подставы. Дрались, правда, совсем не так, как полагается правителям, до выбитых зубов, ушибов и клочков выдранных волос, глотая сырой песок, скрипя зубами. Они напоминали ошалевших от злобы щенков или львят, которым никогда и ни за что не обрести покоя, пока жив противник. Они дрались, стоило только их взглядам пересечься, стоило только увидеть хоть секундную слабость врага. Холодными вечерами возвращались домой, только когда к горлу подступал удушливый ком обиды и полностью иссякали силы. Еще, иногда — когда появлялся кто-то из родных и оттаскивал недоделанного правителя за шкварник домой, мыться, есть надоевшую кашу и зашивать очередную разорванную футболку, да заливать разбитые об асфальт колени перекисью.       Очень скоро родители пришли к выводу, что лучше этим двоим не пересекаться, и тогда открытое противостояние превратилось в хитрую стратегию. Больше потайных ловушек, больше шпионов в чужом лагере, больше тихих разборок, больше хитроумных планов, позволяющих достать врага и остаться сухим посреди бушующего океана событий.       Когда они пошли в школу, всё усложнилось. Школа в окрестностях была одна, так что периодически приходилось сталкиваться по пути, лупить друг друга портфелями, учебниками, линейками, рвать красивую чистенькую форму в лоскутки и ненавидеть втрое сильнее. Драться отчаянее, как в последний раз, потому что встречи во дворе стали все реже, потому что сражаться за территорию своего маленького королевства им больше не приходилось.       Маленькая пауза наступила, когда миссис Рамлоу надоело ежедневно приобретать младшему новые рубашки — тогда было решено возить засранца до школы и обратно на машине. Но стоило Рамлоу выйти на прогулку, как ноги несли навстречу к звонкому смеху Роджерса, рассказывающего удивительные истории впечатлительным девчонкам, под утвердительные «Да» Барнса, подливающего масла в огонь не менее ярким деталями этих выдуманных историй.       Они находили друг друга взглядами и всё повторялось по давно известному плану — синяки, царапины, кровь, и черно-алая, никак не утихающая ненависть.       Когда с эмоциями стало попроще, и в буйны головы ударили гормоны, Брок начал курить, бить морды из-за девчонок и разбивать сердца направо и налево. Он изменился, но неизменными остались разноцветные пятна — следы кулаков и зубов Стива на животе и плечах. Роллинз к тому времени стал чуть ли не вдвое больше самого Брока, вытаскивал задницу друга из многочисленных драк, матерился, в очередной раз обрабатывая сбитые в кровь костяшки и разбитые бровь, губу, нос. В зависимости о того, как повезет.       Стив обзавелся статусом души компании, развлекал всех и вся, лечил разбитые Броком сердца и выращивал мяту и ромашки на подоконнике. И всё так же сверкал леденцово-синими от злости глазами, стоило Рамлоу возникнуть на горизонте, и всё так же срывался на его голос — дрессированным псом мчался навстречу, бил, кусался, неизменно получая в солнечное сплетение. Поднимался, как только боль утихала и он снова мог сделать вдох и бросался на врага по новой, бил сам, не жалея, правда теперь они стали осторожнее и внимательнее, научились напрягать пресс, чтобы боли было меньше, научились уворачиваться, контратаковать и перестали втягивать в свои игрища ни в чем не повинных друзей, решая проблему своей неприязни самостоятельно.       В шестнадцать Стив, как ему показалось, влюбился — в неуклюжую, но милую Шерон. Дарил ей ромашки с подоконника, водил по крышам и в кино, рассказывал истории и любил всю. Темными вечерами кидал маленькие камешки в освещенное ночником окно, долго разговаривал с ней по телефону, пока Картер сидела на подоконнике в смешной и детской пижаме с единорогами.        Рамлоу отбил её за неделю — приручил, поставил на колени холодным взглядом и молчанием, заставил ползать за собой в приступах обожания и купался в её слезах. Ему было плевать на кудряшки светлых волос, на россыпь веснушек на румяных щеках, плевать на смешинки в светлых глазах и смешную детскую пижаму с единорогами.       