One person is really like three people:
the person you think you are,
the person other people see,
the person you really are.
— Подъем, курсант!
— Есть, сэр! Так точно, сэр! — сквозь полудрему, на автоматизме вскакивая с места. Со вчерашней бессонной ночи он, видно, перетащил с паркета тебя на диван и заботливо укутал пледом. Но это не отменяет того, что было несмешно, вот ни разу; под ритм твоего сердца теперь можно отбивать чечетку.
Какого хрена. Сегодня не твоя смена и, очевидно, не твой день.
Аспирин. Двойная доза на завтрак, запить предложенным стаканом с водой и не наболтать чего лишнего. Ты бы и приготовила что-нибудь простое, но у Нормана в холодильнике пусто в девяти из десяти случаев, и, скорее всего, повесился добрый выводок мышей. Офицерская выправка, профессиональная зоркость и отшлифованная годами уверенность говорили сами за себя и всё это время бесстыдно обманывали.
В нос бьет терпкий флёр арабики, и ты, убирая плед в сторону, в конце концов сдаешься:
— Попробуй ради разнообразия чай, ты от этого не умрешь.
— Ну, я смотрю, у тебя с разнообразием всё в порядке, — прыснул Норман. Он насчитал где-то пять цветов помады по твоему телу, прежде чем ты отключилась и заземлилась мимо кресла.
— Слышу в вашем голосе уязвленное самолюбие, мистер Джейден, — парируешь, раздвигаешь ноги и с довольным видом пластично сводишь их по-турецки, не меняя траектории взгляда. Он в курсе, что ты чувствительна во всех местах и позах, конечно же; кому, как ни ему, это известно.
— Дело ни в этом, — поправочка:
не только в этом. Норман ей не парень, не хочет губить ей карьеру, однако… от внезапно нависшей напряженности глоток горячего_горячо любимого
Carte Noire будто бы застывает на голосовых связках смолой.
«
С девушками приятнее ».
Да, мать вашу, ревнует, это ясно как божий день.
Тебя только пальцем помани, а дай сделать что-то неправильное. Но Норман не унимается, и можно даже подумать, что ему просто нравится копаться в прошлом и корить себя за все грехи человечества.
— Будешь? — вместо ответа достаешь резной портсигар из синей кожанки, свисающей со спинки стула.
— Не курю. Прекрасно же знаешь, зачем спрашивать?
— Вщё жду, когда начнешь, — на такой работе нельзя не пристраститься; смеешься сипло, драматично-обреченно, затягиваясь зажатой между зубов черной
Sobranie, и Норману сейчас вот точно кажется, что он угодил под работающий гидравлический пресс. — Раз так, то буду курить за нас двоих. Скажи лучше, какого дьявола ты разгуливаешь полуголый в час пополудни?
— В своей квартире? — размышляет вслух Норман, с придыханием изображая озадаченный вид. — Даже не представляю.
— Прикройся. Не провоцируй меня и не смущай порядочных девушек, — снимаешь рубашку, которую вчера одолжила у него перед сном лично, и бросаешь без лишних слов.
Порядочный — к тебе это слово определенно не относится, уже предсказываешь очередное "нахалка", ставшее вторым именем, и попадаешь в десятку.
— Поверь, лучше не стало, — Норман поводит бровью, смотрит по-родительски снисходительно, кольца из седого дыма достигают потолка. К тебе и твоему зацелованному торсу, без всяких сомнений, пристал парфюм всех тех девиц, с которыми ты провела вчера бурную ночь, и кому, скрестив за спиной пальцы, обещала позвонить.
Она, ребячливая, оставляющая после себя столько вопросов и недосказанности, ни с того ни с сего приходит то посмотреть Джетикс по кабельному, то возвращается с попойки полуживая, вместе с тем возвращая Джейдена в лучшие дни. И негласно становится провозвестником ушедшей за порог эпохи молодости.
Норман не осуждает — сам был таким же.
Немного поразмыслив, он протягивает футболку, что-то залежавшуюся в шкафу без дела и для своего времени хорошо сохранившуюся, ту самую, что не носил уже лет сто, но с которой связано так много; и словно передает эстафету. Как поется в любимой отцовской песне и самой нелюбимой — Нормана, он не может вот так легко перевернуть страницу.
Джейден предпочитает не вспоминать, что всегда на максимум подкручивал громкость на магнитофоне, когда играла эта кассета.
Глубоко в душе Норман уповает на то, что любимая чернильная синь, которой она окружает себя со всех сторон и которой красуются все её вещи, вырвет его из порочного круга, дарует чудесное избавление от триптокаина и дышащей в затылок смерти, но упускает из виду главное — его жизнь начала рушиться предельно давно. Этого попросту может не хватить.
А ей ничего не стоит уйти.
— Я люблю Продиджи, — завидев принт и тотчас вдыхая запах стирального порошка, а Джейден по-свойски хмыкает, мол, кто не любит. — Знаешь ведь, что я её не верну?
— А-то. На это и расчет.
Надеется, что её будешь носить хотя бы ты.
Прикладывается губами чуть ниже щеки, в челюсть, и — то ли колет, то ли щекочет своей щетиной, что ты, даже если бы хотела, заливистого хихиканья не сдерживаешь.
— Я не дам тебе завалить экзамены.
— Я не дам тебе потерять голову.
Неплохо бы. Джейден, обнимая сзади, по-грустному добро улыбается: не факт, ой не факт. Думает, что для него уже, пожалуй, поздно.
Ты в это не веришь.
