Пари.

— Ошибся ты, точно говорю! Голос Чэнмэя звучит хоть и красиво, но слишком уж вызывающе, с непоколебимой уверенностью в своей правоте и глумливой насмешкой. Этот голодранец даже после нескольких месяцев обучения при ордене Ланьлин Цзинь не смог осознать, что такое правила хорошего тона и субординация. Чего ж теперь удивляться, что после его побега и нескольких лет полной вседозволенности он не открыл в себе новые стремления к лучшему. — Я не понимаю о чём ты, Сюэ Ян. Мэн Яо делает меленький глоточек из чашки с чаем и, не поднимая густых ресниц, изучает собеседника внимательным взглядом. После смерти старейшины Илин и кончины Не Минцзюэ жизнь в Башне Кои текла спокойно и размеренно. Всё было именно так, как того хотел верховный заклинатель, и никто не смел ему перечить. Никто, кроме старого друга по преступлениям, так досадливо оказавшегося живым после показательного изгнания из клана и попытки казни за преступления против заклинателей клана Чан. Цзинь Гуанъяо думал, что уже никогда не встретится с этим молодым человеком, и тем досаднее было его внезапное появление в личных покоях Главы Ланьлин. — Да всё ты понимаешь, дурачком не прикидывайся. Я тебе не наивный Цзэу Цзюнь с вечной миной пацифиста на морде лица. Я тебя хорошо знаю. Поэтому кому другому расскажи, что этот здоровый бык Минцзюэ сам так удачно кони двинул в невероятно подходящий для тебя момент… — откидываясь на мягкие подушки и бесцеремонно выкладывая ноги на резной столик, Сюэ Ян нагло скалится, показывая острые клыки. Вообще-то Чэнмэй пришёл к старому сообщнику для того чтоб порыться в богатой на запретные техники библиотеке ордена. Но раз уж туда так просто не проникнуть даже ему, почему бы не повидаться со старым партнёром по несчастьям и не узнать последние новости из света? Живя с Сяо Синчэнем и А-Цин в городе И вот уже второй год, Сюэ Ян предчувствовал, что может настать момент, когда ему понадобится какое-нибудь зелье забвения или дурмана, оставляющее принявшего его в здравом рассудке. Шестое чувство, которому босяк, выросший на улице, привык доверять, говорило, что рано или поздно его личность будет раскрыта и тогда нужно будет приложить усилия, чтоб не лишиться того, что стало дорогим. Зелье забвения было одним из вариантов плана на случай непредвиденного развития ситуации, но почему бы, имея под рукой библиотеку, столь богатую на всякие артефакты и свитки, не поискать ещё каких-то решений? Именно за этим пожаловал Сюэ Ян, и после не самого приятного обмена холодными любезностями с новым Верховным заклинателем ему всё же было дозволено порыться в вожделенном архиве. Правда того, что нужно, он там так и не обнаружил, зато запасся разными редкими ингредиентами для заклинаний и талисманами. А теперь, перед уходом, решил, что можно и чаю не спеша выпить, коль вылазка была столь удачной. Мэн Яо, правда, его позитивного настроя не разделял и всем своим видом показывал, что хотел бы избавиться от визитёра чем быстрее, тем лучше. — Допустим, ты прав… — уклончиво говорит хозяин дома и поднимает медово-карие глаза на собеседника. — И я действительно помог