Ssslowly

Юнги не стонет: он задыхается. Хватает воздух жадно, прерывисто, всхлипывая на пике и запрокидывая голову от невыносимости. Его держат под поясницей крепко, вдавливая ногти в выступающие тазовые косточки до щиплющих ощущений, и плавно насаживают будто по метроному. В буквальном смысле: Юнги готов поклясться, что промежутки между толчками педантично-идентичны. Медленно, но не издевательски. Так задумано. Бледные ноги за поджарой спиной раскинуты широко, конвульсивно подрагивая, ерзают, сбивая простыни в один не эстетичный ком. Руки занимались бы тем же, не будь привязаны к изголовью кровати растянутой, когда-то кристально-белой футболкой. Запястья, предположительно, не жжет: вязали узел с латентной заботой. Зато внизу живота и безжалостно пылает, и узел скручен туго настолько, что даже больно. В него вжимались до упора, вынимая так же до конца бесконечно раз. Было… раздражающе. Раздражающе приятно. Запланированный трах, среднестатистический, отчего-то из бессмысленных движений перерос в ощущение ласкового поглаживания предательски чувствительных стенок внутри. И это странно, потому что приятно безумно. — Гуки, — шепчет, заранее зная, что эффекта не возымеет, потому что его уже имеют более получаса, возражений не принимая. Юнги откровенно не понимает необходимость тягуче тщательной предварительной растяжки с таким количеством лубриканта, какое они и за неделю не пользуют, как за один этот раз. Юнги откровенно претит собственная слабость: прикусывал губы, поскуливая некрасиво, царапался так, что привязали, и вздрагивал, когда касались там, где раньше казалось, что недосягаемо, глубоко и правильно настолько, что страшно не ощутить снова. И Юнги откровенно охуевает от того, как что-то явно дразнящее, с примесью дикого и неловкого вылилось в изнурительное наслаждение. Волшебным образом в их скромном арсенале юной пуританочки, из одних разорванных после аномально бурной ночи капроновых чулок, появилась еще и треклятая пробка с гламурным кристалликом на конце. Юнги, если выживет, забросит ее куда подальше, сил на эту вещь смотреть больше нет, однако поднимающие волну жара воспоминания все равно останутся (как и саднящее чувство на нижнем ярусе), но он, наверное, не против. Тошнотворная монотонность. Неглубоко, негрубо, небыстро — бессмысленно. Чонгук хочет экспериментов. Несостоявшийся мучитель. Поведение его целый день пестрит загадочностью: утром никуда не пошел, хотя по привычке все равно проснулся на тренировку, и Юнги, не ожидавший при пробуждении встретиться с парой глаз напротив, почти вскрикнул, но под пристальным взглядом замер жертвой, концентрируясь лишь на прохладных, скользящих и немного щекочущих касаниях подушечек пальцев на линии талии. Внезапные поцелуи заставали целый день врасплох, и Юнги, конечно, чисто для галочки артачился, шикая недовольно, но на подкорке жадно вышкрябывал момент, рушась внутри от всепоглощающей нежности. Только вечером произошел сбой: тогда Чонгук подошел со спины, мягко обнимая, а Юнги, свою вредность по инерции не удержав, оттолкнул грубо. Грудь полоснуло огнем вины мгновенно, и органы внутри скрутило, стоило увидеть разливающееся на лице непонимание и растерянность. Но по-настоящему пугающей была только та уязвимость, с которой Чонгук в тот момент на него посмотрел. И Юнги, притянув дрожащей рукой к себе близко, целовал любимые губы долго, тепло отдавая. И сейчас, лежа с широко раскинутыми ногами, заходясь в удушающем жаре, Юнги догадывается, что его тогда не до конца простили… — Развяжи, — в задумке звучит убедительно-грубо, на деле — дрожащая мольба, которая, как ни странно, окупается. Чонгук, к слову, даже когда наклоняется к изголовью их семейного ложе, с темпа не сбивается — ответственный. Отбрасывает хэнд-мэйд наручники почти пафосно, в глазах сохраняя непоколебимость. Свобода скользит по руками, пьянит, отчего в глазах Юнги лихорадочный блеск зарождается; он закусывает губу от предвкушения, желая, наконец, к себе прикоснуться, но… — Руки. Эти руки, с нарочно отросшими ногтями и не нарочно полученными мозолями, теперь раздирают простынь с досадой, а нездоровый блеск в глазах норовит смениться самыми настоящими слезами обиды, даже губа — и та жалобно подрагивает. Но ответ на целый калейдоскоп чувств — лишь сосредоточенный взгляд обжигающе карих. Всё. Аут. — Я уже не могу… Трахни уже, хватит этих… экспериментов! — возглас хриплый, может даже с привкусом истерики. Юнги приподнимается на локтях, кивая на страдальчески побагровевший собственный член, тихонько добавляя: — И… и сними… Юнги и рад бы кончить без рук (этот эксперимент в папке «mission complete»), да только плотно сомкнутое у основания кольцо мешает. Как ни странно, этот артефакт у них уже был, Мин же сам по дурости купил, только раньше эта вещь