Добро, зло и Нагито

Тьма Скука и однообразие. Глупые бесполезные обязанности, которые давно не приносят ни былого возбуждения, ни того извращенного удовлетворения, что оправдывало какие-либо усилия. Я вижу кровавые разводы на кирпичном полу, что не оттираются на протяжении нескольких веков, и я, кажется, могу в деталях вспомнить, при каких обстоятельствах они перекрасились в алый. Мои руки в чем-то схожим со смолой, вязким и до одури неприятным. Из башни слышу гул, издаваемый толпами этих лживых грешников, чьи крики досаждают мне каждую ночь. Хотя, в аду, пожалуй, нет таких понятий как день и ночь. На протяжении жизни я наблюдаю вечное противостояние; ангелы и демоны, свет и тьма. Но я пришел к выводу, что не такие мы и разные. Мы совсем не противоположности. Хотя, мне ли это решать? Работа кончена — я погружаюсь в долгий и нудный сон, который, кажется, случается с лишь самыми усталыми от жизни людьми. Ох, в моих словах сразу два противоречия. Жизнь давно стала простым существованием, и я уже не замечаю как сменяются людские года. А человеком меня посчитает лишь слепой идиот. Настоящих сновидений я уже давно не видел, наверное, с того момента, когда переступил границу этого мира. Это было не страшно, я знал, что попаду в ад. Но вот в чьей роли — это стало для меня приятным сюрпризом. Поначалу. Сейчас же мои эмоции и чувства притупились, я, пожалуй что, могу сказать, что не чувствую ни радости, ни горечи, ни разочарования. Мне попросту скучно, и каждый день я провожу затем, чтобы найти занятие, которое меня развлечет. Я чувствую чье-то присутствие и оборачиваюсь. На меня смотрят два ярких глаза, и я уже слышу как будут цокать алые ноготки. — Как твое ничего, Изуру? — Голос приторный, слащавый, будто мои уши купаются в креме от бисквита. — Мой дорогой друг уже закончил работу-у? — Джунко тянет гласные; меня это раздражает. — Мы друзья? — Наша беседа из раза в раз идентична, и я знаю все, что она скажет, наперед. — Конечно, дорогой! — отдается эхом от стен башни, и я лишь морщусь. Но, надо признать, я ее уважаю. Суккуба, которая в несколько раз старше меня, и еще не потерявшая желаний и своей натуры. Ее энтузиазм, азарт пыток восхищали, и иногда даже пробуждали меня прежнего, не того человека, что жил на Земле, а меня — демона, который только познал всей соблазны. — Ты же знаешь, зачем я тут? — Она притворно дует губки и кладет свои руки мне на плечи. — Мы сегодня пойдем к нашим? Они, кажется, поймали новую порцию ангелочков. Что скажешь? — Нет. Мне неинтересно. — Бука. Будешь тухнуть в своей дыре? Ладно, позову сестрёнку, а ты, если захочешь, присоединяйся в любое время. — Она хлопнула меня по плечу, и сквозь одежду я почувствовал ее ногти, которые, кажется, были гораздо длиннее, чем обычно. Не завидую тем бедолагам. Хотя, мне, впрочем, нет дела. Джунко ушла, грациозно виляя бедрами, я лишь хмыкнул, а потом резко нахмурился, когда в голове ощутил резкие покалывания. Вызывают? За свою сомнительную карьеру я наблюдал лишь несколько случаев, когда так внезапно понадобилась моя помощь. Кажется, я нашел занятие на ближайшие несколько часов. Что ж, не разочаруйте меня.

