касания

Касания были не приняты в Слизерине. Сложилось негласное правило о нетактильности змей Хогвартса, которое почти все уважали и не придавали оспарению. Панси Паркинсон это не нравилось. Панси хотела касаться друзей, хотела чувствовать то, что люди рядом, и всё её окружение не является плодом её воображения. Касание и ощущение чужого плеча или руки в ладони давали доказательства того, что всё реально. Панси нарушала то негласное правило, на что получала недовольные бурчания Драко Малфоя и Блейза Забини. Те с пониманием относились к всплескам нежности подруги, когда они были одни в комнате во время отбоя, и давали себя обнимать, в тайне радуясь тому, что Панси наконец ощутила то тепло от другого человека, так сильно нужное ей. То, которым она дорожила. Но, конечно, не могли разрешить делать такое при всех, так как это 'портит их холодную и серьёзную репутацию, Панси!'. Паркинсон не обижалась. Хоть что-то ей удавалось заполучить. Неожиданно гриффиндорцы оказались полной противоположностью слизеринцев. Прикосновения, объятия, касания чужих волос, столкновения рук, плеч никогда не считалось там чем-то из ряда вон выходящим. Этим храбрые львы показывали свою заботу своим товарищам, доказывали то, что они рядом. Даже то, что казалось для Паркинсон слишком интимным, как поцелуи в щёку, у Гриффиндора считалось обычной вещью, что могли спокойно сделать для друг друга близкие друзья. Панси завидовала. Панси хотела ощущать всё это, хотела показывать свою привязанность всем, кого она так любит, и плевать ей было на это правило, которое даже им не считалось! Но она понимала, что тем самым может сделать неприятно своим дорогим, и не только в плане репутации, а их комфорт для девушки был гораздо выше собственного. Поэтому Паркинсон терпела. Как оказалось, Гермиона Грейнджер не была исключением. Она спокойно касалась, давала тепло настолько жаркое, почти огненное, что Паркинсон каждый раз передёргивало, как от удара током, и медленно от места прикосновения по венам то тепло, которое Грейнджер давала ей, текло к каждому органу и каждой конечности. Эти несколько секунд могли тянуться, как часы, и Панси буквально ощущала, как жар достигает каждую клетку её тела. Было ли это безумное влияние гриффиндорской сущности девушки, её особенность или неопытность Паркинсон, девушка так и не поняла. Но ей нравилось. Гермиону тоже хотелось касаться. Но не как Драко или Блейза по вечерам, обнять до хруста костей, а так чтобы Грейнджер тоже ощутила тот жар, который она чувствовала, когда та, например, оставляла свою руку на колене девушки. Чтобы через это касание ощутила реальность, ощутила нежность, ощутила любовь. Но, к сожалению, Панси это не умела. Или просто ещё не была научена. Возможно, она была дикий неприрученный зверь, и пугалась любой подобной нежности, как огня, хоть тот так и манил её. Поэтому каждый раз, когда Гермиона прикасалась своим плечом к её плечу в Выручай-комнате на очередном их времяпровождении с учебниками и домашним заданием или рукой брала её руку за ужином в Большом зале, Панси не могла нормально отреагировать на это, не могла сделать свой шаг к ней. Но Гермиона ничего не говорила, понимала, улыбалась и терпеливо ждала. Панси была так ей благодарна. Прошло полтора месяца с того, как они начали встречаться, и Панси делала успехи: она первая обняла Гермиону перед тем как пойти в подземелье Слизерина. Такое простое действие начало разрушать барьер Паркинсон, разрешило сделать ей новый глоток чего-то неизвестного, но не менее приятного от этого. Грейнджер гордилась ей. Панси не собиралась отступать. Касанием за касанием Паркинсон делала всё больше и больше успехов: начала свободно брать за руку Гермиону, трогать её вечно спутанные волосы, облакачиваться на её плечо, когда они сидели рядом. Панси была на седьмом небе от счастья, когда наконец поцеловала Грейнджер. Она была неопытна, но это не мешало ей наслаждаться моментом, на которое она решилась, потратив столько моральных сил. Панси начала распускаться, начала дышать после многолетней комы. Она разрушила ту стену, которая мешала ей существовать, невидимую, но постоянно ощущаемую. Её теперь не было. Паркинсон было легко. Панси видела доказательства происходящего, она чувствовала себя в этом мире и то, что она на своём месте. Наконец-то. Она чувствовала реальность своей жизни.