Зелёная Шапочка

Жил-был прелестный, очаровательный, не совсем добрый, но очень справедливый мальчик Гарри, которого редко называли по имени. Из-за своей любви к зелёным, словно изумрудам, цветам, и соответствующему одеянию, он получил второе имя, которое забавляло его и отражало всю его суть — Зелёная Шапочка. Лежать на невысокой, сочной травке, смотреть на облака красивые, купаться в чистой и прохладной речке — любимые занятия на досуге. Вот только выдавалось удовольствие не часто. Папенька постоянно находил чем его занять — то в лес по грибы отправлял, то к колодцу за водой, а то и вовсе бусы к ярмарке плести велел. Но самым важным, самым главным оставался, и будет оставаться, уход за больным, старым дедушкой. Папенька вкусности разные готовил, по-маленьку балуя дедулю, и задания Шапочке давал. Задания важные, не терпящие возражений. А омежка против не был. Любил он дедушку, и желал тому здоровья крепкого. Пирожки с разной начинкой, варенье, шоколадные конфеты, вкусные, любимые дедулей, лимонные дольки — всего носил, да понемногу. И вот, как-то раз, насобирав для дедули разной снеди в корзинку, подозвал папенька омежку своего и отдал корзинку с наставлением: — Иди, мой дорогой, отнеси дедушке вкусности его любимые. Да помни, с тропинки сходить нельзя. В лесу водится большой и страшный чёрный волк. — Посох-дубинка, папуля. Ты сделал его для меня? — напомнил мальчик, надев зелёную мантию с капюшоном. Солнышко светило ярко, принося им всем тепло, а потому не застегнулся он. Корзинка же тяжёлой оказалась. Уж очень много папуля наготовил. — Ты обещал мне. С ней никакой волчара мне не страшен. Отхожу по морде, зубы выбью, сделаю из них бусы, да барину в городе продам. — Конечно, мой хороший, — родитель улыбнулся, за сына своего гордость испытывая. Умеет защитить себя мальчишка, и не страшны ему лесные звери. Оружие даёт уверенность и силу. — Она стоит у входа. Как идти будешь готов — возьмёшь с собой. — А можно мне у дедушки одну лишь ночь провести? Я так скучал. Он даст советов много, как рыбу удить и её готовить позже, — просяще смотрел Шапочка на отца своего глазами, что словно изумруды драгоценные. — Разрешу тебе побыть подольше с дедушкой. Но лишь с условием — ты мне записочку напишешь, чтоб знал я, что ты в порядке. Ворон твой, паршивый, вечером прибудет к дедушке. — Почему паршивый? — губы от обиды омега быстро надул. Невзлюбил отец его любимого Вороклюя, ещё птенчиком попавшего к ним в руки. Не приноси он пользу — папенька давно бы от него избавился. Стоило кому войти без спросу — Вороклюй тут же налетал на чужака незваного, и давай его клевать, пока не убегал тот в страхе. — Добрый он, ласковый, гладиться любит. — Лишь к тебе он проявляет ласку. А подойди к нему кто другой — заклокочет, крыльями замашет, да не успокоится, пока не пустит кровь, — проворчал папенька, но вскоре улыбнулся и погладил по плечу. — Тебе пора, хороший мой. Дедуля там тебя заждался. Отнеси ему корзинку поскорее. — Отнесу, папенька! — с легким смехом, словно ручеёк в лесу, ответил ему Шапочка, крепко обнял родителя, взял посох в дорогу, да пошёл по знакомой тропе. Птички пели, зайцы барабанили по пням, белки скакали по деревьям — красота, что не устать любоваться! Как бы не тяжёлая корзинка, так и побежал бы. Рядом росли кустики дикой малинки, так и маня красными ягодками. Держа посох наготове, омежка подошёл-таки к кустику. Яблоня в саду росла, но ягодки не приживались. А вот в лесу они росли как надо. Вкусны, сладки и лишь немного кисловаты. Собрав небольшую горсточку в ладонь, отправился омега дальше. Он на ходу прекрасным вкусом наслаждался и губки