Проснись

— Поездка завершена, не забудьте поставить оценку в приложении. Поездка будет оплачена картой, — шелестит Алиса скриптованным текстом из динамика разъёбанного мобильного какого-то Раджеша Кутрапали. Мужчина, пригревшийся на переднем пассажирском сиденье, дёргается, выбираясь из оков дрёмы. Он извиняется и торопливо покидает салон, забывая застегнуть на груди пальто, и спешно открывает заднюю дверь. Яркая пьяная улыбка его парня — единственное, что освещает переулок возле дома этим вечером, а звонкое «Арсэ-э-эн» звучит получше музыки «Радио Шансон», которая сопровождала их всю недолгую поездку от ресторана до родных апартаментов. — Давай, пьянчуга, пойдём домой, — тепло улыбается наиболее трезвый из пары, а взъерошенный парень, уже наполовину выбравшийся из машины, хватает предложенную руку и, подтянувшись, поднимается на ноги. Его глаза преломляют свет фар отъезжающего авто подобно драгоценным камням, играя всеми оттенками зелёного в бликах всё того же лёгкого опьянения. — Арс, я соскучился. — Если бы я сел с тобой, ты бы полез целоваться, и неизвестно, в какой ближайшей лесополосе нас с тобой бы высадили, — усмехается Арсений, притягивая к себе парня и позволяя тому уткнуться носом себе куда-то под челюсть. — И почему тебе не поебать? — хрипит тот, обвивая тело мужчины и крепче прижимая к себе. — На людях нельзя, при друзьях нельзя, нигде нельзя. — Пошли домой, Тош, — Арсений оставляет лёгкий поцелуй у виска Антона и пытается отстраниться, но тщетно, — у нас для всего этого есть дом, там и пообнимаемся. — Я вообще-то рассчитывал на большее. Антон наконец поднимает голову и с хитрым прищуром смотрит в синие глаза, растягивая губы в ухмылке. Ему тепло. Алкоголь подогревает кровь и раскрашивает румянцем щёки. Дыхание любимого мужчины в самые губы подстёгивает сердце заходиться в нетерпеливой чечётке, и хочется уже сейчас снять чёртову куртку, только бы стать ближе. Ещё и Попов всё усугубляет — смотрит на парня в своих руках как на произведение искусства, как на самое ценное, что есть в его жизни. Как на самую главную причину жить. — Я люблю тебя, Антон, — улыбается мужчина и тянется поцелуем к своему парню, — люблю. — Я тебя сильнее. Но громкий свист так и не дает их губам встретиться. — Эй, педики! — эхом проносится по пустой улице, и пара испуганно оборачивается на голос. — Вы зашли не в тот район, чтобы сосаться. — Пойдём домой. — Арсений торопливо убирает руки и шагает в сторону, чтобы не злить лишний раз надвигающихся на них мужчин. Двое, очевидно в весьма нетрезвом расположении духа, широкими, но косыми шагами ступают по безлюдному проулку. Однако, если поспешить, вполне реально скрыться за дверью подъезда. — Антон, пошли пожалуйста, — мужчина тянет парня за рукав, намереваясь избежать конфликта. Вот только Шастун, воспитанный в иных условиях, распалённый сорокаградусным зельем храбрости, считает совершенно иначе: — Чё вам надо? — Не надо, Антон, пошли. — Да чё они сделают нам? — громче звенит высокий голос, и Антон вырывает руку из захвата своего мужчины. — Вы вообще знаете, кто мы такие? — Говно нации, — басит уже второй из тех, кого эволюция явно обошла стороной, стремительно сокращая расстояние. Остаётся всего сто метров от той жалкой форы, что была у них вначале, но Антон совсем не планирует отступать: — Чё вам надо, проблем хотите? — Антон, идём, у них может быть оружие. — Какое, Арс? — продолжает усугублять Шастун. — Да чё ты ссышь-то так, я на стрелках в Воронеже собаку съел. — Не подходите к нам, я вызову полицию! — кричит Арсений и демонстративно выуживает из кармана телефон. Необъяснимая паника крутится у самого горла, накрывая предчувствием чего-то незримого и неотвратимого, но мужчина не поддаётся эмоциям. Защитить Антона — всё, что ему нужно в этот момент. — Полиция вам не поможет, они таких пидорасов не защищают. — Слыш, смазливый, — перебивает друга первый, тот, что заметил их изначально — он рослый, крупного телосложения, вполне способен лбом забивать гвозди. Он смотрит оценивающе на Антона и сплёвывает в сторону, возвращая всё внимание Арсению: — Чё, поговорим? Или с петухом твоим сразу общаться? — Ты кого петухом назвал, уёбище? — взрывается Шастун и, напрягаясь всем телом, заносит ногу, чтобы шагнуть ближе к обидчику, но Арсений мешает. Он заслоняет грудью парня и старается включить в себе профессионального актера, изображая равнодушие. — Слушайте, мы не хотим проблем, ясно? Хотите денег? Я отдам всё что у меня есть с собой. — Не отдам я ничего этим говнарям! Сами педики, блять! А парня моего не смейте оскорблять, иначе… — Замолчи, — шикает Попов, но мужики напротив заметно звереют от брошенных слов. — Чё ты сказал? Слабо это в лицо повторить, а не из-за спины своего ёбаря? — второй, не менее крепкий мужик в чёрной шапке с потертой надписью «Puma», сделал шаг в сторону, намереваясь обойти мужчину и достать парня. — Пожалуйста, не трогайте его, — продолжает попытки успокоить всех присутствующих Попов, — он выпил, не думает, что говорит. — Так ему может рот членом заткнуть? — огрызается первый и дергает Арсения за ворот пальто, оттаскивая тем самым от парня за спиной. — Прошу, если вы хотите выместить злость — избейте меня. — Арс, да прекрати ты уже с ними церемониться. — Шастун распаляется и толкает подошедшего к нему мужика, обращаясь непосредственно к нему: — Хуль ты с Ритой на лбу нам предъявы кидаешь? Ничего не попутал? — Усмири свою подстилку, — рычит уже в самое лицо Арсению, очевидно, главный из них и кивает на свой пояс. Попов распахивает глаза, уставившись на рукоять ножа, и сглатывает вязкую слюну. — Антон, пожалуйста, перестань! Но, вопреки просьбе, Шастун с силой бьёт своего обидчика прямо в нос, продолжая сыпать оскорблениями. — Антон! — снова зовёт парня Арсений, но без толку. Мужчина, до этого державший Попова за грудки, отталкивает его и одним движением выхватывает нож. Очередная волна паники за жизнь любимого застилает глаза пеленой, и Арсений, не задумываясь, бьёт кулаком вооружённого под дых. Мужик отшатывается и с готовностью заносит лезвие для удара, как вдруг что-то массивное проносится над копной светлых волос и тут же звучно падает на асфальт. Антон замирает. Арсений не успевает среагировать, как парень оседает на правое колено и невидящим взглядом смотрит перед собой. — Арс… Беззвучно брошенное имя растворяется в диком мужском крике, и Арсений в два шага настигает Антона, хватая его за плечи и позволяя обессиленно завалиться на себя. Он укладывает трясущуюся руку на взъерошенную голову и с трудом отнимает её, ощущая вязкую влагу. Кровь. Затылок мгновенно окрашивается в бордово-красный, а дыхание парня сбивается. У мужчины под рёбрами заходится в панике сердце, он не разбирает голоса вокруг и срывающийся на бег топот. — Малыш, Тоша, не отключайся, сейчас, сейчас я вызову скорую, мальчик мой, я всё исправлю, подожди, сейчас… — Люблю, — срывается еле слышно, и рука, цепляющаяся за карман пальто, опадает. На часах больше не меняется время.