Именно тогда война приобрела новые оттенки горечи, печаль любовного треугольника и всю глубину затаенной обиды.        Рамлоу никому бы не рассказал, не признался даже под страхом самой страшной смерти, что каждый день по пути домой, прислонившись лбом к тонированному стеклу дорогущей машины отца, невольно искал глазами фальшивое золото и лазурные капли ярости.       Стив никогда не признался бы себе, что каждый день рассматривал дом напротив и ждал возвращения желтоглазого демонюги, когда тот слег с пневмонией на долгий зимний месяц.       Они родились, чтобы ненавидеть друг друга — злоба взрослела вместе с ними, приобретала новые черты, громоздилась над головой зверем и рычала в спину всё громче.       В восемнадцать Стив влюбился, как ему показалось, в Элис. Он ходил за ней, милой и скромной, подавал руку, если она подворачивала слабую лодыжку, переносил через лужи, целовал в щечку на прощание, накручивал прекрасную длинную прядь на палец и улыбался вслед. Смотрел на маленькую, хрупкую фигурку, носил сумку в школу и домой, водил гулять по набережной и играл вечерами на гитаре, укутав девушку в свою кофту.       Брок увел ее за две недели — сводил в клуб, дал попробовать свободу на вкус, целовал, зажимая в темном углу проулка.       Ему было с небоскреба плевать на длинные волосы и хрупкую фигурку.       Когда настала пора института, Стив всерьез увлекся мотоциклами и с ними — гонками и за более-менее хорошую учебу был одарен красивым оранжевым байком. Стальной конь сверкал на солнце, как свежемороженый апельсин, привлекая внимание всей округи.       Броку на выпуск из школы подарили черную камаро.       Однажды Роджерса за острые словечки и бесконтрольную болтовню избили в соседнем дворе до полуобморочного состояния, пока Барнс был в другом городе. Жестоко избили и бросили в темном переулке. Когда он полз домой, белый, как мел, испачканный в грязи, полудохлый и согнувшийся пополам, Брок докуривал сигарету, рассевшись прямо на капоте машины — и тогда в нем взыграло то, что в последствии было задушено, зарыто и спрятано глубоко-глубоко в самую тьму подземельной души.       Брок с Роллинзом нашли их быстро, рассказали, все как есть, Барнсу и тот, словно бешеный пес, сорвался с цепи, вместе с ними научив обидчиков друга, кого не стоило трогать. Возможно именно после этого случая Баки стал относится к Броку если не хорошо, то терпимее, а к Джеку и вовсе — захаживал в свободное время в гости, сидел с обычно молчаливым Джеком, разговаривал обо всем и ни о чем одновременно, став небольшим мостом между Броком и Роджерсом.       Стив уезжал в Канаду на долгое-долгое лето, проходя там стажировку. Брок никогда бы не признался, что считал дни до его возвращения и в день его приезда слишком часто подходил к окну, высматривая знакомую синеву голубых глаз и выгоревшую на летнем солнце светлую макушку. Стив стал сильнее в несколько раз и валить его теперь приходилось вдвое, а то и втрое дольше. Брок пошел на бокс, чтобы вернуть свое лидерство, но в зале ему наскучило все непозволительно быстро. Ему хотелось яркой боли — такой, чтобы перехватывало дыхание. Хотелось синевы над головой и вывернутых в захвате рук. Хотелось треска ребер и ушибов.       Время шло и близился новый порог — двадцать. Брок пропадал с утра — на учебе, а вечером — на работе. Роджерс всерьез увлекся живописью, а ещё стал известным в не очень широких кругах гонщиком.       Драки постепенно заменились оскорблениями, ярость — презрением. Сцеплялись реже — и то, потому что не хватало времени и сил. Стив больше не влюблялся, но научился очень искренне улыбаться всем своим многочисленным друзьям. «Да, всё хорошо. Да, скоро наверняка повезет». Брок все так же удовлетворялся случайными связями и теми же разбитыми сердцами.       Но потом все изменилось слишком резко.       