красненькими становились. Шутил как-то папенька, что девки свёклой губы мажут, чтобы алыми были, а ему — малинку съесть и всё готово! Ветер шептал в ветвях, и почудилось вскоре омежке, будто зовёт его кто-то. Голос мягкий, сладкий, словно патока, так и заманивал зелёную Шапочку. А подойдя чуть ближе, смог различить слова он вскоре: — Шапочка… Хорошенький омежка, сладкий мой… подойди поближе. Слушал бы и слушал омежка, и поддался бы голосу, в лес манящему, завораживающему, подобно колдовскому, да вовремя опомнился. — Не пойду. Темно в лесу. Сам на свет покажись, по-доброму со мной подружись, — призвал он, руку выставив вперёд. Сила была в его словах. Как папенька учил. — Я подойду — ты испугаешься меня. Мой лик… не так красив, как голос. К тебе я выйду лишь на свет. Но мне в тени куда спокойнее. Подойди… и угости голодного, прошу. Не ел я вторые сутки. — В тени спокойно лишь чернокнижникам. Глаза болят от книг запретных, и свет белый видеть больно, — посуровел омежка, перехватывая посох удобнее, чтоб отбиться, коли набросятся на него. Отец ворожбу знавал, Гарри учил немножко, да эликсиры со снадобьем лечебные делал, если же заплатят хорошо. Так что знал омега природу тех, кто книги тёмные читал. Но милосерден был. Да и не положено голодного путника обделить едой, коли она есть. Полез омежка в корзину и положил на землю пирожки с гречей и мясом, в полотенце завёрнутые. — Не подойду я к тебе. А еды оставлю, вот, у кустика. Бери. А я дальше пойду. И пошёл он себе, водички глотнув из фляжки на поясе, но покоя больше не видел. Не оставил его равнодушным незнакомец, стоящий в тени. Взволновал его сердце и не давал забыть о себе. От того Шапочка так много хмурился всю дорогу. Одно лишь принесло ему отраду — показавшийся вдалеке домик дедули. Сразу забылся голос медовый, в самое сердечко забирающийся. Обязательно решил омежка попросить дедушку научить его ириски делать — самому лакомиться, да на ярмарке продавать. Уж это дедушка умел просто на загляденье. Были ключики у Гарри, так что открыл он дверь без труда, и сразу пахнуло на него запахом лимонов заморских, засахаренных. — Как всегда, — хихикнул себе омежка и позже подал голос. — Дедуля! Я это, я! Зелёная Шапочка! Встречай меня скорее! — Иди сюда, мой сладкий, иди, — раздался голос из спальни. Голос хрипловатый, низкий. Уж не заболел ли дедушка?! — Ох, надорвусь когда-нибудь столько снеди тебе таскать, — по-доброму ворчал Гарри, проходя на кухню. Поставил он корзинку на столик и пошёл в спаленку дедули, снимая на ходу зелёную мантию. — Хорошо всё с тобой? Голос больно хриплый у тебя. Аль опять самокрутки курить начал?! Папенька ругаться будет! — Понемножку можно мне, не злись, голубчик. По голосу Шапочка услышал, как улыбается дедуля, и у самого в улыбке губы расплывались. Но вот огромный на кровати ком… больно уж смущал. Дедуля в одеяло завернулся, будто показывать себя не желал. Или же замёрз совсем, бедняга. Мерзляв он стал под старость, чего уж говорить. А то ж обычно подлетал с кровати, да и бросался крепко обнимать, хоть самого суставы скрипели, как петля несмазанная. — Эх, пойду хоть чаёк сделаю, раз нездоровится тебе. Да сам попью, устал немного с дороги. Тебе с бузинки или жимолости? — спросил омежка, на кухне ставя чайник на очаг. — На вкус твой, дружочек. И не задерживайся там, скорее возвращайся. Скучал я по тебе, мой милый, скучал безумно. Да вот не подняться мне, чтобы обнять тебя покрепче. Совсем уж кости ломит. — Ладно, напишу я папеньке, чтобы мазь тебе сготовил, — заверил омежка, заварив им чай. Чайник всё одно тёплый, он только подогрел чутка. А как поставил на тумбочку