***

Такой яркий свет, будто я увидел само солнце в метре от меня, ослеплял. Нет, не так. Этот свет был иным, он был белым, слепящим и холодным, намного холоднее чем демоническая аура. Я очутился в зале суда, паршивом, надо сказать, местечке, окутанным странной бледно серой дымкой, в которой я отчетливо увидел фигуру. А перед ней еще одну — поменьше, как сказал бы человеческий мужчина, миловидную и чрезвычайно красивую. Я подошёл ближе, чуть склонил голову и высунул клыки. Девчонка попятилась. — Я не люблю игры. Кто ты такой? — Мой рык был услышан, и я слышал, как некто усмехнулся, и тогда рассвирепел еще больше. — Я? Меня зовут Акамацу Каэдэ… — Глупая девка подумала, что я обращаюсь к ней. — Заткнись, отродье. — Я шагнул ближе, вот уже вступил на небольшой парапет, сделанный из чистого золота (как цинично). Она снова попятилась, как вдруг на ее плече возникла рука, а затем и сам ее обладатель вышел из дымки. Так вот откуда свет. — Не бойся, милая, Изуру не причинит тебя вреда. — Он улыбнулся лучезарно, но в то же время угрожающе. — Ведь правда? Ты был позван не просто так, и будет неловко, если душа леди вдруг уничтожиться кем-то вроде тебя. — Кто ты такой? — Я чувствую трансформацию тела, как сквозь покрытую запекшейся кровью кожу прорастают рога, и глаза заплывают алой пленкой. Я, кажется, зол. Как интересно. — Сегодня я твой противник, который будет бороться за душу Каэдэ. Грехи такая странная вещь, не находишь? Как будто торгуешься в магазине с кассиром, хотя здесь, надо сказать, все более впечатляюще. — Он не повел и глазом на мой облик монстра, а лишь придвинул ко мне кресло, и в этот момент я понял, что за странное ощущение преследовало меня в этой комнате. Я чувствовал его силу. Она витала в воздухе, заполняя все пространство вокруг, и её запах был мне отвратителен. — Девочка убийца, но убила ради благой цели. Чтобы спасти своих друзей. Ты чувствуешь, сколько надежды в этом предложении? У нее благая цель, а значит ей место в раю. Повисло молчание, девушка теребила свои волосы, и в глазах я четко видел страх. — Пускай. Мне нет дела. В аду итак не протолкнуться. Незнакомый ангел нагнул голову и разочарованно вздохнул. — Тебе не говорили, что ты чертовски скучен? — Про «чертовски» правильно подмечено. Я не буду с тобой спорить. — Я придерживался здравого смысла, но мое нутро очень хотело расколоть наглую физиономию на две части, и я все меньше и меньше начинал это контролировать. — А, я понял! — Девушка содрогнулась, когда за ее спиной раздался громкий звонкий смех, от которого, казалось, задрожали стены. Я впервые за свою демоническую жизнь испытал чувство растерянности. Он наконец успокоился и поднял голову. — Ты испугался. Но позволь сказать, то, что ты чувствуешь — иллюзия. Мне посоветовали сделать так свыше, чтобы ты не причинил мне вреда. Но ведь так скучно, когда кто-то заведомо сильней, так что все, теперь, когда иллюзия развеяна, я едва ли выживу от одного твоего удара. — А ты не боишься смерти? Кто дал тебе гарантии, что теперь я не убью тебя и не заберу девчонку себе? — Глаза Каэдэ медленно наполнились слезами. Мне всегда нравились искреннее людские эмоции, эмоции отчаяния и разочарования; как меркнут последние капли надежды. Пожалуй, несколько веков назад меня можно было назвать самым что ни на есть настоящим демоном, каким он предстает в библейских сказаниях, жестоким и сумасшедшим. Но сейчас мне не нужна ни душа, ни тело этой девчонки, красота уже не так красива и желаема. — Тебе самому не смешно? — Ангел взошел на пьедестал, и теперь (не побоюсь этого слова) величественно возвышался надо мной. Я испепеляющим взглядом смотрел в его глаза. Грязно-серые, и я совсем не спросил себя, почему не голубые. — Неужели кто-то до сих пор считает, что вечная жизнь это дар? Это проклятие, Изуру. Все мы здесь рабы, лишь обладающие разными полномочиями. Я рад бы навсегда исчезнуть из этого восхитительного, но надоедливого мира. — Откуда ты знаешь мое имя? — Его знают все. Вижу, что тебя съедает любопытство. Мое имя почти никому неизвестно, я всего лишь пешка в этой великой игре. Я польщен, что тебе интересно. Мое людское имя Нагито. Здесь меня величают Слугой.