старшему брату отправиться к предкам, что с того? Причём тут твоё замечание об ошибке? — тонкие пальцы Гуанъяо элегантно прокручивают изящную пиалу с остатками дорогого чая. — По поводу самого поступка я не сомневался, этот мудак был и у меня первым в списке после Сун Ланя за все его старания к моему приговору. Да и тебя он ни во что не ставил. Гора мышц, а поди ж ты какой прозорливый, сразу твою натуру разглядел… Но ты же грохнул его не из-за этого, а из-за того, что ревновал к нему своего ненаглядного гэгэ… — Довольно! — расписная пиала со стуком опускается на столешницу, и на мгновение глаза Гуанъяо вспыхивают адским пламенем, тем самым, что снедает его днём и ночью, которое он привык прятать и подавлять всеми силами своей воли. Пальцы слегка дрожат, и, пытаясь вернуть себе самообладание, Мэн Яо делает пару глубоких вдохов и медленных выдохов. Черты его лица разглаживаются, и привычная благостная маска снова скрывает реальные чувства. — Я смотрю, тебя ещё сильнее по нему кроет, чем прежде, дорогой друг, — слащаво тянет Чэнмэй, подаваясь вперёд и с каким-то садистским удовольствием разглядывая лицо собеседника. — Неужто ты до сих пор не понял очевидной вещи? И это при всей твоей хвалёной хитрости и прозорливости… — Сюэ Ян фыркает с презрением и одним глотком опустошает свою чашку, а затем, подбросив её в руке, ловко перехватывает другой. — Отрицание очевидного никогда не помогало решить проблему. Если смерть Чифэн Цзюня не помогла тебе добиться взаимности твоего ненаглядного гэгэ, то это только потому что не Минцзюэ был его возлюбленным, а кто-то другой. Кто-то другой занимает все его мысли и чувства, и этот кто-то вполне себе жив и здоров, учитывая цветущий вид Цзэу Цзюня. Как я уже и говорил тебе в начале — ты ошибся. Ошибся с соперником и не хочешь этого признавать. Хотя, чего греха таить, убить этого выскочку всё равно надо было… — перекатывая по ладони хрупкий сосуд, Чэнмэй довольно ухмыляется. — Ошибся я или нет, не твоего ума дело. Я сам разберусь в своих личных проблемах. Поэтому прошу тебя больше не поднимать эту тему, — вежливая холодность обдаёт инеем Сюэ Яна, но такими трюками его не проймёшь. В своей жизни он редко слышал приятные речи, обращённые к своей персоне, поэтому такие намёки просто пропускает мимо ушей. И, в свойственной ему манере, вычленив главное из всего вышесказанного, азартно бросает в ответ: — Значит, не веришь? Ха! Предлагаю тебе пари. Я найду зазнобу твоего гэгэ, и когда мне это удастся, ты будешь должен мне одну услугу. Любую, какую бы я ни попросил. Если же мне это не удастся, то ты сможешь попросить всё что угодно у меня. По рукам? — Чэнмэй протягивает ладонь, на которой у него не хватает мизинца, и с вызовом смотрит на друга. Мэн Яо колеблется всего секунду. Он уверен в своих расчётах, уверен в себе, уверен в том, что Лань Хуань чист и непорочен, и поэтому, позволяя себе живую и жестокую ухмылку, порывисто сжимает протянутую руку. Иметь в должниках такого как Сюэ Ян весьма полезное приобретение, и он не сомневается в своей победе.

***

Неделю спустя.

Приём в честь совета кланов.