чашки, сел Гарри на кровать, как можно ближе. — Тут я, дедуля. Высунь руки, да обними меня. А голову высунешь, так и в щёчку тебя поцелую, — промурлыкал омежка, словно котик домашний, сливок напившийся. И как не поддаться этой прелести хорошей? Как не насладиться голосом его певучим, да не сжать в объятьях ладненькое тельце? Высунул старик голову свою, лохматую, и руки вытянул вперед, скорее обнимая Шапочку прелестную. Да только старик ли?.. Не почувствовал омежка бороду дедушкину, что любил в мелкие косицы заплетать. Волосы на макушке подстрижены оказались. Но рухнул на кровать омежка, доверчивый, под тяжестью тела. Отъелся, видимо, дедушка на папенькиных пирожках. Жарко вдруг стало от тела его. — Не лихорадит тебя, родненький? Горячий больно. — Горячий я лишь от любви к тебе, — ответил дедушка совсем не хриплым голосом. Он стал так сладок, стал так нежен… и окутывать начал, словно одеяльце любимое, согревая приятным касанием своим. И ощутил омежка руки на себе. Сильные, да крепкие. Такими только дрова колоть. — А почему у тебя такие большие руки? — Чтобы крепче обнимать тебя, дорогой, — промурлыкал, губами касаясь уха чувствительного и дыханием своим жарким доводя до мурашек приятных. — Не надо так делать, родненький, — попросил омежка, хихикая, словно девица смущённая. — Течка будет скоро, тельце до касаний охочим станет. Поднял головку Шапочка и увидел, что глаза-то у дедушки красные совсем, как гребень у петуха обозлённого. — А почему у тебя глаза багровые, дедушка? — Читаю много, милый мой, — улыбка на лице, совсем не старческом, отдавала грустью слабой, — глаза болят и кровью наливаются. А снадобья закончились, на зло, проклятые. — Напишу я папеньке. Сделает он тебе снадобье. Будешь здоровый, как в молодые годы! — улыбнулся омежка, слепя своей улыбкой, подобной солнечному блику на водной глади. — Хотя ты и так будто помолодел! Крепкий такой стал! И ощутил вдруг омежка ещё кое-что. Что-то очень крепкое, молодецкое стало ему в ногу упираться. Зелёная Шапочка совсем подивился и уставился на дедушку глазками удивлёнными, да наивными когда понял, что это. — А зачем тебе такой уд большой? И оскалился тогда дедушка, и показал неведомо откуда острые клыки, словно у зверя, пугая внука своего до ужаса. А лицо его, без того казавшееся другим, не таким старческим, изменилось до неузнаваемости. Никаких морщин, никакого крючковатого носа и тонких губ, каких он помнил. Лицо незнакомого, хищного мужчины, чья красота скрылась за пугающим нечеловеческим оскалом. И сжал незнакомец сильнее в своих стальных объятьях. — Чтобы ты смог насладиться им, сладкий мой. Я хочу съесть тебя. И закричал омежка на весь дом, ибо попал он в лапы чернокнижника страшного, умеющего облик менять с человека на волчий. Питались такие именно человечинкой свежей, кровью напитанной. Вырываться стал из рук, да не получалось. Колдун сильнее был. — Тише-тише, — призвал к спокойствию тот, голосом своим колдовским окутывая, и прижал ладонь ко рту зелёной Шапочки. И вместо страха за жизнь свою, тот умолк и тело вдруг расслабил. Никак магия чернокнижника подействовала, делая покорным. — Запах твой сладенький да тонкий… Нос мне весь раздразнил, до одури. Не один и не два раза я его уже чуял в этих местах. Долго по лесу блуждал, искал его источник. А как только тебя увидал, так сразу осознал — ты мой, прекрасный. Для меня был создан. Твой запах, твой голос, тело — все радует мой глаз. А скоро ещё течка… — вдохнув всей грудью, мужчина выдохнул с удовольствием, громко. — Всего отведаю тебя. Каждый кусочек попробую. Но ты не бойся. Голод этот совсем иной, не такой с каким ты