***

Девушка отправлена в чистилище. Мы плывем в небольшой лодке, на моих коленях лежат ее голые лодыжки, а голова на руках Слуги. Странная персоналия, однако, этот ангел. Обман с подделыванием ауры был превосходен, и я, надо признаться, поверил. Сейчас аура была если не типична, то не сильно отличающаяся от тех, кого я уже встречал ранее. Ангелы народ необычный, кичатся о правильности, и ради своих же убеждений нарушают собственные законы — одним словом, абсурд, а не народ. Душа Каэдэ была почти что уничтожена от перехода сквозь врата, поэтому ее тело бездыханно лежало в лодке, а ангел что-то шептал себе под нос, приложа ладонь к холодному лбу Акамацу. — Зачем ты ее спасаешь? Это не твоя обязанность. — Знаю, но мне показалось, что ты хотел, чтобы я это сделал. — Что? — Наверное, на моем лице изобразилось неподдельное удивление. Этот ангел либо глуп, либо самоуверен. — Чушь. — Я всего лишь пытался пробудить в тебе чувство совести! — Он залился тем самым отвратительным смехом. — Знаешь, тебя бы приняли у нас. Мы все прощаем. — Я никогда не был ангелом. — О, так ты тоже из людей? Как интересно. — Я взглянул на него, но не увидел ни капли человечности, которую я видел в других обращенных. Что-то вроде безумия играло у него в глазах, так редко, что уловить обычному взору это не под силу, но я видел отчетливо. Сумасшедший ангел с серыми, падшими глазами, играющий в героя и отчаянно желающий смерти. Да, определенно интересно. Тело девушки покоилось в глубокой чаше, в которой находились еще несколько таких же людских созданий. Я и Слуга стояли рядом, смотря на то, как от девушки расплываются в разные стороны черные пятна, похожие на смолу. Я так и не постиг всех тонкостей этих греховных процессов, мне и не нужно это, в общем. — Смотри. — Неожиданно Слуга обернулся и распахнул огромные два крыла. Грязно серые, лишь с редкими-редкими еле просматриваемыми проблесками былых перьев. — Как тебе? — Падший? — О нет, нет. Это моя особенность. Рад, что тебя заинтересовало. — Он чуть ли не взлетел от наигранной радости. Или настоящей — я пока не могу разгадать его эмоции. — Твой истинный облик завораживает. Что чувствуют твои жертвы? Я бы хотел хоть раз в жизни испытать что-то подобное. — У тебя будет шанс, как у тех, о ком я недавно слышал, если будешь так легко доверяться врагу. — Забота от демона — редкое явление, — его лицо сменилось на ухмыляющееся. — Ты о тех бедняжках, что попали в ваш плен? Они были глупы и безнадежны. — Его тон сменился из повседневного на более грубый. Что за странный выбор категории почитаемых? — Я очень хотел с тобой встретиться, так что мне пришлось схитрить, чтобы именно моя кандидатура проводила этот суд. Такое бесполезное существо, как я, может, пожалуй, навредить лишь абсолютно лишенным надежды созданиям, так что я не жалею, что обрек их на смерть. — Вы отвратительный народ. — Может быть. — Кажется, теперь он опечален. Но не прошло и секунды, как глаза просияли, и взгляд устремился в мою сторону, будто желая прожечь насквозь. — А ты знаешь, что будет, если скинуть демона или ангела в чистилище? — Я повел бровью. — Где-то слышал, что они тотчас испаряются без шанса на перерождение. Нужно попробовать, не думаешь? — Пробуй. У меня нет желания умереть. Я не успел моргнуть, как услышал всплеск и ужасный шум, будто сто горнов в один миг запели вразнобой, а в воде, рядом с грешниками, я увидел плавающую одежду моего спутника и несколько серых перьев, оседающих на воде. Я чувствую досаду.