— Благодарю тебя за столь великолепный ужин, младший брат, — Лань Сичэнь склоняется в элегантном поклоне, его густые длинные волосы словно стекают с широких плеч на рукава, подчёркивая статную фигуру. Спокойный и мягкий блеск карих глаз завораживает Мэн Яо, ему кажется, что с такой безграничной добротой и пониманием смотрят только небожители и Боги, но никак не живые люди. Весь приём Верховный заклинатель старался не уделять своему названому брату больше внимания, чем того требовал этикет, но сердце предательски стучало каждый раз, когда безмятежная улыбка на красивых губах обращалась к нему в знак поддержки или одобрения в разговоре. С каждым годом было всё сложнее сдерживать свои чувства и эмоции, играть хорошего мужа и брата. Гуанъяо всей порочностью своей души желал Цзэу Цзюня, он хотел целовать его губы, ласкать его кожу, отдаваться ему без остатка и владеть им безраздельно. Но, несмотря на то, что Лань Хуань был внимателен и добр, между ними, словно стеклянная стена, стояла возвышенность и непорочность старшего Нефрита. Его словно окутывало лунное сияние добродетели и чистоты, к нему было страшно прикоснуться. Или так только казалось отягощённому преступлениями сознанию Цзинь Гуанъяо. Иногда ему снилось в кошмарных снах, что, признавшись в своих чувствах, он получает в ответ поражённый и презрительный взгляд любимых глаз, и один из опаснейших заклинателей своего времени просыпался с криком посреди ночи. — Ты слишком добр к этому брату, Цзэу Цзюнь. Приём вполне скромный, но я рад, что тебе он пришёлся по вкусу, — Цзинь Гуанъяо, склоняется в ответном поклоне, и его носа касается легчайший аромат кедра, жасмина и лотоса. Кажется, что ещё чуть-чуть и можно было бы прижаться к рукам напротив в священном поцелуе. — Не стоит приуменьшать свои заслуги, младший брат. Угощение и напитки были великолепны, слуги расторопны, а развлечения уместными и приятными. Ты великолепный хозяин дома. Я ещё раз благодарю тебя и откланяюсь. Переговоры были долгими, а еда слишком вкусной, я не привык к таким насыщенным событиями вечерам, поэтому удалюсь, — протянув тонкие, словно выточенные из слоновой кости пальцы, Лань Сичень в дружелюбном жесте слегка сжал плечо Мэн Яо, а затем грациозно удалился в сторону отведённых ему покоев. Глава ордена Гусу Лань уже пару минут как исчез за дверью, а Цзинь Гуанъяо всё ещё смаковал тепло его руки, ощущение прикосновения и фантомный огонь, что пронзил плечо. Все сокровища мира не сулили для Мэн Яо такого блаженства, как возможность провести ночь в объятиях названого брата. — Господин, вам передали… — из грёз выдёргивает голос слуги, подобострастно склонившегося перед хозяином. В руке небольшая свёрнутая записка, и имя на ней выведено слишком знакомым почерком. «В твоих покоях» — гласит короткое послание, и смяв с досадой хрупкий пергамент, верховный заклинатель объявляет о своём желании удалиться. Нельзя сказать, что он был удивлён появлением Сюэ Яна, но именно сегодня, когда его возлюбленный спал в непосредственной близости от его спальни, Цзинь Гуанъяо не хотелось возвращаться к их прошлому разговору, и спору, требующему от него немалой выдержки. — Ты быстро. Я думал, тебе нужно расцеловаться там с каждым из этих старпёров в зале перед уходом, — шутки Чэнмэя никогда не отличались оригинальностью, но это меньшее из того что бесит в нём окружающих. — Быстрее разберусь с тобой — быстрее смогу отдохнуть. К тому же, я и так собирался уходить. Они меня утомили. — Ещё бы, доведись мне 24 часа в сутки изображать пай-мальчика, я бы уже себе глотку перерезал. — А разве ты не этим занимаешься рядом со своим ненаглядным даочжаном? — бьёт в ответ Мэн Яо и с