кашу ешь. Как начну пробовать, тебе так же хорошо станет, как мне. — Так ты… не есть меня будешь? Но ведь оборотни едят людей, — с недоумением спросил и затаившейся надеждой, стоило лишь почувствовать свободу от руки большой. Тело было спокойно, но разум всё дрожал от страха. — Они заживо людей грызут… — Всё это враки. Не верь тому, что говорят. Верь тому, что видишь сам, — мудрые слова произнёс чернокнижник, да приласкал маленько пугливого омежку, рукой погладив по щеке. — Я не люблю людей. Ни есть, ни видеть, ни общаться. Но я готов тебя любить. Такого милого и нежного. — За что же? — вдруг спросил Гарри, которого любили в этой жизни только двое, самые близкие и родные. Но слышать о любви от незнакомца — странно… сладко. Хотелось верить, да непросто было. Омежка юн, но не настолько, чтоб всё на веру принимать. — За то, что предназначен мне судьбою, — ответил вдруг мужчина и наклонился ближе, касаясь губ нетронутых своими. Мальчишка тут же задохнулся в поцелуй, глаза распахивая широко от удивления. Сладок поцелуй был, словно мёд, лишая воздуха, да в пляс пуская голову. Не смог сдержаться юноша, сам обнял. Мужчина его воли лишал, от мыслей разных, тёмных и страшных, избавлял, и дарил неизведанное ранее довольствие. Тело его, изменившееся давно, ставшее взрослым, отзывалось на прикосновение каждое. А запах чернокнижника, лесной, манящий, вдруг стал сильнее. — Что ты со мной делаешь?.. — спросил с жалобой сильной, не понимая, что же делается. Папенька лишь вскользь говорил, что перед течкой тельце слабеньким становится и ласки требует, поэтому сидел Гарри на его коленках, когда совсем плохо становилось. А сейчас… ласка альфы словно огнём палила. — Люблю я так тебя, дурашка, — мужчина улыбнулся, всё так же хищно. Но клыков, какое счастье, Гарри более не видел, и не чувствовал во время поцелуя. — Ты ведь ещё совсем невинный. Поди не знаешь, как приятно время с альфой проводить. Как тело сильно может хотеть ласк. Как сущность будет жаждать с альфой единения. Одежда стала вдруг совсем уж неудобной. Она сжимала тело, как тиски. Хотелось скинуть, да только оставаться с голою и слабой грудью перед альфой, которого не знаешь — совсем уж неразумно… и боязно немного. — А как… звать тебя? — Моё имя Марволо, — ответил чернокнижник, немного отстраняясь, и выполнять вдруг стал желание омеги, избавляя от одежды осторожно и неспешно. — А ты, мой милый, Гарри. Имя настоящее звучит куда естественнее, приятнее, чем прозвище, которое тебе дали. Ты не смущайся так. Я боль не причиню. Лишь наслаждение почувствуешь. Глаза изумрудные смотрели в багровые с непониманием. И не сопротивлялся он, когда лишаться стал одежды, словно луковица. Кожа его следов загара не держала, оставалась молочно-белой, без лишней растительности, без родинок и с отсутствием каких-либо шрамов или царапин. Он был желанным для альфы, который носом водил по коже, вдыхая и слюну глотая. А стоило ему начать касаться кожи влажным языком, словно рисуя на теле, как на полотне, узоры, и целовать в места самые сокровенные — дикий стыд омега испытал. Не узнавал себя, не узнавал и тело своё, родненькое. Альфа-Марволо заставил чувствовать себя так странно! Огонь внутри опалял невинное тело, ни раз не знавшее подобных ласк. Голос не слушался и издавал стоны неприличные, как девки с парнями на сеновале. А руки сами запутались в тёмных волосах, прижимая поближе к телу. Прав был Марволо. Ещё хотелось, да только просить стыдился. Но тело за него всё сказало. Выдало желания все. Марволо, коварный и страшно-красивый колдун, поймал зелёную Шапочку в сети свои и совсем не знал стыда, раз