Брок почему-то не помнил, что делал, когда услышал вой машин, призванных спасать человеческие жизни. Сирена ревела где-то совсем рядом, и он, дожидавшийся младшего брата из магазина, почувствовал неладное. Накинул куртку на плечи, пошел на звук — как в детстве шел на смех Стива, поймав вибрации голоса чутким ухом где-то на задворках родного двора.Остановился, когда заметил апельсиновый байк, вперемешку с осколками и зеленой обшивкой киоска. Вдруг заметил тело, загружаемое медиками на носилки, покромсанное, сероватое, бессознательное… И замер. Родители Стива были в отпуске, так что он сидел в отделении реанимации один, бездумно разглядывая потекшую каплю голубой краски на стене. Он думал — а ради ненависти ли они появились на свет? Если и так, то почему тогда эта цель недостижима? Что еще они могут сделать, чтобы её достичь? Если сейчас Стив умрет, если именно сегодня его просто не станет, то кого тогда ему придется искать взглядом? У кого уводить девок, чтобы не любил, не увлекался, не забывал, а всё так же ненавидел — сильно, беззаветно, беспричинно?       Он сидел там всю ночь, наврал, что остается у друзей на ночь, думал, сильно давя ладонями на глаза — до цветных кругов и легкой боли. А потом ждал, когда этот чертов Роджерс придёт в себя. Когда дождался — приходил, спрашивал что и как, но не шел в палату. Повадился молча передавать медсестрам яблоки, апельсины и любимые Роджерсом горькие шоколадки.       Мать смотрела на сына, не узнавая его, заметив все перемены разом, одним мгновением. Повзрослел мальчик. Курить бросил. За учебу взялся так, что чуть ли не спал с учебником.       А Роджерс грыз тщательно вымытое яблоко и думал — почему не может зайти? Подкатывался к окну, провожая взглядом знакомую до последней черточки спину, изучал его, глупого, по-новому и издалека. Слушал причитания постаревшей матери, успокаивающие слова отца, о том, что он обязательно сможет ходить. О том, что нужны только правильные врачи. Что нужно время.       Когда его вкатили во двор в коляске, Брок спрятался за своей машиной, прислонился горячим лбом к заново перекрашенной дверце и разрыдался — как девчонка. Давился и давился слезами, пока глаза и голова не заболели тупой пронырливой болью, но так и не вышел из укрытия. Хотел увидеть Роджерса, но так и не вышел из своего укрытия, не мог, а потом, в одну из теплых летних ночей наткнулся на Стива у их песочницы. Сел позади — на маленькую, но чертовски крепкую детскую скамеечку, сунул руки в карманы. Долго молчал, не зная, что сказать и нужно ли вовсе.       Стив нарушил тишину первым.       — Прости, но я теперь тебе не соперник, — мягким, уставшим голосом проговорил Роджерс, обернулся через плечо, улыбаясь удивительно яркой, болезненно-грустной улыбкой. У Брока от этого голоса, от грустной улыбки подвисла система, слетели все драйвера и перегорела материнская плата. Брок встал на колени у большого черного колеса нового транспорта Стива и поцеловал — в дрожащий уголок губ, так бережно, как только смог. Задохнулся, глотнул чужое дыхание, скользнул языком по краю приоткрывшихся навстречу губ и вздрогнул, испугавшись самого себя.       Отпрянул. Сбежал. Сбежал так далеко, как только мог, а может и ещё дальше.       За два года «с хвостиком» Стив смог снова встать на ноги в реабилитационном центре и вернуться другим — легким, мягким, повзрослевшим.       За это время на смуглой коже добавилось шрамов, Брок только вернулся с войны, все же не сумевший сбежать от этого глупого чувства, поселившегося внутри.       Первый раз встретились в подворотне. Столкнулись, вздрогнули одновременно. Посмотрели в глаза и снова все вспыхнуло на ровном месте, как по черному колдовству. Разгорелось с новой силой.       Может быть, они всё-таки не ради ненависти родились? Может быть, у них и вправду на лодыжках были ярлыки: «для Стивена Гранта Роджерса», «для Брока Рамлоу», но плохие врачи поотрезали судьбоносные нитки вместе с пуповинами, и всё пошло наперекосяк? Может просто потребовалось так много времени чтобы эти ярлыки приросли назад?       Ради ненависти ли они родились?       Или же любви?