***

Прошел слушок, что те ангелы, попавшие в наш плен, зверски убиты. Когда-то был договор о сохранении жизни схваченных, но Джунко, как и, впрочем, всех других, это никак не касалось. После случая с девчонкой Каэдэ Джунко встретила меня в моей собственной башне и во всех подробностях рассказала, чем она занималась: как выцарапала на груди одной из ангелов свое имя, и заставила другого вспороть живот своему товарищу, и это лишь доля из этого, как сказали бы вы, ужаса. Странное чувство посетило мою грязную душу, но я постарался отогнать его прочь и навсегда забыть. Я слыл тем, после встречи с которым люди не выживают. Обращенные часто превосходили своих чистокровных товарищей, а я забрался на недостижимую вершину. Ангелы боялись приходить в зал суда, чтобы хоть как-то помочь заблудшей душе, которая вследствие этого полностью оказывалась в моей власти. По неявлению одной из сторон приговор человека был решен, и в моем случае, не в его пользу. И тогда-то я убивал. Не так кровожадно, как любила Джунко, а скорее обычно, из скуки. У меня не было потребности, но я продолжал думать, что это пробудит меня. А Каэдэ Акамацу была первой, кто выжила, но, быть может это потому, что Слуга был рядом? Грязный обманщик. Я не убил его лишь из уважения к смелости. Но он сделал это и без меня. Безумец. Но в его словах определенно был смысл.

***

Капли медленно спускаются по каменным глыбам, выступающим с гладкого потолка пещеры. Мои шаги тихие, но гробовое молчание, озарившее чистилище, заставляет их быть оглушающими. Мое присутствие было ощутимо, и я знал, что все здесь знают о моем прибытии. Но тут я не для них. Издали я вижу то место, где лежала Каэдэ — глубокая выемка, наполненная сероватой жидкостью, и при одном ее виде мне становится не по себе. Девушки, само собой, там уже не было, были другие, совершенно разные, но в моих глазах такие одинаковые души. Я встал вплотную к воде, и, кажется, если не человеком, то демоном, я ощутил то, что чувствуют смертники. Легкое волнение, в моем случае ничего более, даже экстаз. Исчезнуть навсегда — мне кажется, это хорошая перспектива для живущего сотни лет демона. Не знаю, чувствуют ли скуку те, кто появился на свет в нашем облике, но те, кто когда-то прожил человеческую жизнь — определенно. Я как никто другой это знаю. И не пожелаю такой участи никому. И я шагаю и чувствую, как пространство обволакивает мое тело. Необычайная лёгкость поселилась в моей груди, я наконец на пути к концу. Это так волнительно; знал бы я раньше как, то определенно попробовал. И вот нога опускается в воду, и вместо музыки, что играла при смерти Слуги, я слышу рёв, скрежетание, оглушительные вопли, и я чувствую как горит ступня. Она растворяется, белея, от нее идет черная жидкость, которая, быть может, убьет всех, кто находится рядом, но мне все равно. Это поистине адская боль, которая пронзает сначала конечность, а потом расползается по всему телу, колет и стягивает, заставляя давиться собственной слабостью. Я медленно теряю сознание. Кажется, вот и финал. Я уже вижу свет, который предвещает мой долгожданный конец.

