Хлебные крошки

Кай широким, но неспешным шагом приближается к особняку Сальваторе, чувствуя почти забытый восторг и трепет. Ему так хочется растянуть этот животрепещущий миг победы, витающий в воздухе ароматами праха и горя, и в то же время не терпится увидеть её реакцию. Ведь именно в этой развалюхе он оставил последний замечательный сюрприз. Достойный бонстеровской персоны. Всё это - для неё. Паркер на пару секунд зависает у чёрного хода, думая, как эффектнее предстать перед Бонни, псевдо-волнительно поправляет костюм, отряхивая его от пыли и забывая об алых свежих разводах, прочищает горло. А затем хищно улыбается и бьёт магией по хлипкой двери, окончательно снося с петель. - А вот и-и-и Малакай! Единственный и неповторимый! Прошу любить и жаловать! Господа, ну что вы, не надо оваций, иначе вы меня перехвалите! - громогласно болтает Паркер, в противовес легкомысленным словам настороженно перемещаясь между битыми стёклами, горами мусора и обвалившейся штукатурки. И не замечает, что вскоре начинает от радости пританцовывать между останками былой роскоши родового гнезда, имитируя лунную походку. Он касается облупившихся стен кончиками пальцев, оставляя за собой трещины, и проваливается в сладкие воспоминания, навевающие нежную ностальгию о топоре в руках и страхах, чьи владельцы забились по углам грёбанного дома Паркеров. И относительно недавние - о хрусте свёрнутых шей и взвеси металла вперемешку с пылью и мучениями. Вдыхает знакомый шлейф запаха, присущей маленькой сучке Беннет, и не может надышаться новыми нотками бешеного отчаяния, вкрапленными в запах полыни и вишни. Горько-сладкая Бон-Бон. Адреналин энергично циркулирует по венам, гоня вперёд, к лучшей жертве его чёртового психоза. Кай отбрасывает мысли о том, что без главного зрителя все творения не имели никакого смысла, ведь сейчас фокус ненависти здесь. Немного разочаровывается, когда Бонстер даже не пытается бежать, пульсируя тлетворной агонией где-то в гостиной. Он ведь так хотел побегать за ней, почувствовать ни с чем не сравнимый мандраж охотника, настигшего долгожданную добычу и купающегося в её кишках. Но стервозная малышка опять спутала все карты, используя так называемую "свободу воли" и ведьминский темперамент. Хотя, пожалуй, так даже интереснее. Малакай не может сдержать детского хихиканья, предвкушающе прокусывает губы до мяса и, наложив на себя невидимость, бесшумно возникает перед диваном, на котором сидит Беннет.