†

Руки дрожат. И непонятно, то ли это нервное истощение, то ли тремор как результат подступающего похмелья, а может, тренировки и бесконечные сушки не были столь эффективны для способности с лёгкостью переносить взрослого человека. — Сейчас, малыш, сейчас придём домой, и я тебе помогу, — шепчет Арсений, старательно удерживая на весу своего парня. Голову Антон не держит совсем — в отключке, да и тело податливо, словно кукольное — согни как хочешь и делай с ним что хочешь. — Давай, Антош, — тяжело хрипит мужчина и ставит парня на ноги, но, понимая, что устойчивости никакой, он крепко обхватывает Шастуна за поясницу и прижимает к себе. Антон заваливается мешком на Попова и хрипло выдыхает. — Потерпи, пожалуйста, маленький, мы уже пришли. Мне нужно только дверь открыть, и ты ляжешь, — причитает Арсений и не с первого раза попадает ключом в скважину. Два оборота в верхнем замке, четыре в том, что пониже, и магнитным ключом снять сигнализацию. На всё это уходит от силы минута, но для взволнованного мужчины этот момент сродни бесконечности. Антон снова оказывается в руках Арсения. Сердце в груди заходится бешеным ритмом, стоит только паре опуститься на коврик в ванной. В узловатых подрагивающих пальцах скрипит ткань зелёного полотенца, впитывая сначала воду, а после и кровь с разбитой головы. Потемневшие волосы не с первого раза поддаются манипуляциям, возвращая себе родной пшеничный оттенок. — Блять, прости, прости, мой котёнок, — дёргается Арсений, как только от сильного нажима кожа головы в руках проседает, окрашивая уже второе полотенце в более тёмный цвет. — Я схожу в аптеку за заживляющей мазью, давай пока просто перевязку сделаем, чтобы не так больно было. Но Антон не отвечает, лишь неоднозначно, еле слышно выдыхает. Глаза его, дрогнув, плотно закрываются. Любимые губы, всегда яркие, сейчас непривычно бледные, призывно приоткрыты, словно напрашиваются на поцелуй. И Арсений им не отказывает. Припадает, мягко касаясь, искренне передавая все пережитые страхи, двигается плавно, без пошлостей и попытки вторгнуться в чужой рот языком. Он целует любовь всей своей жизни как в первый раз, здесь, на холодном кафеле ванной комнаты, так и не сняв пальто, не реагируя на затёкшие ноги, грозящие судорогой вывернуть колено. Ему плевать на всё, что происходит за окном, во всём мире, плевать на испорченные вещи Антона, на эти полотенца, на брызги включённого на полную крана. Абсолютно не важно ничего. Главное — его маленький мальчик, его Антон. Живой Антон.