наслаждением видит, что удар достиг цели. Чэнмэй скалится как молодой волк и разве что не рычит, но желание острить улетучивается в секунду. Правда ему на смену приходит уже знакомый блеск глаз, ни разу не суливший ничего хорошего тому, кто его видел. — Значит, и ты провёл своё расследование. Похвально. Хотя и бессмысленно, моя привязанность не была темой спора. — А ты, значит, пришёл обсудить этот бессмысленный спор? — выгибая тонкую бровь и снимая ушамао, хмыкает хозяин дома. — Конечно… — с наслаждением тянет Сюэ Ян, подходя крадущейся походкой ближе. — Я ведь выполнил что обещал, и пришёл предъявить доказательства. Руки с головным убором замерли над поверхностью дорогого стола, лицо Гуанъяо словно окаменело, а в груди разлился неожиданный холод. — Что? — едва слышно переспрашивает Мэн Яо, медленно поворачиваясь к собеседнику и сканируя пристальным взглядом. — Что слышал. Я нашёл возлюбленного твоего гэгэ. Забавная вышла история, я потом, если захочешь, расскажу тебе, но вообще-то я сегодня специально пришёл чтоб показать тебе то, что узнал. Раз уж на слово ты мне веришь с трудом, — разведя шутливо руки, Сюэ Ян смотрел, как бледнеет с каждым словом лицо Гуанъяо, и как его руки начинают мелко вздрагивать. Садист по натуре, Чэнмэй предвкушал эту сцену ещё когда добирался до Башни Кои и сейчас пил каждую эмоцию, трещиной пролегающую по маске сдержанности его друга. Хотя всё самое любопытное было заготовлено впереди, Сюэ Ян едва сдерживал нетерпеливые смешки и желание выложить всё сразу. — Каким образом ты собрался мне это доказать? — севшим голосом интересуется Мэн Яо, понимая, что довольная физиономия напротив ждала именно этого вопроса. — Если достопочтимый Верховный Заклинатель соизволит оттащить свой позолоченный зад к беседке на алее пионов, той, самой дальней у пруда, в полночь, то сможет лицезреть все доказательства самолично. В ночном полумраке комнаты, где слуги зажгли всего пару светильников перед приходом хозяина, сгущаются предгрозовые сумерки. Кажется, что в воздухе витает запах озона и вот-вот послышится треск электрических разрядов. Цзинь Гуанъяо всю свою жизнь сдерживался и играл роль хорошего мальчика. Но сейчас, рядом с Сюэ Яном, он мог позволить себе совсем небольшую передышку. Ян был не тем, ради кого стоило сильно напрягаться и лезть из кожи вон. Поэтому, метнув в собеседника ядовитый взгляд и бросив головной убор на пол как мусор, заклинатель прошипел: — Пошли, раз ты так уверен. По сути, выбора у него не было. Спор был заключён, и он сам спровоцировал дерзкого и абсолютно неуправляемого Чэнмэя на эту авантюру. Но сделал он это только потому что был уверен — Лань Сичэнь безупречен. Даже когда он спланировал и привёл в исполнение план по устранению Не Минцзюэ, он сделал это лишь на основе их слишком близкой дружбы, слишком тёплых отношений и заботы. Мэн Яо желал быть единственным, на кого с такой теплотой и нежностью смотрят прекрасные глаза Цзэу Цзюня. Ему было недостаточно делить его с ещё одним сводным братом. К тому же Чифэн Цзюнь видел его насквозь, не доверял ему и мог настроить Лань Сичэня против. Он нёс в себе слишком много опасности, его нельзя было оставлять живым. А сейчас Сюэ Ян утверждает, что может предоставить доказательства того, что старший Нефрит питает к кому-то слабость? Любит кого-то? Предпочитает остальным? Немыслимо! Невозможно! Недопустимо! Цзинь Гуанъяо хорошо усвоил за свою жизнь, что ничего не даётся без труда и страданий, и он был уверен, что достаточно отстрадал, чтоб наконец-то получить то, что возжелал с первого взгляда. С первого звука голоса и первого прикосновения — Лань Хуаня. Только в своих мыслях и только изредка