Cut Off a Happy Face

— Вы еще здесь, мистер Джей? Голосок Харли звенит в тишине ACE Chemicals, дробится о металлические прутья, растворяется в черном космосе потолка. О, он здесь. Он всегда рядом с ней. Под ее кожей, в воспаленных извилинах ее мозга, в хрупких, рвущихся под ударами капиллярах. Ее лиловые сумерки с зелеными всполохами дьявольских огней — обнимают, душат, ослепляют. Больше года она прожила в полной темноте. И вдруг темнота ответила ей скрежетом любимого голоса. — Да, я здесь. Я всегда здесь. Сердце падает на дно грудной клетки и разбивается вдребезги, осколки сыплются сквозь ребра прямо под ноги, тоненько звеня и влажно поблескивая от крови. Джокер смеется — будто царапает пенопластом по стеклу: мороз по коже. Харли дрожит и вот-вот пустится в пляс: Пудинг снова с ней, ее мистер Джей, ее Хозяин. Чувства обрушиваются шквалом, скачут, как рассыпанные жемчужины с разорванного ожерелья. Арлекинша стоит как вкопанная, не веря своему счастью, но всю ее мелко трусит, будто по нервам пустили слабый ток. И только ее глаза привыкают к темноте… Свет. Свет накрывает ее прозрачным конусом, выхватывая из мрака тонкую гибкую фигурку в сине-красном наряде. Теперь она похожа на мотылька, пойманного в банку. Вот-вот крышка приоткроется, и на дно упадет пропитанная эфиром ватка. И тьма сожрет хрупкие атласные крылышки и всю бабочку целиком, похрустывая хитиновым панцирем, горчащим на корне языка, как тоник без джина. Харли зажмуривается, ослепленная, а когда снова открывает глаза, то видит его за пределами очерченного светом круга. Круг — солью ли, мелом ли — вроде как должен оберегать от монстров, но ее дьяволу плевать на такую чушь. Ничего не защитит тебя, миленькая маленькая докторша. Ты еще помнишь, как была ею? — Я не вижу тебя, сладкий, — лепечет девушка и щурится, силясь рассмотреть своего возлюбленного. — Разве мамочка не говорила тебе, Харл, что от сладкого слипнется? — ухмыляется Джокер. — Я хочу посмотреть на тебя. — А я — на тебя. Раздевайся. — Раздеваться? — Харли хлопает ресницами, как пластмассовый пупс с закрывающимися глазами, которого то опрокидывают на спину, то вновь поднимают. — Ууу, кто-то без меня так скучал, так рыдал, что оглох от собственного скулежа? — насмешка в голосе режет больнее ножа. — Могу говорить погромче. Снимаешь перчаточки. Туфельки. Чулочки. Корсетик, — он оглушительно, издевательски чеканит каждое слово и буравит ее прозрачно-зелеными сверхновыми, вечность взрывающимися в его глазницах. — Нет-нет, мистер Джей, я все-о-о-о поняла, — голос арлекинши дрожит колокольчиком, и она спешно стягивает вещички ровно в том порядке, который обозначил ее хозяин. — Ни черта вы все не понимаете, кукла. Вы тут распустились без меня. Совсем отвыкли от хороших шуток. Ладно, Бэтси. Ладно, все эти тупые комиссары, их дочурки и прочие мирные жители. Но ты, мое творение, мой любимый ручной монстрик! Ты разочаровываешь меня, Харл, — он неодобрительно цокает языком, и все внутри тонкокостного тела гимнастки дрожит и съеживается: она огорчила мистера Джей, глупая, глупая, глупая Харли Квинн. Когда его начиненная нитроглицерином фарфоровая куколка оказывается беззащитно обнаженной, кадык Джокера нервно дергается, а к горлу спазматической волной подкатывает ненависть. Его послушная марионетка так хороша, так дьявольски хороша и безумна, что ее невозможно не любить. И за это он ее ненавидит. Она напоминает ему о том, что он человек, что он мужчина, что он способен не только на глумливые шуточки и смертельно опасные розыгрыши, от которых в смехе рыдает весь Готэм. Харли — крупица яда, отравляющая его кровь, но никакая алхимия уже не в силах отделить ее сладкий токсин, влившийся в гремучую смесь, текущую по его артериям и венам. — Закрой-ка глазки, пироженка, — сладко мурлычет ее сказочный принц, и она беспрекословно слушается его: гибкая кобра, зачарованная звуками дудочки. Джокер раскладывает ее прямо на ржавых решетках как топографическую карту