†

Арсений почти крадётся. Руки абсолютно не ощущают тяжести ватного, послушного тела, он по инерции баюкает Антона в противовес разрывающейся за окном чьей-то сигналке. Тоша устал. Тоше нужно поспать. — Ещё чуть-чуть, мой маленький. — Опустившись на колени перед низкой постелью, он аккуратно перекладывает парня на подушки, придерживая перебинтованную голову. — Вот так, да? «А ты?» — тут же всплывает в голове. Извечное «А ты?», не сопровождающее разве что поход в туалет, и то через раз, Арсений голосом Антона мысленно проговаривает себе сам. Дважды Попова просить не нужно. Можно вообще не просить: Антона без тени представить легче, чем без Арса. Он укладывается рядом всё так же осторожно, аккуратно пристраиваясь вплотную к бездвижному телу. — А я ведь испугался, Тош, — убедившись, что парень крепко уснул, он перешёл на шёпот, — у тебя затылок был чернее моего, клянусь. Я ничего другого не видел, я даже лиц их не вспомню, да чёрт возьми, не вспомню, в каком пальто я был. Если бы ты… Арсений запнулся. «Если бы ты что?» — возмутился внутренний голос оборванной на половине фразе. — Если бы ты… — продолжил Арс отрешённо и беспомощно, понимая, что опора под ним исчезает. Он проваливается под жёсткий матрас, под пол, под землю, под девять кругов и под трон самого Сатаны, который кажется нелепым аниматором на детском празднике в сравнении с продолжением «Если…». Это не в аду, не в кипящих котлах и не в столпах пламени, это вне доступного воображению мира вовсе, потому что весь мир — килограмм семьдесят арсеньевского мира — безмятежно спит, и представить себя без него ни одна съехавшая кукуха не способна. «Если бы, если бы, если бы…» — бьёт набат, и Арс прижимает душу свою к себе крепче, судорожно оглаживая каждый сантиметр. — Я дурак, Тош, я такой придурок, — ошалело шепчет Арсений, сжимая острые плечи как доказательство существования и себя, и своего мира. — Ты меня только не слушай, ладно? Ты не «если», и не «бы», ты со мной, рядом, а я с тобой. «Навсегда, только отъебись», да? — цитирует он Шастуна. — До крышки гроба или до того кольца из ювелирки, за которое ты убьёшь меня. Помнишь, Тош? Тебя камни выбесили, а я был готов весь безымянный палец тебе кольцами унизать, лишь бы самому поверить, что ты правда мой. Я всё равно куплю его, и что ты сделаешь мне — я влюблённый болван. Арс тараторит, говорит торопливо и сбивчиво. Ладони, сжимающие чужие руки, неприятно потеют то ли от страха, то ли от волнения, в то время как Антона тонкий плед согревать перестаёт. В ход идёт зимнее одеяло. И хозяйское, и на случай гостей, и плед с балкона, и огромный пуховик Шастуна, больше похожий на палатку. Дополнив кучу парой подушек с дивана, Арсений забирается к Антону всё так же осторожно, возвращаясь в прежнее положение под боком. — Я тебя сам согрею, малыш. Коту нравится Шастун, кот тёплый, тепла кота на двоих хватит. Так ведь? «Так», — с шелестом сползает на пол пуховик, звякнув о паркет массивной молнией. «Так», — вторит секундная стрелка, пропуская тик-вдох. «Так», — подхватывает скрипнувшая приоткрытая форточка, покинутая дыханием сквозняка. Крепость Арсения даёт сбой. В самом безопасном месте мира — рядом с любимым — он почти бредит в судорожных попытках отдалить забытьё сном, но усталость своё дело делает. Морфей, кажущийся розовощёким херувимом, улыбается, обнажая ровный ряд лезвий. Улыбка разъезжается шире, полосует лицо до затылка и спиралями закручивается вокруг шеи, в считанные секунды являя монстра с тысячей клыков. То ли пасть, то ли про́пасть отблёскивает изнутри чёрными зрачками, не позволяя отвести взгляда. Арсений уверен — это не судорога. Морфей пожирает жертву, начиная с ног. Вместе с Антоном он возвращается к подъезду. Улавливает оклик со спины. Сжимает руку любимого крепче, сглатывая липкий ком в горле. Арс разворачивается к мужчинам спиной, выхватывая из абсолютной тишины слабый шорох — из разжатой ладони на асфальт посыпались чужие пальцы. Антон, будто бы не замечая происходящего, убирает искалеченную кисть в карман куртки и шагает навстречу, закрывая собой своего парня. — Чё вам надо? — отзывается Шастун. — Вы вообще знаете, кто мы такие? Ответа Арсений не слышит. Его взгляд буквально пригвоздила к себе чёрная дыра с обломаными краями, зияющая там, где секундой назад был русый затылок. У Антона нет половины черепа. — Ты кого петухом назвал, уёбище? Шастун замахивается, и Арс успевает перехватить его руку, моментально ощущая несвойственную жесту тяжесть. Рука Антона падает на землю. Арсений не может выдавить из себя ни звука, не может сделать вперёд и шага, будто он и вовсе не материален. Он — страх чистой воды, без тела и плоти, он — страх в предельной концентрации, заполнивший собой всю улицу, он — страх, который с трудом выкручивает шестерёнки мозга, заставляя коснуться Антона кончиками пальцев. — То. Ша. Тоша, — смыкаются сухие губы, не издавая ни звука. Перепалка с незнакомцами продолжается, пока он и шага вперёд ступить не может. Слабый проблеск здравого смысла больше похож на спазм, но его хватает, чтобы как следует тряхнуть Антона за плечи, разворачивая к себе лицом. — Антон!!! — глушит чужой, не похожий на собственный голос. — Антон!!! Арсений касается искажённого злостью лица, размазывая за ладонью грязно-розовую полосу. Линии и рельеф губ исчезли, превратившись в грязь на щеке. Он понимает: Антон продолжает кричать, однако вместо звуков выходит глухое, утробное мычание, исходящее из груди. — Антон!!! — трясёт Арсений тонкое тело, с лица которого, как с облетевшей ёлки, дождиком осыпаются ресницы, веки, брови, вдребезги разбиваются глаза и надламывается шея, роняя полупустую голову. — Антон!!! Обломки туловища расплываются бордовыми реками. — Антон!!! — вскакивает Арсений, моментально поперхнувшись от нещадно саднившего хрипом горла. — Тоша!!! Обезумев, он судорожно хватается за бока, плечи, бёдра, с силой сжимает запястья и почти мгновенно, простреленный опаской причинить ему боль, осторожно опускает руку на прежнее место, виновато оглаживая тонкие кисти. Лица коснуться так и не решается. Антон безмятежен как никогда ранее. Арс лукавил бы, если бы сказал, что случается любоваться им по утрам. В своём стремлении к перфекционизму он с трудом мирился с потёками слюны на подушке или следом на щеке от складки белья, но сегодня Антон не иначе как натурщица Галатеи, замершая перед шагом в вечность. Всё — от покойно сложенных губ до фарфором выбеленной кожи — ассоциировало его скорее со скульптурой, чем с тем, кто разговаривать может на одном чистом мате. Всё, кроме настойчивого, едкого запаха сырого железа. Антон потерял слишком много крови. Утро добрым не бывает. И нихуя не помогает. Сосредоточиться труднее втрое, когда вместо привычной лёгкой наркомании сознание вылило в сон такое, что проще отказаться от него вовсе, чем рискнуть сомкнуть веки хотя бы ещё раз. Арс помнит: распотрошённая аптечка в ванной. Опустившись на корточки среди хаоса блистеров и коробочек на полу, он выудил из кучи начатый свёрток бинта, некстати сетуя на безответственность: от желудка таблеток — жопой жуй, а бинтов всего ничего, ваты нет и в помине. Уже на пороге в спальню опомнился — мазь. — От ушибов, растяжений, от комаров, против рубцов и шрамов… — бормочет Арсений под нос, перебирая тюбики. Говорят, на сердце шрамы остаются; сказать бы им, что хватит и мази для лечения. Антона касаться страшно. Арсений ощущает себя варваром похлеще Герострата, окончательно разрушая некогда идеальную композицию с идеальным Антоном во главе, открывая взору под перевёрнутым набок телом грязную подушку в уродливых разводах. Ему бы корону, а не терновый венец из вымокших бинтов, алую тогу вместо безразмерной толстовки, которой Арсений пытался согреть. — Ты только не бойся, — Арс понятия не имеет, кого успокаивает больше, — только верь мне. Старый бинт снять труда не составило. Повязка легко соскользнула с волос, и, стараясь быть максимально осторожным, Арсений аккуратно коснулся густо смазанными мазью пальцами места ушиба. Слипшиеся в комьях засохшей крови пряди не позволяли добраться до кожи, моментально проседающей при малейшем касании, и, сколько бы он ни старался, не выходило ровным счетом ничего. — Прости. — Арсений жмурится до вихря цветных точек в глазах, размазывая вязкий крем по острым, рваным краям раны. — Так надо, Тош, никак без этого. У меня лучше бы сердце вырвали, хоть голыми бы руками вырвали и под ноги бросили, чем так вот. Я же чувствую — больно. Прости, — до крови закусывает губу, испуганный не вовремя дрогнувшей рукой, что резко сорвалась, — я не хотел, прости, я… Правая ладонь в густой, багровой крови. Новая повязка такая же неумелая, как и прежняя. В фильмах про войну бинтуют целый шлем, и под подбородком подвязывают, а тут бинта хватило на жалких четыре оборота, тут же протёкшие сзади. — Прости, — повторяет в сотый раз, укладывая на свою, чистую подушку. Арсений садится рядом. Руки вытирает краем простыни — не до забот о порядке. Не до разбитого в ванной градусника, не до окровавленных бинтов на паркете, не до заунывного урчания пустого живота. До следующего бы его вдоха, не слышного почти, неразличимого, но Арс клянётся — слышит, отметая скользкую мысль задержать ладонь на сонной артерии при очередном осторожном поглаживании. Дышит, щекочет выдохом волоски на запястье, и Арсений с заметным облегчением растирает лицо ладонями, окончательно стирая ночные кошмары. Открытая форточка захлопывается.