ножки, гладенькие, дрожащие, так высоко задрал и широко раздвинул. Все омежкины прелести раскрылись. Маленький, аккуратный уд, сжимающееся, влажное лоно. Дух захватывало. — Соком ты заходиться стал, сладкий. Да, сжимайся. Покажи мне больше, Гарри. — А ты? Одетый всё… мне стыдно перед тобой! — раскрасневшееся солнышко в постели так закусывало губки, так искушало, что устоять никак нельзя. Глаза от вина словно плыли, а во рту слюна накопилась. Облизнулся мужчина, на один лишь миг показывая хищную сторону, да вдруг голову свою устроил между ног омежкиных. А прежде чем вкусить сладкий и целенький плод, ответил: — Разденусь я, не беспокойся. Сначала дай вкусить тебя. И вскрикнул омежка, когда губы сомкнулись на распалённой плоти. И разверзлась под ним бездна адская, в которую он падал, сгорая от стыда, желания и ласк. Совсем уж тело слушаться перестало, а вместе с ним и голос: — Ещё… ещё, ещё, Марволо, ещё!.. — выпрашивал всё больше. Вожделение скапливалось и Гарри ощущал его, как снежный ком, который становился все больше и больше… И когда сладкую пытку стерпеть более не мог, и почувствовал, что вот-вот взорвется, то с силой вцепился в голову альфы, выгнулся дугой и с криком… обмочился. Прямо в рот мужчине, совсем не успев предупредить! — М-м, — хватку свою Марволо ослабил и выпрямился, облизывая губы. — Словно нектар. — Сплюнь! Ты что же это? Никак бес в тебя вселился! Где ж это видано, чтобы облизывали губы после того, как те срамного места касались! Ну точно чернокнижник! Дрожал в руках мужчины омежка, словно кролик, и тело его билось в судороге сладкой. А разум плавился, как масло на горячем блинчике. — Полно тебе, Гарри, — издал Марволо короткий, ласкающий слух, смешок. — Вкусный ты до боли. И знай, ещё осталось местечко тайное, которое я испробовать хочу, — намек был дан, а после альфа начал раздеваться. И очаровался невинный омежка увиденным. Торс красивый, сильный, так и хотелось коснуться его руками… а то и губами испробовать. Чем меньше одежды, тем больше он мог учуять запах альфы. Манящий, свежий… Его черед настал глотать слюнки голодные. Не съел бы, так облизал. Чужое желание ощутил Марволо, как своё собственное, а уж голодный взгляд как красноречиво говорил! Приподнял он омежку, словно тот не весил ничего, на бедра свои усадил, за талию обхватил, да к груди вздымающейся склонился, на которой следы после поцелуев проявились. Слегка лишь надави — и след останется. Кожа очень нежная, молочная. И вскрикнул вновь омежка на всю спальню, ощутив прикосновения пальцев и посасывание на своей груди. Ласки постыдные, да приятные. Тело выгибалось, словно ивовый лук натянутый… вот-вот выстрелит. Руки за голову Марволо тут же ухватились, боялся Гарри в одиночку в ощущениях сильных утонуть. Плоть его вновь твердела. Возбуждение повторной волной накатывало. Тело горело. Голова шла кругом. Оно всё такое яркое, такое приятное… и такое выматывающее! Шапочка долго не мог терпеть. Второй раз он обмочился, и на странной мысли себя словил — моча не пахла и была странно густой, беловатой. Марволо помог второй раз излиться, руку свою используя, и поднёс её, испачканную, к лицу своему. Длинный язык медленно стал слизывать белесую жидкость. — Да что же ты делаешь?! Что это такое? Ты душу мою ешь, да?! — никак не мог взять в толк омежка. Что творил этот чернокнижник — просто уму непостижимо! — Это семя. Оно от сладострастия выходит, — ответил альфа, как только прекратился его смех. — И мне нисколько не противно. — Страшно подумать, какие книги колдовские ты читал, чтобы такого нахвататься, да ещё и полюбить. Я же так сливками только наслаждаюсь, — поведал омежка