безумия, как анатомический атлас одержимой марионетки. Он знает каждый ее шрам и помнит наизусть, какие она получила в стычках, а какие — оставила его карающая любовью рука. Молочные холмики спелых грудей, которые никогда не дадут ни капли молока. Розовые точки съежившихся сосков — крестики, отмечающие места для укусов. Пунктирные дорожки схваток и случек. Чувственная ямка пупка — в нее можно вонзить нож и дернуть его вверх, вспарывая нежное беличье брюшко. Гладкая долина между бедренными косточками, обтянутыми белоснежной кожей. В сладкой расщелине — спусковой крючок клитора (нажмешь — и марионетка смешно задергает ручками и ножками в судорогах блаженства) и бордовые бархатные ножны. Глупцы пихают в них члены, а ведь есть вещи куда интереснее: и дула пистолетов, и ножи, и рукоять трости, и обтянутые кожаной перчаткой пальцы. А можно просто развести эти тонкие, сильные бедра и с оттяжкой отхлестать собственным ремнем прямо по нежному цветку, пока клитор не нальется спелой фиолетовой ягодкой: прижми языком — и она лопнет, стекая кровью по языку и губам. Сколько всего веселого можно с ней сделать! — Открой глаза! Мне без тебя не жить, — надрывно цитирует Джокер, накрывая ее своим телом, и Харли, маленькая, послушная, фарфоровая Харли, восторженно распахивает ресницы. И кричит. Она видит перед собой маску. Настоящую маску из его собственного лица. Серый пергамент кожи туго натянут ремнем и металлическими скобами. Он пахнет сладкой гнилью и гробницами фараонов. По нему ползет муха, щекочет его лапками, взлетает от слишком резких движений и вновь возвращается к своему королевскому пиру. Подсохшие обнаженные мышцы, воспаленные глазные яблоки, желтый оскал черепа не так пугают, как прикрывающий их кусок шагреневой кожи. Какие желания ты загадаешь, Харлин Квинзель? Хочешь проснуться, а все это сон, долгий, страшный сон? И сейчас ты встанешь с мокрых от пота простыней, смоешь с себя липкий кошмар под душем и поедешь на работу, к своему любимому пациенту 0801? Перехочешь, кукла. Марионеткам не положено иметь своих желаний. Предел их мечтаний — угождать хозяину. Джокер брезгливо морщится ее крику — мышцы дергаются под срезанным лицом — и возвращает свою игрушку в реальность звонкой оплеухой по щеке из слоновой кости. Будь она и правда фарфоровой — по тонкой оболочке поползли бы трещины, и осколки провалились бы прямо в ее пустую голову с двумя глупыми хвостами. — Тыковка, тыковка… Я так хотел тебя порадовать, а придется наказать. Каменный стояк раздражает, но с этим он разберется позже. Ткань комбинезона в паху насквозь мокрая от обильной смазки — Харл бесстыдно течет, впечатанная его худым тяжелым телом в грязную решетку, до смерти испуганная его лицом, кое-как прилепленным к черепу своего хозяина. Мистер Джей достает из кармана пояса — прям как у Бэтси, ха-ха-ха — опасную бритву и прижимает лезвие к белоснежной коже. — Мне сегодня надо, чтобы ты выглядела точь-в-точь как я, куколка. Харли зажмуривается и пытается представить, как это будет. Лицо обожжет круговым надрезом. А потом… потом… Она знает, как сдирать кожу с других. И кажется, сейчас узнает, каково это, когда другой — это ты. — Хорошо, мистер Джей. Ее белое личико разглаживается, чтобы Пудингу было удобнее провести ровный овал бритвой. — Ну вот, такую шутку испортила, — сокрушенно вздыхает клоун и отечески целует ее в лоб — прижимается оскалом зубов в провале ссохшегося, растянутого рта. Арлекинша смеется. Какой же он забавный, ее Пирожочек! — Ради всего святого, Харл, скажи, что ты не обоссалась… — укоризненно тянет Джокер, встав на ноги и рассматривая мокрый комбинезон. — Вот, одевайся. Девушка машинально ловит полетевший в нее ворох одежды и во все глаза смотрит на лучшего в мире босса. …но когда роль Красного Колпака разыграна для ее единственного зрителя, и малышка Харли снимает свою маску, она позволяет себе вставить в текст собственную ремарку: — Бэтс, он стал каким-то другим. Он больше не мой мистер Джей.