†

— Малыш, ну так нельзя. Тебе надо покушать, — уже более настойчиво произносит Арсений, удерживая у побелевших приоткрытых губ ложку только что сваренного куриного бульона. — Давай, Тош, я знаю, как ты не любишь все эти мои дурацкие супы, но они хорошо очень восстанавливают силы. Ты потерял много крови, и теперь нужны белок и вода, чтобы пополнить твои запасы. Ты же у меня воин, маленький, — уговаривает, продолжая сжимать в объятиях, аккуратно придерживая голову любимого, как держат драгоценное, только что родившееся дитя. — Прекрати ко мне относиться как к ребёнку, — еле различимый голос окатывает грудную клетку сладкой волной облегчения, будто сбивая сжимавшие её всё это время чугунные обручи. Уставший мужчина уверен: если бы Антон мог, он бы прямо сейчас ещё и топнул ножкой. Арсений следом роняет тёплую улыбку, откладывая ложку назад в тарелку на тумбочке и ласково проводя ладонью по холодному лбу, убирая в сторону выбившуюся из-под свежего бинта русую челку. Антон спокоен, умиротворён, ему ещё очень тяжело открывать глаза. Лицо кукольное, а кожа почти блестит от яркого солнечного света, что лучами-мазками описывает впалые скулы, посеревший кончик носа и изящную шею с натянутыми струнами жил. И уже не страшно совсем вспоминать, как пропитанная кровью повязка на голове чёрной лентой обрамляла запечатлённое фото на сетчатке голубых глаз, потому что теперь она — белая. Не такая жуткая. Не такая… похоронная? — Ну давай хотя бы за меня ложечку, Тош. Арсений аккуратно давит на скулы, заставляя шире открыть рот, и, пока парень покорно лежит на его коленях, подносит к его рту уже новую порцию ароматного супа. Он заливает ложку в приоткрытый рот, но Антон отказывается глотать, широким языком выталкивая бульон, и наваристая жидкость течёт из уголка рта по шее, заползая за ворот чистой серой футболки. — Ну Тош, ну что ты в самом деле, — обеспокоенно выдыхает Арсений, хватая салфетки и спешно собирая бульон с чужой шеи. — А если бы обжёгся? «Что же делать с тобой, бестолочь?» — вопрошает внутренний голос, пока пальцы с шеи скользят выше, к губам, стирая с них жирный блеск. И Арсений находит выход. Он садится ровнее, стараясь усадить следом и Антона, однако и с этим возникают трудности: парень упирается. Почти скользит пятками по простыни и вплетает пальцы рук в складки одеяла, вместо ожидаемого полноценного сидячего положения он продолжает полулежать в руках мужчины. — Детский сад, — усмехается Арсений. — Я же всё равно сильнее, Шаст. Совершив небольшое усилие, придержав парня за бёдра, Арсений давит грудью ему в спину и наконец усаживает того, как хотел изначально, между своих ног, запрокидывая голову упрямца на своё плечо. Антон, кажется признав поражение, больше не сопротивляется и покорно позволяет залить в себя бульон. — Так-то лучше, — довольно заключает мужчина, — скажи же, вкусно. Но Антон не успевает ответить — внимание Арсения уже приковано к просьбе «Breathe the pressure» the Prodigy, и он тут же спешно укладывает парня назад на постель, на этот раз проще, и почти не приходится давить на плечи, чтобы уместить Шастуна на подушках. Попов чуть слышно извиняется, ведь, кажется, Антон снова проваливается в дрёму, и обходит кровать по пути к своей тумбочке. Поднимает телефон, принимает вызов и с тёплой улыбкой на лице произносит: — Привет, мам. Он шагает к выходу из комнаты, но где-то на периферии слышит обиженное «У тебя от меня секреты?» и, роняя лёгкую усмешку, оборачивается, припадая плечом к стоящему рядом платяному шкафу. Он иронично вздергивая брови, как бы говоря «Какие секреты?», и спешит наконец ответить на зависшее в трубке «Как дела?». — Всё хорошо, мам, отдыхаем сегодня дома. — У вас выходной? — удивляется женщина. Арсений кивает: — Да, перерыв между съёмками. — Долгожданный и заслуженный, — со стороны кровати тихо добавляет любимый голос, и мужчина усмехается. — Я отвлекаю? — реагирует мама на звучный смешок. Арсений спешит ее успокоить: — Антон под руку шутит, не обращай внимания. — Понятно всё с вами. — А как ваши дела? Как отцовское колено? — спешит сменить тему, ведь воспитание подсказывает, что вовсе не уважительно отвлекаться от общения с родителями, даже если отвлекаешься на не менее значимого члена своей семьи. На удачу мама легко переключается на злободневную тему, что тревожит её саму: — Ой, по-разному. Мажу мазями, но не помогает толком. Ушиб сильный, да и возраст ещё, сам понимаешь. Мама продолжает повествование, и Арсений, внимательно слушая каждую её жалобу, снова подходит к кровати со стороны Антона и аккуратно садится на край постели. Он тянет руку к тумбочке и поднимает с неё небольшой тюбик синего цвета, наполовину пустой и скрученный с конца к самой середине — самый оптимальный способ выдавить крем, вместо привычного антоновского — сдавить целиком в ладони и получить порцию большую, чем необходимо. И это самая частая бытовая претензия, ведь парень этим методом выдавливает и зубную пасту, и майонез в салат. — Я тебе сброшу фотографию в вотсапе с названием хорошего геля, — наконец встревает Арсений в беспрерывные причитания мамы о состоянии здоровья отца, пробегая глазами по рекомендациям к применению на тюбике, и возвращает препарат на место. Он снова оглядывает любимого мальчишку и наконец впервые делится с кем-то, кроме фармацевта в соседней аптеке, произошедшей неприятностью: — У меня тут Антон на днях серьёзно ушиб голову, так я ему пару раз намазал им, и стало гораздо лучше. Он уже почти не жалуется на боль. — Да ты что! — только и восклицает в ответ родительница. — Как же он так умудрился? — Полез с хулиганами за мою честь сражаться. — Арсений с щемящей нежностью проводит ладонью по бледному лицу и одними губами добавляет: — Мой рыцарь. — Ничего серьёзного? Он в порядке? — Да, мам, не переживай. Не даю ему вставать с кровати, покормил вот супом. В общем, всё хорошо, уже поправляется. — Только берегите себя оба. Ты у нас такой один, помни это. — Я знаю, мам. Мысленно добавляет: «Антон у меня тоже один». Мужчина сбрасывает звонок, и всё становится как и прежде, даже возвращается прежнее спокойствие, и внутри вспыхивает надежда на скорое выздоровление самого дорогого человека на свете. Ведь сам он тоже глубоко в душе сильный мальчик и не имеет права раскисать ради своего лучика. Лучика надежды. Лучика счастья. Лучика его первой настоящей любви.