***

...Тело поддается с трудом, я совсем не чувствую ног, а руки будто пробиты насквозь ржавыми толстыми гвоздями. Глаза повинуются чуть лучше, я пытаюсь осмотреться, но все словно застлано белой дымкой. Я нелепо щурюсь, пытаясь вглядеться в единственный силуэт, что находится в поле моего зрения. Он склонен надо мной в странной позе, будто собирается коснуться, и я его узнаю. Я вижу Его. Я вижу Слугу. — Изуру, ты очнулся! — Голос полон радости и восторженности. Он мне противен. Не могу разглядеть его лицо, но мне и не нужно — у меня хорошее воображение. — Как повезло, что я был рядом! Демоном нельзя купаться в чистилище, ты не знал? Я то с трудом выжил, а ты бы... В голове остается лишь два слова. Я жив. Плохо помню, что было дальше. Помню, что я наконец позволил звериному инстинкту вырваться. Когти-бритвы впиваются в плоть ангела и припечатывают его к противоположной каменной стене, накалывая словно на вилку. Слышу его глухой полустон, но мне мало. Я в ярости. Я весь пылаю, как никогда. Я впиваюсь клыками в плечо Слуги, и слышу как под ними одна за одной хрустят хрупкие кости. На этот раз он кричит, душераздирающий крик впивается в мою голову, и я трезвею. Наконец мои глаза приходят в норму, я смотрю перед собой и вижу серый отчаянный испуганный взгляд. Лишь на мгновенье, затем он становится обычным, каким и был у Слуги и раньше. Я смотрю на то, что натворил, и впервые чувствую жалость. Я чувствую боль. Я чувствую, что что-то сделал не так. Слуга заливисто смеется и одновременно кашляет кровью. Я вытаскиваю когти, и стараюсь закрыть все четыре дыры ладонью. — Оказывается, это потряса…ющее чувство, Изуру. Я поражен. Ты так… восхитителен. — Снова безумный взгляд, снова эти бредни. — Ты... Исполнил мое желание... — Заткнись. Я кладу его на пол и прикладываюсь лбом к его груди, начиная нашептывать себе под нос молитву. Слуга замолк, и мне не нужно было поднимать голову, чтобы почувствовать на себе удивленный взгляд. Я не знаю, что мной руководило. Быть может, спустя столько лет во мне проснулась совесть? Каждое слово ломящей болью отражалось на моем теле, я чувствовал, как выворачиваюсь наизнанку, но я так же чувствовал, как под моими пальцами медленно затягивались раны. Что я, черт возьми, творю? Я произношу последние строчки и замолкаю, валясь на землю от непреодолимой усталости. Наверняка, вид у меня был самый что ни на есть жалкий и отвратительный. Я прикрыл глаза, совершенно не боясь, что получу удар в спину. В нашем мире все так и работает — не убьешь ты, убьют тебя. Но сейчас я не чувствовал напряжение, я чувствовал какое-то подобие апатии, или же умиротворения? Рядом послышались шорохи, и я почувствовал, как что-то теплое легло рядом, чуть ли ни прижимаясь ко мне. — Что ты творишь? — Мой голос похож на протяжный хрип. — Пытаюсь уснуть. — Тон Слуги совершенно повседневный, будто не он чуть не умер несколько минут назад, и будто все то, что происходило, совершенно не выходит из ряда вон его обыденного расписания. — Вспоминаю свою человеческую жизнь. — Ясно. — А как тебя звали там? Что? Как меня звали? Я молчу. Я не могу вспомнить моего настоящего имени. Не знаю, в какой момент я посчитал, что имя не такая уж и важная деталь этой жизни. До его вопроса я и не вспоминал о его существовании. Сейчас я лишь помню кличку, которую я получил уже будучи здесь. И-з-у-р-у. Кажется, ее мне дала Джунко. Она показалась мне интересной, так что я не нашел причин не оставить ее. — Не знаю, как у демонов, но обычно, чтобы вспомнить что-то из своей жизни, ангелы стараются испытать положительные эмоции, которые способны заставить вспомнить о прошлом. Странная методика, но мне помогала. Попробуй и ты. — Почему ты еще здесь? — Я меняю тему, потому что в голове появились другие вопросы, которые показались мне более насущими. — Тебя ничему не научило то, что я сделал? Как отважно. — Важнее то, чему это научило тебя, — его голос из сонного становится чуть ли не нежным. — Я на светлой стороне, моя обязанность вселять надежду в души заблудших. И, кажется, у такого бесполезного существа, как я, получилось наполнить ей твою. — Не неси чушь. — Если это чушь, то почему я еще жив? — Потому что ты смешон и слаб, а убивать слабых, как давить муравьев — быстро надоедает. — Я делаю последние попытки оправдать себя, но мое внутреннее Я уже смирилось с тем, что в моей душе поселились такие опостылые и мерзкие мне чувства, как сочувствие. Жалость для демона, словно доброта для человека — прямой путь к гибели и несчастью. И за время пребывания здесь я не мог позволить себе такой роскоши. Но Слуга, кажется, понял все гораздо раньше меня, и лишь издал многозначительный смешок, и, поерзав, устроил свою наглую физиономию на моей груди. У меня не было сил, чтобы возразить.