верховный заклинатель позволял себе называть сводного брата столь интимно и столь лично. И от этого в груди сворачивалась сладкая тоска. Сичэнь такой внимательный, такой вежливый, такой недосягаемо светлый всегда был одинаково приятным со всеми, кто его окружал, и только его названный брат мог позволить себе что-то большее, что-то личное. Увидеть его усталость, поддержать, когда тот поднимается по лестнице, услышать искренний смех и прибыть в гости без предупреждения. И никогда, никто не мог сказать, что сердце Цзэу Цзюня не свободно. Ни малейшего намёка, ни подозрения не возникало у окружения относительно того что все помыслы Главы Гусу Лань заняты исключительно заботами ордена и своей семьи. Всем заклинательницам и заклинателям из самых прославленных орденов он всегда скромно отказывал, никогда не отдавая предпочтения кому-то из них. Словно самый чистый пион среди всего сада Ланьлин Цзинь, этот человек в белоснежных одеждах вызывал почтение и благоговейное восхищение, не позволяя даже приблизиться к себе. — Остановимся здесь. Тут и обзор хороший, и нас не заметят. Из раздумий Мэн Яо вырывает голос его соучастника по ночной вылазке, и, оглянувшись вокруг, он замечает, что находится в собственном внутреннем саду, отведённом лишь для членов семьи и высокопоставленных гостей. Время позднее, и приём давно завершился, в некоторых окнах ещё виднеется слабый свет, но по большей части все павильоны погружены в тишину и темноту. Даже слуги уже успели погасить фонари и лечь спать. Звездное небо над головой — единственный источник света, но ночь ясная, и полная луна серебрит всё вокруг, высвечивая даже мельчайшие детали без помощи искусственного света. Сюэ Ян, как опытный шпион и убийца, выбрал идеальное место для наблюдения — ниша искусственной арки, созданной для вьющегося плюща. С боков её окружали самшитовые деревья и большие заросли жасмина, а сзади уже начинался балкон одного из залов. Сейчас пустовавшего, как знал хозяин дома. Их присутствие было скрыто тенью и растениями, а они, в свою очередь, прекрасно видели беседку и дорожку что вела к ней. — Спорю на что угодно, твой Цзэу Цзюнь придёт первым. Уж сильно ему не терпелось, когда он назначал это свидание, — шёпот Сюэ Яна разъедает всё внутри словно кислота, он говорит вещи, от которых у Мэн Яо сердце начинает едва биться. Свидание Лань Сичэня? Свидание? Свидание, которое он САМ назначил кому-то? Вериться с трудом, но и возразить что-то другу Гуанъяо не способен. — О! Ты смотри, я выиграл, — снова шипит Чэнмэй и ловко вспрыгивает на перила, устраиваясь повыше, чтоб было видно происходящее под более удачным углом. Балкон павильона крепкий, широкий, тонкая фигура убийцы сливается с колонной, поддерживающей навес, и в своей тёмной одежде он становится похожим на одно из скульптурных изваяний, украшающих крышу. Мэн Яо тоже перед выходом сменил свою расшитую золотом одежду на скромное чёрное ханьфу, и, накинув на голову тёмный шарф, постарался слиться с тенью. Глянув на гравиевую дорожку, идущую к беседке он едва сдержал стон. Фигуру, идущую по ней неспешным шагом, он мог узнать где угодно. Даже без парадных одежд в простой светлой накидке, без каких-либо украшений и знаков отличий. Лань Сичень шёл грациозно, не спеша, с таким же достоинством, с каким входил в парадные залы или на совещания. Концы его ленты развевались при ходьбе и лёгкими бабочками вспархивали от порывов весеннего ветра. Глава Гусу Лань вошёл в беседку и, устроившись на изящной скамейке, стал смотреть на луну. Казалось, заклинатель погружён в себя и не замечает ничего вокруг, и в какой-то момент Мэн Яо даже с облегчением подумал, что Цзэу Цзюню не спалось и он