покоилась на верхней полке забытая, смотря на них с укором. — Хорошо, — коротко, ясно, понятно. Юнги вздыхает облегченно, а руки ухают вниз мгновенно, почти рефлекторно, желая одного — коснуться. Но Чонгук сегодня властелин кольца, и играть со своей прелестью будет долго: — Если посчитаешь. Ребра Чонгука покрываются паутинкой трещин под давлением глянцевых голеней, но он улыбается уголком губ, монотонных движений бедер все равно не прерывая. — Что считать? — шипит Мин, выгибая спину так, чтобы острием языка стереть эту нещадную ухмылку. — Толчки. Собьешься — начнешь заново, если нет — можешь себя коснуться. Выражение лица Юнги совмещает в себе иронию, укор, недоумение, скептицизм и, конечно, очевидное недовольство. Но вот тело Юнги выражает совсем другое: дыхание прерывистое, взмокшие выжжено-белые пряди ко лбу прилипли, и дрожь, покрывающая худые ноги — явно не о протесте свидетельствует. Чонгук знает это, поэтому пользуется умело его податливостью. Потому что такой Юнги явление редкое, и Чонгук выжимает из этих моментов по максимуму, фантазии не жалея. В этот раз, правда, в голову пришло что-то возбуждающе странное, немного даже садистское. Хотя нет, не от мании ж к насилию Чонгук бледное тело мягким пледом поцелуев укрывал, упиваясь приглушенными стонами будто лучшей музыкой. — Просто сделай это… — наконец-то отмирает Юнги, бурча, глаза свои презренно-карие поднимая. — Еще десять, Юнги, ты сбился со счета. В промежность льется дополнительная струя смазки, и Мин прикрывает глаза от успокаивающей прохлады, которая хотя бы немного усмеряет тот жар, полыхающий внизу. Настолько долго у них, наверное, никогда и не было, и Юнги, на пробу двинув ногой, проверяет ее чувствительность, которой, конечно, нет уже минут двадцать. Юнги на этот вывод вздыхает, мысленно прикидывая примерное количество часов завтрашней прокрастинации-отходняка. — Какого хрена, Гу… — Еще двадцать, Юн-и. — Юн-и? Ты серьёзно назвал меня Юн-и? Чонгук слизывает сладкий привкус с поджатых от недовольства губ, хватку на чужих бедрах только укрепляя. — Пятьдесят, — на этот раз Чонгук толкается так, что Юнги голову на подушку роняет, распахивая глаза в немом стоне. — А-ха, ладно… — сдается, и сквозь зубы стыдливо шипит, — раз… Они купили эту люстру полтора года назад, зачем — не понятно: потолки во всей квартире низкие — мечта клаустрофоба, и выбирал, конечно, Чонгук, оттого занимательные висюльки-побрякушки на ней почти до застеленного ковриками с мягкими ворсинками пола свисают. И вот Юнги смотрит на эту люстру, пытаясь взгляд сфокусировать, но тот все куда-то уплывает, и голова кругом идет не спеша. Нужна разрядка. Определенно. Язык заплетается и голос дрожит, но кого это заботит, когда до заветного числа совсем немного, концентрации также с процесса убавлять нельзя, потому что, к своему глубочайшему сожалению, Юнги, забывшись, сбился на последнем десятке. И все по новой. Руки блуждают по спине Гука, хаотично поглаживая, уже не царапая — устал. Тело совсем ватное, ног уже не слышно, только медленно разрастающийся шум в ушах и дрожь, дрожь, дрожь… — Восемдесят семь, — шепчет Юнги, проводя ладонью по своей взмокшей, тяжело вздымающейся груди. Его уже натурально трясет, потому что внизу собирается что-то томно-тягучее, и пробирается в вены нагло, растекаясь по телу словно яд медленного действия. Это сводит с ума, но он исполнительно проговаривает числа, перебирая сухими губами еле-еле. Но, вероятно, эти числа неправильные, потому что идентифицировать хотя бы часть чувств он не в силах. Только бесконечное трение внизу, отдавающее по телу эхом покалывающих мурашек. Слишком. До второй сотни остается совсем немного, когда внутри все скручивает, а телесное изнеможение доходит до пика. Слезы в уголках глаза теперь и правда собираются, и Юнги прикрывает ладонями лицо, когда от невыносимости выкрикивает имя, бесконтрольно сжимая в себе Гука. Чонгук не на шутку пугается, когда Юнги под ним сначала замирает, а после выгибается дугой, конвульсивно подрагивая. Но вскоре и сам срывается на протяжный стон, когда бархатные стенки смыкаются вокруг члена до боли тесно, насильно заставляя закончить этот затяжной акт. — Юнги, эй, — Чонгук тихонько мурлычет прямо в губы, ожидая, когда зрачки визави сузятся хотя бы на немного. Он тянется к Юнги как-то боязливо, одной рукой снимая пятиклятое кольцо, а другой незаметно стирает с покрытых красными пятнами щек влагу. Губы целуют отрезвительно: Юнги поднимает на него осознанный взгляд, хрипло выдыхая: — Считай. — Что? — не сразу отвечает Гук, нависая над высоко вздымающейся грудью на вытянутых руках. Юнги вновь поднимает свой взгляд в потолок, плавно переводя его на люстру, которая теперь видна отчетливо, хотя от этого не легче, и тихо поясняет: — Дни без секса считай, Гук-и.