тихо, стеснительно, и стал ощущать слабость странную. Что бы Марволо не говорил, казалось, он в самом деле испивал маленькие частички души. И чем больше их Гарри выплёскивал, тем сильнее им бессилие овладевало. А тело будто большего просило. Но чего оно так сильно жаждало, невинный омега сказать не мог, только гадать. — Книги с чёрной магией не при чем здесь, — альфа уложил его обратно на постель и погладил, невинного такого цветочка — который готов придумать, что угодно, но только бы не признавать обычные человеческие страсти — по внутренней стороне бедра. — Дело в желаниях наших. Если нравится, если любишь — и не такие постыдные вещи творить будешь. Пусть девственнен ты, Гарри, но должен знать о том, как люди друг друга в постели любят. И что при этом вытворять они способны. — Не знаю, ничего. Видал лишь однажды, как кузнец наш бабу свою за голый зад на сеновале хватал. Так как увидел — сбежал и вспоминать боялся, — ответил ему Гарри, более не смущаясь обнажённого вида своего и украдкой любуясь телом альфы. — Неужто и ты со мной так делать станешь? — Очень даже, — не отрицал Марволо и рука его отправилась дальше, чуть выше, почти касаясь плоти. — Тебе приятно будет, обещаю. Особенно вот здесь, — и пальцами второй руки коснулся вдруг он лона влажного, из которого не переставало течь. Только чуть поостыв, омежка снова вспыхнул, со страшной силой. Никто и никогда не касался входа его срамного. Словно молнией пронзили тело от касания откровенного, в ушах громом гремя. И захотелось, чтобы его коснулись там сильнее, да ротик он себе зажал, дабы не сболтнуть лишнего. Рот не запертый — одно, что собака не на привязи. — Ну же, — а чернокнижник всё искушал, касался постыдного совсем легонько, и голосом своим соблазнял, — скажи сам. Что ты жаждешь получить? И вырвались слова сами, против воли. Не мог омежка себе же противиться. Истекал он соком сладким, да от голоса медового дрожал. Лишился разума, невинный, взрываясь в руках искусительных. Вскрикнул он, сознался в желаниях своих греховных, что не знала раньше душа чистая. И взмолился приласкать сильнее, трепеща на постели, как птица белая. И альфа его мольбы услышал, добился своего, да приласкал зелёную Шапочку сильнее, от чего тот ножки сам развел, сам поддался вдруг навстречу и, сгорая в охваченном огне похоти, обхватил за голову чернокнижника коварного, да и сам прижался к его губам своими, чувствуя свой вкус, обволакивая себя чужим запахом, и постанывая от ощущения пальцев внутри себя. — Я схожу с ума! Как же мне приятно! Сделай мне хорошо, — по постели он метался, громко стонал и выгибался так, как никогда ранее не делал. Попался беленький, очаровательный зайчик в лапы чёрного, страшного волка. А ведь папенька предупреждал, давал наставления. Все случилось там, в лесу, когда сошёл с тропинки Гарри. Накормил он Марволо, хищника опасного, и забрался тот вскоре в дом дедули. И… что же теперь с дедулей?! Испугавшись того, что мог с дедулей сотворить чернокнижник, Шапочка глаза свои быстро распахнул, да только ответить не успел. Что-то внутри Марволо задел. Что-то, что заставило согнуться его и протяжно застонать. А затем оно повторилось. И ещё раз. И ещё. И ещё! Движение внутри него ускорилось! И Гарри тут же забыл обо всём, что хотел спросить. Метаться он стал в руках Марволо. Беззащитный, хрупкий омега, но горячий словно костёр, об который альфа мог или согреться, или обжечься. Он разжигал в колдуне страсть, какую ни одна доступная девка не могла породить. Боль отрезвила. Привела в себя юного омегу, что лежащим оказался на дедушкиной постели, с разведёнными ногами, которые альфа-волк