просто вышел подышать воздухом, а Сюэ Ян решил подшутить над ним и притащил сюда специально. Но вот снова раздаётся звук шагов, в этот раз гораздо более резких, громких и быстрых. По дорожке едва не бегом проносится ещё одна фигура. Человек закутан в плотный плащ, и догадаться, кто это, практически невозможно. Но для Цзинь Гуанъяо и этого уже слишком много. Лань Сичень и правда пришёл тайно встретиться с кем-то. С кем-то, с кем он желает быть наедине, и это не его сводный брат. Фигура, ворвавшаяся в беседку, явно мужская, гость порывисто пересекает порог постройки и, минуя встречающего его Лань Сичэня, отходит к противоположной стене. — Ты из ума выжил? Звать меня посреди ночи в сад в чужом доме?! Хочешь, чтоб нас кто-то увидел?! Какого чёрта, Лань Хуань?! Внутри Мэн Яо всё словно обращается в камень. Он знает этот голос достаточно хорошо, чтоб не ошибиться, чтоб заставить себя поверить и чтоб подавить первый порыв выйти и хлестнуть по лицу того, кто позволяет себе говорить с Лань Сичэнем подобным образом. Но сердце отказывается принять очевидный факт. Оно слепо отрицает то, что видят глаза, поэтому на выдохе Гуанъяо шепчет побелевшими губами: — Не может быть… — А вот и может, дорогой друг, — с удовольствием шепчет Сюэ Ян, склоняясь к самому уху товарища. Тем временем в беседке Лань Сичень пытается успокоить своего гостя, тянет свои изящные руки к закутанной в плащ фигуре и хочет коснуться, но раньше, чем он успевает это сделать, слышится шлепок и рассерженное шипение: — Что это ты удумал? Не трогай меня! — мужчина в плаще делает шаг назад, и пытается обойти своего визави, но Лань Хуань, сделав обманный выпад, хватается за край плаща и, легко дёрнув, стягивает его вниз. Серебристый лунный свет безжалостно высвечивает резкие черты главы Юньмен Цзян со сведёнными к переносице бровями. Глаза его мечут молнии, а губы кривятся в недовольной гримасе. Осознав, что маскировка разрушена, Цзян Чэн сдёргивает оставшуюся часть ткани с плеч и разворачивается к собеседнику лицом. — Что ты творишь? — Я соскучился, Ваньинь, я не видел тебя пять дней, разве ты не скучал? — Цзэу Цзюнь плавно подкрадывается к Цзян Чэну и не спеша, подняв руки, скользит ладонями по предплечьям и кистям. Глаза старшего Нефрита смотрят на Ваньиня с такой любовью и таким обожанием, что Мэн Яо кажется, будто земля крошится под его ногами. Он не в силах поверить в то, что видит. В то, что слышит. — Скучал, — наконец, бурчит Саньду Шэншоу и примирительно вздыхает, отводя взгляд и позволяя Сичэню склониться ниже и, уже полноценно обняв за плечи, зарыться носом в волосы у виска. — Ваньинь, любимый, ну посмотри на меня, я так ждал этой встречи… От услышанного Цзинь Гуанъяо пошатывается как от удара. Сердце разваливается на куски, осыпаясь кровавыми осколками куда-то в чёрную дыру, бывшую когда-то душой. — Лань Хуань, ты ведёшь себя порой хуже ребёнка, такое впечатление, что весь твой запас благоразумия уходит на общение со стариками из клана и скучные документы. Оглянись, мы не в Пристани Лотоса и даже не в Гусу, тут в любой момент может оказаться кто-то из гостей. И что ты тогда будешь делать? — возмущение Цзян Чэна брызжет, как бенгальский огонь, а голос то и дело срывается на крик. — Ну, если ты будешь так шуметь, то точно кто-то услышит и придёт. Но я по этому поводу не переживаю. Я не стыжусь своих чувств к тебе и готов объявить об этом официально, — Лань Сичэнь, отвлекая партнёра разговором, уверенно забирается под ворот рубашки и, заканчивая монолог, склоняется ещё ниже, целуя Цзян Чэна в шею, затем в открывшуюся ключицу, и, наконец, поднимая голову — в губы. Поцелуй Цзэу Цзюня совсем не такой, каким его