†

Эйфория отпускает не сразу. Арсений ещё некоторое время просто сидит с Антоном, не раз и не два прокручивая в голове все события минувшего вечера, представляя все варианты последствий такого удара, пока не слышит наконец от своего парня чёткое «заебал». Попов на это только усмехается и действительно оставляет Шастуна в покое, даже размотав его импровизированный кокон. Парень, очевидно, начинает потеть, источая слабый мускусный запах, но на просьбы пустить его в душ Арсений отвечает вполне логичным отказом — слаб ещё, не дай бог, упадёт там, в ванной, да и бинты ни в коем случае мочить сейчас нельзя. Потому соглашается лишь на компромисс, а именно смену одежды. Он оставляет парня в одной футболке и пижамных штанах, предварительно сняв с того ещё и трусы с тугой резинкой, что оставила заметный след на чуть вздувшемся от переедания животе. — И никакого секса, — строго осекает мужчина, замечая довольно крепкий, припухший член. — Я серьёзно, Антон, ни на полшишечки, ни на язычок, я всё сказал. И откуда только силы в тебе, столько крови потерял! — Папочка злится? — науськивает мальчишка в кровати, но мужчина, как бы ни хотел его сам, всё же отдает себе отчёт о последствиях. Потому только и может, что в отместку оставить нежный поцелуй на торчащей тазовой косточке и одёрнуть серую футболку с категоричным «отдыхай». — Сука, ну берегись. Я поправлюсь и выставлю тебе проценты за это всё. Будешь трахаться, пока не охуеешь. — Напугал, — отмахивается Арсений и скрывается в ванной с копной грязной одежды. Он запускает стиральную машину, готовит чистое полотенце для умывания на утро для Антона, сортирует какие-то кремы на полке около раковины и наконец вспоминает, что стоит искупаться и самому, ведь со всей этой суетой он лишь дважды отходил от постели любимого и забыл о собственной гигиене. Он выпутывается из одежды, настраивает температуру воды и шагает в ванну, осторожно задергивая занавеску: кольца порой так громко стучат при этом, что можно подпрыгнуть в соседней комнате, а это недопустимо — Антон уже мог задремать. Попов намыливает голову, следом каким-то ягодным гелем растирает уставшие мышцы и думает о том, как первым же делом после выздоровления Антона зажмет его прямо здесь. Оставит на любимом теле как можно больше укусов, даже если синяки со спины так и не сойдут — похуй. Будет сминать его ягодицы обеими ладонями, притираясь членом к чужой горячей плоти, выбивая из Шастуна как можно больше стонов с просьбой взять его. И Арсений возьмет. Только вот за эти дни Антон станет таким узким, что придётся слишком долго его разрабатывать, и не факт, что Шастун станет это терпеть. Но сделать парню больно — самое последнее, на что способен Попов, а потому можно будет предложить Антону растянуть себя самостоятельно. И когда Антон согласится, сядет на колени, заведёт руку за спину, Арсений точно возьмет его за волосы на зажившем затылке и толкнётся глубоко тому в рот. Но сейчас широкая ладонь с новой порцией геля скользит по крупному стволу, заставляя остатки последних переживаний стекать с шампунем по широким плечам, а прекрасные картинки не столь отдалённого будущего насыщать грудь небывалой силой, наконец принося облегчение с лёгким покалыванием мышц в ногах. Они всё преодолеют вместе, они выберутся из любой херни, они смогут, Арсений точно это знает. И мама права: не время киснуть и жалеть себя, нужно брать себя в руки, и вся мотивация для этого уже дует губы, наблюдая за расслабленным мужчиной в одних боксерах, что старается бесшумно проникнуть в комнату. — Ты чего не спишь? — Я без тебя не могу уснуть, а ты в ванной опять целый час торчал. — Извини, малыш, сейчас ляжем. — И штору зашторь, мне фонарь прям в глаза светит. — За что зашторить штору? — Не зря тебя фанаты дедом называют, этой шутке пятьдесят лет. — Но именно этими шутками я тебя и покорил. — Ой, всё. За этими лёгкими препирательствами Арсений наконец подходит к окну, задёргивая занавески и пряча своего Антона от противного, подглядывающего фонаря. Он поправляет тяжёлые коричневые портьеры и резко замирает, уставившись в одну точку, выдыхая удивлённое: — Ну дела. — Что там, Арс? — Представляешь, одуванчик залетел. — В феврале? — Вот и я в шоке, — отвечает Попов, снимая семечко с маленькой пушистой шапкой, и, повернувшись к кровати, демонстрирует парашютик парню. — Прикольно. Мне бабушка говорила, что одуванчики — символ горя, улетающей и быстротечной человеческой жизни. — Глупости, — нервно отмахивается мужчина. — Я читал когда-то, что одуванчик — это цветок влюблённых. Даже есть поверье, что, если положить под кровать корень этого растения, брачный союз будет удачным, и потомство не заставит себя долго ждать. — Хочешь от меня потомство? — Если бы это было возможно, под нашей кроватью уже стояли бы ящики с одуванчиками. — Микки Пирсон на минималках, — резюмирует Антон, и Арсений снова улыбается.

†