придерживал, а его… крупное естество проникало внутрь! Слов не хватало, чтобы описать… Всхлипнул омежка и почти заскулил от боли страшной. — Б-больно-о… Руки, которыми он цеплялся за постельное белье, перехватили. Обхватил их Марволо осторожно и переплёл свои пальцы с пальчиками омежки. Полностью проник он в жаркое нутро, от чего голова кружиться начала. Чувствовать себя внутри уже не невинной прелести — восхитительно. Идеально балансировал он, между удовольствием и болью. — Ты привыкнешь, обязательно. Дыши со мной. Не думал Шапочка о том, что привыкнуть к боли страшной сможет. Слишком много плоти в нём оказалось, и она обжигала. Горячие слёзы потекли по щечкам мягким, а причиняющий ему боль, волчара проступающую влагу слизывал и продолжал мурчать о том, что боль пройдёт, что станет легче. Не верилось. Успел Шапочка пожалеть, что отдался в коварные лапы. Обманул его альфа… Но он сам виноват, поддался… — Пусти меня. — Не пущу. — Пусти! — вскрикнул омега и губки свои сжал, совсем не чувствуя того, что было перед болью. И тогда колдун пустил свои чары, околдовал разум и тело, голосом своим медовым, прикосновениями и поцелуями обжигающими. Тело превратилось в один комок наслаждения. Как бы Марволо ни прикасался, все одно, заставляло вновь чувствовать позабытое наслаждение. Приятно… горячо… влажно… Расслабился наконец омежка и почувствовал то самое, о чём Марволо говорил. Захлестнуло. Утопило его в огне желания и отдал он себя так, как не мог помыслить даже в самом горячечном бреду. Когда же тело сковала сладкая судорога, а волк ускорился — забыл себя Шапочка, одно лишь имя произнося — Марволо.

***

— Что такое, Бом-бум? — спросил старичок у птицы своей умной, говорливой, что села на плечо. — Тебя что-то беспокоит сильно, дорогой? Они уже почти дошёл до домика своего, но поведение птицы его взволновало. Попугай хлопал крыльями, скрежетал, щёлкал клювом и цеплялся в плечо когтями. — Хищника чую! Хищник был! Хищник страшный! У-у-у, хищник, кра! — Полно тебе, милый, хищники стороной обходят наш дом. Ну давай пройдем и лично убедимся. Старик говорил, полный уверенности. Но в глубине души боялся слов Бом-бум, что правду могли содержать. Птица редко говорила просто так. А когда они вошли в дом, попугай сорвался с плеча, облетел дом, вернулся и начал скрипеть и вопить, беспокойно летая под крышей. — Шапка был! Вкусности приносил! Хищник был! Хищник Шапку ел! Вкусно ел! Кра! Шапку ел! Кра! Унёс! Украл! Хищник! Шапка! Сердце дедули, что лишь на пару часиков ушёл из дома, разминувшись с внуком дорогим, едва не остановилось. Не помня себя, он осмотрел дом, и учуял. Запах альфы, запах своего внучка, запах интима. А какой предстала кровать… Не схватил сердечный удар старика только потому, что не увидел останки любимого внука. Тот был жив. Наверняка жив, ведь не могло быть иначе. Его милый мальчик не мог погибнуть от лап зверя. Но мог… мог быть осквернённый им. Запахи так и кричали о действе порочном, что было тут совершено. Понимал дедушка, что его дорогой внучек был лишён невинности. Покусилась на него тварь проклятая. Небось и выкрала, чтобы только снова попользовать. Ох, будь он крепок как в молодости, тут же взял бы свой лук, да пошёл бы выслеживать. Запах волчий, яркий. Быстро бы нашёл и вспорол бы заживо брюхо растлителю! — Чай! Чай! — вдруг заорал опять попугай. На тумбочке у кровати в самом деле стоял чай. А рядом лежала записка. И она волком пахла. Точно он писал. «Внучок твой стал моим омегой. Не стоит нас искать, все это бесполезно. Когда время придет — я сам его верну. Если, конечно, он этого захочет. Большой и страшный чёрный волк». Конец.