***

Я и Слуга стояли на краю глубокого светлого оврага, на дне которого плескалась полноводная голубая река. Он привел меня сюда, чтобы я смог снова прочувствовать красоту человеческого мира, и, быть может, вновь обрести забытые воспоминания. Пение птиц действительно было своеобразным успокоительным. Пробираясь в мой разум, оно будто вымывало всю гниль, что копилась во мне как на протяжении моей людской жизни, так и в моем нынешнем облике. Или присутствие Слуги так на меня влияло. Стыдно признавать, но он стал ближе ко мне, чем кто-либо другой всего за каких-то пару людских недель. Быть может потому, что он сам не такой как другие — не зря его крылья окрашены в пепельно серый. И такое странное чувство охватывало меня каждый раз, когда я смотрел в его глаза. Они подчистую выдавали его каждый раз, когда он пытался что-то скрыть за какой-то непонятной мне маской. Он был безумцем, в этом нет сомнения; каждый раз, когда мы виделись, он твердил мне о надежде и отчаянии, о добре и зле, о счастье и о горе. Он был одержим этой вечной борьбой, и по этой же причине он стал одержим мной. Ведь я, как никто другой, сейчас являюсь одним большим противоречием. Он сам подтолкнул меня к этому, заставил обрести ментальную свободу, позволявшую по-настоящему, по-человечески чувствовать. Но я не хотел. — Вы совершаете гораздо больше грехов. — говорю куда-то в пустоту, и мои слова медленно летят над обрывом, растворяясь где-то вдали. — С чего ты взял? — Запретный плод всегда слаще и желанней. — Что ж, все может быть. — Он пожимает плечами и улыбается лишь самыми краями губ, а затем отбегает в сторону и, оглянувшись, лукаво щурит глаза. Я склоняю голову, задавая немой вопрос, а он лишь расплывается в хитром оскале. Шум воды заглушает мои мысли, я словно снова там, над той заветной чашей, что была готова забрать мою жизнь, а я был готов всецело ей отдаться. Непередаваемо. И все-таки я понял, я не демон, я в первую очередь человек, потому что, оказавшись на своей родной земле, я чувствую, что наконец могу дышать полной грудью. Я чувствую легкое опустошение и… Радость? Да, пожалуй, именно так это и называется. Наконец Слуга прекращает сверлить меня взглядом, вместо этого он подскакивает ко мне, крепко обхватив мою руку, и, потащив меня за собой, падает в пропасть. Его руки теплые, он все так же излучает легкий белый свет и ауру холода, что так контрастирует с его руками. Он не сводит с меня взгляд, будто ожидая моей реакции, и улыбается так, что я, признаюсь, удивляюсь, как у него не свело скул. У самой земли я раскрываю крылья, схватив его руку как можно крепче, и понимаю, что делаю это, не думая. Это произошло будто где-то на уровне подсознания, но я, впрочем, уже устал удивляться самому себе, так что осознание привязанности к этому созданию я принял спокойно. Я смотрю на лицо, что сейчас находится передо мной, оно выглядит счастливым и будто сияет на солнечном свете; но разве у высших существ есть право на счастье? Серые крылья Слуги колыхаются в такт моим, я продолжаю нелепо держать его локоть, а он продолжает смотреть на меня с когда-то, да и сейчас ненавистной заботой. Он кивает в сторону воды и через секунду раздается всплеск; брызги разлетаются во все стороны, и я уже готов услышать рев горнов. Но их не следует, как не следует ровно ничего. Я камнем падаю в реку, и сталкиваюсь с ним, всплывающим из-под кромки воды. Я смотрю на Слугу несколько мгновений, мокрый и разозленный. Он, кажется, понимает и не находит ничего лучше, чем брызнуть водой мне в лицо. Я улыбнулся. *** — Хаджиме. — Что? — Меня зовут Хаджиме. Он склоняет голову мне на плечо и прикрывает глаза, блаженно улыбаясь. И я готов поклясться, что слышу, как громко стучит мое сердце, но вот беда — у меня его нет. Как нет ни у кого из нас. Так бывает, что обращенные чувствуют что-то от себя прошлых. — Приятно познакомиться, Хаджиме. — Он протягивает руку вперед, и она очень скоро с глухим стуком падает мне на колено, и я слышу мерное сопение. Сегодня был действительно утомительный день. — И мне, Нагито. Я чувствую, как он вздрагивает, и, даже не смотря на него, я знаю, что сейчас он расплывается в довольной кошачьей улыбке. Я смотрю на свои ноги, и чувствую, как тоже начинаю медленно засыпать. Веки тяжелеют, и по всему телу разливается приятное чувство слабости. Я еще раз смотрю на белую макушку Нагито и окончательно проваливаюсь, рукой обхватив, как оказалось, хрупкое тело ангела. И мне, кажется, снится сон.