представлял себе Цзинь Гуанъяо, когда, выпив вина, предавался самым смелым своим фантазиям. Старший Нефрит не миндальничает со своим партнёром, не растягивает прелюдию, он впивается в губы Цзян Чэна как голодный зверь. Жарко и непристойно стонет, едва партнёр оказывается в его власти, и позволяет сильным рукам вжать себя в тело напротив. Грозный Саньду Шэншоу, словно попавший в руки хищника горностай, извивается и рычит. В редкие минуты передышки, когда от его рта отрываются, позволяя вдохнуть кислород, он шипит проклятия и пытается унять Лань Хуаня. Смотреть на это нет никаких сил. Кажется, что сама твердь под ногами Мэн Яо пылает от гнева, ревности и боли. Чтоб хоть немного остудить поглотивший его дурман, верховный заклинатель впивается пальцами в деревянный столбик портика, сдирая ногти и приглушённо скуля от боли. Сюэ Ян, подозрительно притихший у него за спиной, не пытается вмешаться. Ему впервые доводится видеть товарища по преступлениям в таком состоянии, и он небезосновательно полагает, что оно может быть опасным как для него, так и для парочки в беседке. — О, предки! Да дай же мне вздохнуть… — Цзян Чэн всё же вырывается из объятий любовника и, приложив ладонь к груди, где уже наполовину расстёгнута нижняя рубаха, пытается восстановить дыхание. — Я не стыжусь наших отношений! Я думаю о Цзинь Лине и о том, как это скажется на его положении. Ну неужели тебе непонятно? Его жизнь и так не сахар, что бы он там ни говорил, и мне ещё не хватало пошатнуть его репутацию как будущего главы ордена объявлением о том, что я обрезанный рукав! И более того — влюблён в другого главу клана! — отдышавшись, Ваньинь зло щурится серыми глазами, на дне которых сверкают отблесками фиолетовые искры. Волосы у главы Юнмен Цзян растрепались, заколка съехала на бок, а беспорядочно расстёгнутая одежда делала его образ скорее комичным, чем устрашающим. Но Цзэу Цзюнь перестал замечать что-либо после последней реплики своего любовника, и, сделав порывистый шаг в направлении Цзян Чэна, перехватил одной рукой запястье мужчины, а второй огладил скулу и щёку, опускаясь к губам. Глаза Лань Сичэня горели неистовым пламенем, наконец-то являя те бездны страстей, что он удачно прятал за всегда благостной улыбкой. — Ваньинь, скажи ещё раз, молю… скажи, что любишь… — голос старшего Нефрита был хриплым и ломающимся, словно он после тяжёлой болезни пытался впервые произнести пару фраз, а ладонь, освободившая запястье Цзян Чэна вслед за первой, стала ласкать шею и лицо партнёра. Какая мольба и какая влюблённость сквозили в каждом слове, в каждом жесте! Мэн Яо умер бы за такой взгляд и убил бы сотни за такую просьбу. Он бы днём и ночью говорил Лань Сичэню как тот ему дорог, как он любит его, как желает. Он бы никогда не посмел отвернуться от этого прекрасного лица, оттолкнуть эти руки, отвергнуть эти губы. Он бы жил только ради этого, а этот паршивый пёс смеет заставлять его умолять?! Смеет повышать голос на Цзэу Цзюня?! Смеет отказывать ему в близости и не позволяет касаться?! О, с каким бы сейчас удовольствием Мэн Яо разорвал на части этого никчёмного идиота своими струнами или даже голыми руками, если бы смог. Он бы вырвал ему глаза, отрубил бы руки и ноги и смотрел, как тот корчиться, истекая кровью. И даже это бы не утолило его ненависть и ревность, полыхавшую в груди, словно пожар. — Люблю… — наконец, едва слышно шепчет покрасневший Цзян Чэн в ответ на просьбу Лань Хуаня, и, зарываясь руками в роскошные смоляные пряди волос, сам тянется за поцелуем к разомлевшему от счастья любовнику. — Конечно я тебя люблю, дурень. Иначе бы не рисковал так своей репутацией и репутацией своего единственного племянника, чтоб