— Не молчи. Просьба с надрывом, сквозящая почти детской обидой, здоровой когтистой лапой скребёт изнутри; затравленный зверь в душной клетке всё ещё преданно трётся, но не как прежде, об хозяйские ноги, а о холодные прутья, продолжая верить ему. Арсений вскидывает голову от мобильного в своих руках и в лёгкой улыбке поднимает уголки губ: — Может, тебе планшет принести? Ютуб посмотришь или футбол свой. — Не хочу, — дуется, но вида не подаёт. Только по тональности голос колеблется в глубоком миноре: — Я тебя слушать хочу. — Скажи просто, что сейчас нет никаких интересных матчей. — Ой, блять, Арс! Сеть мелких морщинок у глаз расползается от широкой, довольной улыбки. Арсений сдаётся ещё на самом первом слове, но зачем-то решает поиграть. — Ну хорошо. — Мужчина поднимается с кресла, что не без труда с самого утра перетащил из зала, только чтобы не оставлять своего мальчика лишнюю секунду без присмотра, и подходит к изголовью кровати, опускаясь на край, возле Антона. — Что тебе рассказать? — С кем ты там переписывался? — Серьёзно, Шаст? — несдержанно усмехается мужчина, протягивая руку к самому лицу молодого комика, невесомо скользя по мраморной коже тёплыми пальцами. — Ты разве ещё не в курсе, что ты— всё что нужно мне в этой жизни? Что до тебя я оказывается вообще не знал, что такое любовь? — Я тоже, — рассыпается тихий шорох мурашками по телу Арсения. Он скользит пальцами по осунувшимся чертам лица, как художник кистью, ощупывая каждый миллиметр. Касается шершавого подбородка, ниже, к очерченному зеленоватой венкой кадыку и отрывается наконец с неохотой, растирая между указательным и средним кожный жир. Мужчина быстро поднимается, не давая свисающей с кровати руке ухватить себя за бедро. — Куда? — Я совсем забыл умыть тебя. И всего в четыре шага — два к ванной, два назад — возвращается к не успевшему нормально возмутиться Антону. Влажное мятное полотенце касается лица, и юноша довольно щурится, пока Арсений плавными движениями очищает забитые поры. — Тебя побрить, может? Зарос весь, — интересуется Попов, цепляясь взглядом за ровную небольшую щетину на линии челюсти, и поднимает глаза к довольно зажмуренным векам. — Ты свою-то рожу видел? И Арсений искренне думает: «Нет». На кой чёрт смотреться в зеркало, ведь очевидно, что, пока Антон не встанет на ноги, он не увидит в отражении прежнего расхитителя сердец. Но всё же поднимает левую руку к своему лицу и накрывает широкой ладонью колючую скулу, стараясь в привычной манере отшутиться: — У меня есть борода, и ты скажешь мне да. — Какой же ты пиздун, Арс. Как будто я тебе когда-то говорил нет. — Ммм... — заискивающе дёргает бровями мужчина и готовится за это получить по шее, но Антон просто громко цокает и продолжает податливо подставляться под тёплое мягкое полотенце. — Такое чувство, что у тебя температура, — задумчиво кусает губы Попов, принимаясь расстёгивать на чужой впалой груди домашнюю клетчатую рубашку. — Почему? — Ты мёрзнешь и при этом потеешь. — Но я себя нормально чувствую. Арсений вздыхает, тщательно стирая густые капли с груди и уводя полотенце ниже, к резинке домашних штанов. — Ничего не замечаешь? — науськивает специально, пока у мужчины от вида такого расхристанного, жаждущего ласки парня внизу живота завязывается тугой узел. — Нет, Антон. — Но мне холодно. — Тош... — Хотя бы обними. Я соскучился. И Арсений сдаётся. Не может не. Когда голос умоляет почти, лихорадка собственная мешает думать, и от желания першит в горле. Он нависает, не придавливает, но трётся тканью чёрной футболки о живот с остатками зелёного ворса от полотенца. Он едва касается сухих губ своими, сдерживая себя от того, чтобы сжать на незажившем затылке мягкие пряди и заставить шире открыть рот, вылизать его в той страсти, что кипит жарче котлов царства Аида. — Сними нахуй. Футболка, штаны с бельём отброшены куда-то в сторону, и вот мужчина обеими руками разводит острые колени. Припухший у самого основания член с потемневшей головкой, поджатые, как будто уже в предоргазменном порыве, сероватые яички. Разве что смазка не течёт — наверное стёр её тканью белья, пока тянул одежду вниз, выцеловывая натянутую на косточках таза тонкую, словно рисовая бумага, кожу. — Арс, сука, пожалуйста. — Малыш мой. — Заебал с презиками, давай без резинки. — А мыть я тебя потом как буду? — Тогда резче давай. Прохладный латекс контрастирует с горящей плотью, губы выжигают клеймо на сладких ключицах, пальцы едва касаются легко раскрывающегося колечка мышц. — Готовился? — Для тебя. У Арсения кровь в венах сворачивается от всего набора чувств к своему парню. Он входит медленно, плавно, губ не отрывает от чужих сосков. Чувствительную кожу всё ещё покалывает от контраста температур, и Попов жалеет, что не поддался уговорам не надевать резинку: холод наверняка ощущает и Шастун. Под сильными пальцами взрывается космос, наливаясь и тут же исчезая, стоит только отпустить. Внутри звучно хлюпает: Шастун явно переборщил со смазкой, но эти звуки давно не смущают. Мужчина пыхтит, подстёгиваемый неугомонным «Арс, Арс, Арс, Арс», и знает, что надолго его не хватит. Он выпрямляется на руках по обе стороны от угловатых плеч и не может налюбоваться: каждая родинка, веснушка так уникально прорисовываются на его фарфоровом мальчике. Все эти Аполлоны, боги, красавцы его любимого кинематографа просто безликие мужланы рядом с Антоном. Его Тошей. Он кончает, рваными толчками вбиваясь в тело парня, и опускается на его прохладную, снова взмокшую грудь, выдыхая очередное признание, пока собственное тело прошивает сладостная судорога. Арсений уверен: если бы можно было любить сильнее, он наверняка бы любил, но, увы, это невозможно.