проводить с тобой время, — отстранившись и глядя в сторону от смущения, бубнит себе под нос грозный Саньду Шэншоу, снова розовея. — Я знаю это, любовь моя, но иногда мне так нужно услышать это ещё раз, услышать от тебя, чтоб сохранить в своей памяти перед долгой разлукой. Нам так редко выпадает возможность побыть вдвоём… — голос Лань Сичэня тих и печален, он с тоской проводит рукой по волосам Цзян Чэна, и, едва улыбнувшись, отступает от возлюбленного. — Но ты прав, мы должны быть осторожней. Поэтому я предлагаю переместиться ко мне в покои, они ближе всего, и продолжить там, если ты не против… Ваньинь вздыхает, дёргает нервно плечом, и, подойдя к собеседнику, уверенно хватает за руку, подносит кисть к губам и целует, глядя прямо в карие глаза напротив. — Я обещаю тебе, что, когда Цзин Лин займёт прочное положение в обществе и моя помощь ему будет не нужна, мы объявим о наших отношениях. Я даю тебе слово, Лань Хуань. Если ты согласен ждать, согласен терпеть и не найдёшь себе более…подходящей кандидатуры, то я обещаю тебе это. Цзян Чэн сжимает тонкие пальцы любовника в своих и пытливо всматривается в реакцию на точёном лице Лань Сичэня. Но тот лишь молча, высвобождает руку из плена, и, легко потянувшись к волосам, снимает белоснежную ленту с плывущими облаками. Мэн Яо кажется, что он умер. Ему кажется, что сердце в груди перестало биться, когда он понял, что собирается сделать Цзэу Цзюнь. — Возьми, Ваньинь, она твоя. Только твоя, до самой моей смерти, — глядя пылающим взором, глава ордена Гусу Лань протягивает ленту Цзян Чэну, официально предлагая ему себя и всё что он имеет, отдавая своё сердце, душу, тело и жизнь. Ваньинь ошарашено хлопает глазами, но колеблется всего секунду. Его загорелая ладонь бережно принимает бесценный дар, и, прижав к сердцу, он хрипло шепчет: — Я буду беречь её, как и тебя до конца своих дней. В ушах Цзинь Гуанъяо стоит мерный звон, всё окружающее его пространство расплывается и колеблется, в голове раз за разом среди шума крови и колокольного звона слышится клятва Цзэу Цзюня, а потом всё поглощает милосердная тьма.

***

Открыв глаза уже в своих покоях, первым он замечает Сюэ Яна, который наливает чай в небольшую чашку и, хмурясь, старается не пролить. Сразу видно, что домашние дела не его конёк. — Что произошло? Сипло интересуется Мэн Яо и пытается сесть на кровати. Чэнмэй ему не помогает, просто оборачивается и, криво усмехнувшись, скупо бросает: — Ты отключился, я притащил тебя сюда. — А что с Цзэу Цюнем? — интересуется хозяин комнаты, надеясь, что Сюэ Ян сейчас скажет, что это всё был страшный сон. И кровоточащая дыра на месте сердца тотчас затянется. — Хрен его знает, я не стал ждать, когда они там доворкуют, забрал тебя и ушёл. — Так значит, это правда… — А ты сомневался? Я ж тебе сразу сказал, что есть у него кто-то… Хотя ладно, вижу тебе и так паскудно. Да и мне пора возвращаться, я слишком много времени потратил на этот спор, даочжан заждался меня поди, — мечтательная улыбка неожиданной гостьей вползла на острое личико Чэнмэя. И Гуанъяо отвернулся не в силах вынести чужого счастья. Он уже тогда знал, что постарается убить Цзян Чэна, придумает план, всё подготовит и отправит вслед за Не Минцзюэ. Но всему этому не суждено было сбыться, поскольку уже через две недели пошли слухи о том, что Старейшина Илин вернулся, и кто-то методично начал уничтожать жизнь верховного заклинателя, шаг за шагом подводя его к страшному концу. А Сюэ Ян вернётся к нему посреди всего этого безумия. Сломленный, посеревший от страданий и боли, чтоб взыскать старый должок за выигранное пари, и потребует, чтоб во что бы то ни стало Вэй Усянь оказался в городе И…