†

Открытые окна не спасают. Гуляющий по комнатам ветер лишь слегка сносит в утреннюю прохладу смердящий запах гнилого мяса. Потёкший так не вовремя холодильник приходится вымести подчистую, включая морозилку с горой слепленных мамой Антона пельменей. «Да и чёрт бы с ними», — думает Арс, ведь всегда можно налепить ещё. Он драит кухню кучей припасённой химии, но мерзкая вонь уже успела пропитать даже портьеры в спальне. — Холодно. Арсений отточенным движением вновь окутывает своего парня тоннами пухового добра, разве что шапку не натягивая на синеющие уши. Он носится со стиркой и повторным мытьём уже скрипящего от хлорки холодильника, едва не пропуская звонок мобильного. Арсений принимает вызов, даже не глядя, чей телефон разрывается. — Шаст, блять, я тебе уже час дописаться не могу, — раздражается Димка, принимаясь в красках расписывать, что он сделает со своим бестолковым другом, пока не слышит в трубке чужой голос. — Поз, это Арс. Антоха спит. — Какой, нахуй, спит, мы, сука, на эфир опаздываем! — Я же писал Оксане, что он плохо себя чувствует. Почему не отменили? — А чё с ним? — уже спокойнее отзывается коллега, пока Попов откладывает пропитанную каким-то очередным средством для удаления запахов тряпку. — Он пару дней назад ушибся, и я не выпускаю его из постели, чтобы лишний раз не перенапрягать. — Бля, я нихуя не в курсе был, Арс. Давай, я не знаю, ты со мной поедешь, зря я что ли уже час под вашим подъездом торчу? — принимается уговаривать друг. Арсений недовольно окидывает взглядом недомытый фартук кухонного гарнитура: — Нет, Дим, у меня тут дома дел по горло. — Вечером сделаешь, давай, Арс, я пока Оксане позвоню. — Мне в душ надо, Дим, я быстро не соберусь. Может, Серёгу вызвонишь или один? — Блять, может, всё же Шаста растолкаешь? — Ну не знаю, — вздыхает, вытирая пот со лба предплечьем. — Он ещё очень слаб. — Ой, и чёрт с вами. Можно я хотя бы поссать к вам поднимусь? Заодно проведаю вас, голубей. — Конечно, без проблем, заходи. Арсений моет руки и улыбается себе под нос: Антоше не помешает общение с другом. Он поправляет на себе футболку, проводит ладонью по растрепавшимся волосам и подходит к входной двери, открывая её до того, как Дима заносит руку над звонком. — Бля, чё у вас за запах, сдох что ли кто? — морщится Позов, поднося руку к лицу и показательно зажимая нос. Арсений на секунду замирает, пока кусачие мурашки пробегают по хребту, но он лишь качает головой, отгоняя страшные мысли. — Холодильник. — И поэтому ты решил устроить холодильник в квартире? Арсений разводит руками: — А как ещё выветрить эту вонь? — И то верно. Дима скидывает только обувь, даже не расстёгивает куртку — к чему, если температурный режим с улицей не имеет никакой разницы — и, окинув друга хмурым взглядом, шагает в сторону ванной комнаты. — Ты решил бороду отрастить? — кидает догадку коллега, вновь появляясь в поле видимости Арсения, на что последний лишь пожимает плечами. — Антону нравится. Многозначительное хмыканье вызывает ответную ухмылку, и Позов, хлопнув по чужому плечу, кивает в сторону хозяйской спальни: — Дай хоть поздороваюсь с ним. Если он, конечно, в трусах там. Арсений только закатывает глаза и молча кивает, толкая прикрытую сквозняком дверь в комнату. Он предвкушает появление улыбки на любимых губах и плавно шагает к кровати, негромко обращаясь к своему парню: — Антош, к тебе Дима пришёл, просыпайся. Синие от недосыпа веки не дрожат: сон явно глубокий. Но Попов понимает: не разбудит сейчас, ночью Шастун ни черта не уснёт или того хуже, начнёт опять мучиться головными болями. — Антош, — делает ещё одну попытку Арсений, аккуратно проводя ладонью по холодному лбу. — Малыш, давай вставай. Реакции снова ноль, и мужчина поднимает взгляд на друга в дверях: — Прости Дим, он очень устал. Дима же бледнее стены, с чего-то на негнущихся ногах начинает приближаться к лежащему на кровати Антону. — Что с ним? — еле ворочает языком Позов, проходясь очумевшим взглядом по умиротворённому, почти детскому лицу, по ровным бинтам на голове, и тянет пальцы к покорно подставленной шее. — Мы после корпоратива столкнулись с пьяной компанией, и его сильно ударили по голове. Позов чуть дрогнувшей рукой тянется к затянутой на голове повязке и, коснувшись правого виска, толкает чужую голову в сторону, после чего еле слышно ахает — пара мух, слишком громко звеня крылышками в стылом воздухе, отлетают от подушки. Дима, резко рванув, толкает Попова к стене, сжимая пальцами майку на его груди: — Что ты с ним сделал?! — Что? — теряется Арсений, но крепкий кулак уже летит точно в челюсть. — ЧТО ТЫ С НИМ СДЕЛАЛ, БЛЯТЬ?! Попов опирается на стену соскальзывающей ладонью и в искреннем шоке смотрит на друга: — Ты чего, Дим? Ты думаешь, это я его так? Да ты в своём уме? — ТОГДА КАКОГО ХУЯ, БЛЯТЬ, ПОПОВ?! — Перестань кричать, — шикает Арсений, не понимая такого поведения. Он видит ярость в карих глазах и сам начинает заводиться. — Ты его разбудишь. — Я вызываю полицию. — Зачем? Ты с чего решил вообще, что я мог поднять на него руку?! Да я себе пулю в висок с большей вероятностью пущу, чем причиню боль Антону! — Арс, ты, блять, серьёзно не вдупляешь?! У тебя, сука, в кровати труп! Труп моего лучшего друга, и ты мне явно пиздишь! — Ты обдолбался? Какой труп? Антон в полном порядке! — Арсений, у него пульса нет! — Он просто сильно замёрз. Дим, он в порядке, я клянусь тебе! Блять, да я никогда даже в постели не бил его! Но Позов уже не слушает. Он дрожащим голосом диктует адрес друзей в телефон и всё ещё шокированно следит, как Арсений, отшатнувшись от него как от прокажённого, спешит назад к своему парню. Он вновь бережно натягивает одеяло под самый подбородок и улыбается искренне, шепча извинения, что потревожили. Попов даже не реагирует на свежий, наливающийся на его лице синяк: ему бы поскорее выпроводить, кажется, пьяного коллегу, только бы лишний раз не пугать Антона, и найти наличку на оплату штрафа за ложный вызов. Арсений аккуратно возвращает голову Антона в прежнее положение, отмечая вслух, что пора бы сменить повязку, после чего касается губами чужих губ. Он шепчет в них что-то только им двоим понятное, успокаивающее и уверяет своего мальчика, что всё будет в порядке — он разберётся. Но всё равно волнуется. Лёгкий налёт испуга не даёт сформулировать нормальный пересказ событий трёхдневной давности. Мужчина то и дело кидает взгляд на бригаду скорой помощи, что принимаются разбинтовывать рану, стягивают с любимого всю тёплую одежду и оставляют без рубашки, с голым торсом, лежать, как на распятии раскинув руки. Всё происходит слишком быстро, так, что он не успевает даже предупредить медперсонал о простуде парня. — Пожалуйста, укройте его, — срывается голос, когда бригада докторов отходит к столу делать какие-то записи в многочисленных бланках, оставив Антона в прежнем виде, — прошу, он же замёрзнет. Какие-то люди забирают все переданные Арсом документы, незнакомый мужчина слишком тщательно осматривает квартиру, копаясь в их личных вещах, а участковый что-то излишне эмоционально диктует в телефонную трубку. По меньшей мере шесть человек, и никто, НИКТО не помогает. — Пожалуйста, — смотрит на растерянного Диму, игнорируя собственные руки в металле, но тот так же не понимает происходящее. — Грузите тело, — громом разрывает сознание, и Попов дергается, как от пощёчины: двое в белых халатах подхватывают Антона с двух сторон и перекладывают на плотный мешок. Следом милая родная улыбка тонет в чернеющей пустоте полиэтилена, а слуха касается шёпотом брошенное еле слышное «люблю». — Что вы делаете?! — Попов забывается, дёргается со всей дурной силы, что есть в его теле. — Оставьте его! Антон! Антон, проснись! Пожалуйста! Скажи им! — Люблю. — АНТОН! Колени саднит, а руки заломленные в треморе гремят браслетами. Из квартиры вероломно крадут табличку «дом», из сердца вынимают жизненно важную деталь. — Люблю. — Арсений Сергеевич Попов, на основании статьи девяносто первой уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации вы задержаны по подозрению в убийстве.

†

Сорок восемь часов тянутся вечность. Бесконечная череда однотипных вопросов о том, «как была нанесена травма», «каким предметом» и «за что», перекрывалась встречными «как он» и «в какой больнице». Совершенно непонятные фразы о смерти любимого казались каким-то общим сговором, бредом, на деле, вероятно, призванные вынудить Попова сознаться в нападении, которого он и под страхом смерти никогда бы не совершил. Арсений не боялся сесть на все пятнадцать лет просто потому что знал: Антон в суде даст все необходимые показания и спасёт его. А сейчас ему наверняка тяжело, и потому Арсений вынужден крутиться сам. И молится он только за то, чтобы за его мальчиком был должный уход. — Попов, на выход, — звенит строгий мужской голос. — Сняли запись видеонаблюдения, вы свободны. Арсений слабо ухмыляется: наверное, Шаст подсуетился и рассказал полиции про камеры, на которые ещё полгода назад не хотел сдавать деньги, матерясь, что совет дома опять всё разворует, как было и со шлагбаумом у подъезда. Он получает назад свои телефон и документы, подписывает какую-то бумажку и снова смотрит на следователя: — Больница? Мужчина только качает головой, наверняка намекая, что это уже не в его компетенции, и кивает на дверь, в проёме которой маячат уже знакомые лица. Дима первый тянет ладонь для рукопожатия и устало выдыхает: — Прости, Арс, я просто испугался. И добавляет как-то хрипло: — Рад, что это не ты. — Фигня, — легко улыбается Попов, пожимая следом руку Серёге, — главное теперь, чтобы Тоха поправился. Серёжа слишком резко вскидывает брови, переводя удивлённый взгляд с Попова на Позова, но почему-то молчит. Дима же хлопает Арсения по плечу и одними губами произносит для Матвиенко «не здесь», стараясь сделать это как можно более незаметно. Но на их счастье Арсу на их гляделки совершенно пофиг — у него глаза блестят от предвкушения. Лёгкое сладкое волнение трепещет в груди заливистой канарейкой, когда уставшее задеревенелое тело располагается в мягком кожаном кресле на заднем ряду сидений Серёгиного авто. — Ты как, Арс? — пробует начать Матвиенко, блокируя двери, но не заводя мотор. — Есть хочешь? — После больницы поем, не хочу на это время тратить. — Больница? Зачем тебе? — Так к Антону же. Или его уже выписали? — Арс... — оборачивается Дима. — Арс, Антон мёртв. — Да, конечно, — усмехается. — Парни, это не смешно. Где он? Серёга настороженно смотрит на взъерошенного и сильно обросшего друга через зеркало заднего вида, продолжая гнуть свое: — Арс, мы понимаем, как тебе тяжело, но отрицание не поможет ситуации, тебе надо принять это. — Слушайте, я не знаю, почему все резко решили разыграть этот спектакль. Я не подписывал никаких новых контрактов на шоу с пранками, — начинает ожидаемо закипать Попов, не понимая, что за проблема просто сказать правду. — Я жутко устал, я хочу в душ и соскучился по своему парню. Или отвезите меня к нему, или я пойду домой пешком и позвоню оттуда участковому. Требование перекрывает кислород всем, лишая воздуха и перечёркивая все заготовленные речи, запечатывает назад приготовленные заранее бумажные салфетки, бутылку воды и успокоительное в бардачке. Арсению плевать на заготовленные сценарии. — Я отвезу, — слишком резко бросает Серёга, отточенным движением зажимая стартер и выжимая газ. Попов на это довольно кивает и откидывается на спинку сиденья, широко расставляя ноги и прикрывая глаза. Совсем немного, буквально пара минут и он снова обнимет своего мальчика. — Тоша, — тихо совсем, в полудрёме выдыхает себе под нос, обдумывая извинения за то, что бросил, позволил забрать в больницу против воли. Что вообще всё это произошло так. Коллеги спереди сидят тихо, радио и то не включают. Даже Серёжа не отпускает раздражённых комментариев о манере вождения прочих участников дорожного движения, по итогу хрипло сквозь пересохшее горло сообщая: — Приехали. Арсений открывает глаза и в ужасе приоткрывает рот. — Нет, да вы издеваетесь?! — рычит он не своим голосом, отводя взгляд от кованых высоких ворот. — Кладбище? — Прости, Арс, — снимает очки Позов, пережимая двумя пальцами переносицу у покрасневших глаз. — Приехали его родители… в общем, мы похоронили его сегодня утром. Мы просили дождаться тебя, но его уже нельзя было держать… в общем… да. — Да прекращайте уже мне врать! — бьёт размашисто сидение водителя, пытаясь достучаться и привлечь внимание к своим словам. — Это тяжело, Арс, я знаю, но тебе надо это принять. Наш Антон умер. — Да с чего бы, блять, он умер вообще?! — Арс… с такой раной не выживают. Только Попову это не помогает. Он тянет на себя друга за ворот чёрной рубашки, срывающимся голосом начиная бредить тому в самое лицо: — Он же был в порядке? Дома со мной был в порядке! Зачем ты отдал его им?! Нахуя ты полез?! Ему нельзя было… нельзя быть без меня!!! — Арсений, мне тоже тяжело. Нам всем. Но он был мёртв уже три дня, когда я пришёл. И Арсений замирает, медленно скользя синими глазами по раскрасневшемуся лицу с опухшими веками, вглядывается внимательно, словно где-то на лбу у Позова зашифрован нужный ответ, после чего поджимает губы и выдаёт короткое: — Докажите. Парни в ответ переглядываются, кивают друг другу и выходят из машины, глубоко вдыхая вечерний морозный воздух. А Канарейка в груди задыхается. Колени не гнутся, пальцы подрагивают от внезапно накатившего страха увидеть то, что Арсений мог бы назвать своим персональным Адом на этой земле. Сырая рыхлая земля под кучей сваленных горой цветных венков, перетянутых чёрными лентами «любимому сыну», «любимому другу». И ни одной — любимому. — Это не он. — Памятник пока нельзя ставить, — комментирует Позов, вопреки возражениям Арса. — Только через полгода, когда земля усядется. — Это не может быть он. Деревянный крест вбит глубоко, наверное, достаёт до самой крышки или самого ядра земли — Арсений не разбирается, чувствует только, как сдавливает внутренности, будто самого вбили в чёртов грунт, и теперь комья чернозёма липнут к нему вместе с корнями вытоптанной травы, припорошив последним в этом году снежным пеплом. И рамочка резная, до боли знакомая, точно с прикроватной тумбочки Арса, что рёбрами сверкает из-под зелёных искусственных листьев, приколочена ровно на центр распятия. Но Арсений не верит, ищет подвох среди кучи слёзных открыток под ногами, под стаканом гранёным с водой свежей и знакомыми Фру-фру, что так любил его Тоша. И всё ещё любит. Но что если… Если в больнице ему стало хуже? Оскал, почти звериный, вместе с воем уродует мужчину. Он зарывается дрожащими пальцами в сальные чёрные волосы, пропахшие тухлой сырой камерой, и не находит в них липкой крови. Не находит ни рваных тканей, ни осколков раздроблённой кости — ничего, что должно было быть у него, у Арсения. — Я не сберёг. Я не помешал. Он же просил, просил его не отдавать… — Арс, — лучший друг предпринимает слабую попытку достучаться до бьющегося в отчаянии мужчины. — Мой мальчик, мой Тоша… — Арс, Антон сейчас в лучшем мире. А в этом мире всё замирает. Фраза, такая банальная и привычная, срабатывает иначе — Арсений резко хватает Серёгу за грудки́: — Где он? Я должен увидеть. Но друзья молчат. Смотрят с нескончаемой жалостью, будто нет и не было никакого Антона Шастуна, и имя выдумано, и образ иллюзорен. Будто Попов бредит в каком-то диком трипе самым красивым мальчишкой, которого не видит никто, кроме него, и мужчина по чужим тоскливым глазам понимает: не добьётся правды. Не сейчас. Он помнит, что в любых играх Антона главное было идти по сценарию, а значит, и здесь наверняка надо принять правила, и тогда начнутся подсказки. Арсений ещё минуту сверлит карие глаза выжидательным взглядом, но по итогу смиренно опускает голову и наконец вымученно выдыхает: — Мне надо домой. Я не готов сейчас быть здесь. Чувствует тёплые объятия своих парней, какие-то речи о поддержке и всё ещё им не верит.

†

Последняя надежда на то, что Антон в порядке, просто устроил Арсу какую-то дурацкую проверку на верность и ждёт его прямо сейчас дома, отпадает, когда их квартира встречает мужчину глухой пустотой. Половина вещей Шаста отсутствует — может быть, взял с собой, когда… Когда что? Ушёл от него? Решил расстаться с таким концертом? Бред. Его забрали. И это всё, что понимает Арсений. Он садится на кровать со стороны Антона, водит ладонью по пустой холодной подушке и не понимает, что ему делать, где искать. И за что вообще всё это глупое безумие, если окружающие люди давно приняли их союз? А может, он был просто слеп? Идея бьёт по голове Попова быстрее, чем тот успевает сделать очередной выдох-вдох. Он шустро вытаскивает свой мобильный из кармана и жмёт на первую иконку в избранных контактах. И… гудки. Чёртовы гудки с просьбой оператора перезвонить позднее. Арсений жмурится, стискивая зубы. Прислушивается к своим чувствам, взывает к интуиции, которой в жизни никогда не доверял, но тут вынуждает ситуация. И не чувствует ничего подходящего, лишь желание зарыться в тонкую шею, увешанную тяжёлым серебром, и снова вдохнуть родной запах. И Арсений вновь понимает: он что-то упустил. Он прокручивает события прошедшего дня снова и снова, вспоминая каждую мимолётно выхваченную деталь, каждый шорох, и замирает — он видел Антона. Он точно сегодня видел Антона. На экране телефона, что всё ещё покоится в подрагивающих пальцах, самостоятельно открывается приложение с навигатором, а за ним всплывает и призывное «Построить маршрут». Фары встречных авто проносятся слишком быстро, но машина Антона быстрее, и Арсу надо скорее успеть. Линию жизни греет деревянный черенок, пока ноги сами ведут его мимо миллионной толпы бесцветных лиц, что с укором смотрят почерневшими глазами. Они молчат, а может и нет — не слышно за стуком бушующего сердца. В голых ветвях деревьев путается противный вороний грай, сырой запах свежевскопанной земли щекочет раздутые в учащённом дыхании ноздри. Мужчина несётся сквозь густой утренний туман, почти не чувствуя тяжести ноши. Использует её буквально как трость, помогая изрядно измотанному телу донести свою душу к нужному месту — к той самой знакомой рамке. Зелёные глаза легко бликуют в свете карманного фонарика с ключей, и улыбка расползается на губах. — Я думал, уже не вернёшься. — Как я мог? — Но ведь ты поверил. — Глупый ты. Губы холодные, в изморози, а на вкус будто стеклянные. — Обнимешь? — С радостью. Пальцы сжимаются крепче, и нога замирает на стальном полотне. Арсений делает шаг.