* * *

Она в аду. В персональном, сотканном лишь для неё и во имя её, а декорации есть гнев и иссушение, потери и осколки. Ад пылает, облизывает обнажённую плоть, выгрызает куски сердца с удовольствием каннибала, и разбивает вдребезги эмоции, оборачивая всё в вакуум, из которого возврата нет. Ад в ней, и единственно-верный дьявол идёт сюда по её бессмертную душу - всё настолько измученно и глухо, что даже не смешно. Бонни криво хмыкает и безмолвно осушает вторую бутылку бурбона, совершенно не чувствуя долгожданной хмельной пустоты, что, может, помогла бы ей справиться с тонкой плёнкой апатии, еле сдерживающей новую истерику. Бонни не может объяснить, в какой именно момент поняла, что уже опоздала. Это чувство зародилось то ли в момент судорожного хрипа и сокращения мыщц, протестующих против ножа в рёбрах, то ли когда магии в ценной крови Кетсии не хватило для перемещения, будто тюремный мир не хотел отпускать последнего обитателя. То ли спустя несколько тысяч дней, наедине с нарастающим сумасшествием и одиноким отчаянием, когда собранных с миру по нитке знаний, наконец, хватило на то, чтобы найти забытые источники силы и присвоить себе. Однако ощущение уже подорвавшейся бомбы, уже разверзнувшейся бездны кромсало нервы, испещряло кошмарами сны, увеча нечто хрупкое и ломкое внутри. И не проходило больше никогда. В конце концов, подстегиваемая верещавшей тревогой и нарастающей яростью, она смогла. Сумела выбраться из чистилища, попутно, с сожалением неосуществимой мести, разрушив ловушку для Паркера. Хотя сейчас Беннет считала, что лучше бы сгнила в тюремном мире, питаемая надеждами, чем возникла в изувеченном Каем мире, подразумевающим полнейшую разруху и смерть, без малейшей возможности что-либо исправить. Над головой опасно трещит крыша из-за покутившего в своё время здесь Паркера, но Бонни совершенно, глубоко на это плевать. Кадры из памяти, несмотря на все заслоны и барьеры изуродованного разума, въедливо, гадливо выползают наружу, заставляя переживать снова, снова и снова весь исторгнутый ужас наяву, проворачивая фантомный нож в рёбрах и стрелу в животе. Нос забит смрадным запахом разложения и тлена, проникающим в поры, в кожу, в артерии, умерщвляя подобно чуме. Ей хочется стремглав выбежать из проклятого дома, вычеркнуть последние дни из жизни, а ещё лучше - испариться, но вина и безнадёжность оплели руки и ноги крепче заклятий. Перед глазами - по-прежнему стойкая пелена слёз, уже смешанная с кровью от постоянных рыданий, но у Бонни нет ни сил, ни желания убирать искажающую реальность муть. Так возникают вспышки отрицания, отторжения, и сердце перестает разрываться на ошмётки, утопать в страдании и бессилии. На мгновения. А потом она видит, чует, вспоминает, и всё летит в пекло. - Где они, ублюдок? - низкий, осипший от безостановочных криков, голос проникает в Паркера медовой негой, нектаром богов. Ведь гораздо больше самого голоса говорят её глаза, почерневшие от алкоголя и раскинувшейся океаном горечи. Всё это - для него. Возбуждение патокой ласкает жилы, а член неминуемо встаёт от вида посеревшей, сломленной шоколадки, прямо сообщая о своих желаниях. Вот только простого траха недостаточно, слишком легко, слишком банально. К тому же - такое он уже пробовал. Без чувств не те ощущения. - Я скучал, Бон-Бон. Тихий шёпот раздаётся в десятке сантиметров от Бонни; она не может сдержать дрожь, когда Паркер развеивает заклинание в непосредственной близости от неё. Иррациональное наслаждение на дьявольски-красивом лице напротив порождает клокотание омерзения и чёрного гнева где-то под черепной коробкой, на кончиках ногтей и зубах, отчего Беннет мрачно поддаётся вперёд и по-змеиному шипит в растянутые в отвратительной улыбке тонкие губы. - Где они, Малакай? - Как мы с тобой поменялись местами, не находишь это забавным? - ведьмак нетерпеливо качает головой и, заметив тень непонимания в болотных глазах, разочарованно цыкает. - Ну пещеры? Ты вся такая гордая, бесстрашная, купающаяся в триумфальной победе, и я такой: "Где твой тупой медведь?". О, тот день отмечен в календарике как один из самых ужасных в моей жизни, поздравляю! Хуже, конечно, только перемещение в тюрьму, но нет места совершенству, не так ли? Ты очень постара... - Где. Они? Кай улыбается ещё шире: чужие руки резко хватают его за глотку и сжимают что есть мочи, несмотря на жгучую боль от поглощения её магии. Он чувствует себя на грани совершения очень плохого поступка, когда тоже протягивает ладони и прикасается к очаровательно-багровым смуглым щекам. Очень нежно собирает указательными пальцами гремучую смесь из крови и слёз, а затем слизывает, закатывая глаза от эйфории. - Убьёшь меня - и больше никогда их не увидишь. Бонни на это некрасиво, зверски скалится и, с трудом сконцентрировавшись, придавливает Паркера к полу. Сознание плывёт от перенапряжения, но Беннет лишь высокомерно поднимает подбородок, с отвращением взирая на ничуть не изменившегося в лице Кая. - Говори, выродок, иначе я за себя не ручаюсь. Ответом ей становится... смех. Самый счастливый и искренний смех, который она когда-либо слышала от личного врага. - О, Бонстер, ты уже не ручаешься! Тебя уже накрывает с головой, так что признайся, наша чистая и светлая ведьмочка, - с Паркера будто сползает рожа идиота, обнажая тварь в человеческом обличии. - Признайся, что погрязла в порочной ненависти. Признайся, что я выжег в тебе всё самое лучшее... Признайся, что тебе нравится видеть, что такое чудовище, как я, лежит у твоих ног. Видеть меня таким: слабым, неспособным тебе противостоять. Он потягивается на полу и расслабленно замирает, чувствуя колебания магической силы Беннет. О, как же хочется убить, да, Бон-Бон? Сладкое ощущение, не так ли? Эта власть и неизбежность. Эта ярость... - Может, поэтому тебе и нравился этот... как его там, Джереми? Пф, такой тюфяк мог в полной мере удовлетворить твоё эго... Паркер, прищурившись, довольно замолкает; Бонни рушится на него, попутно притянув деревянный обломок в руки, и чудом удерживает себя от убийства, пока разум кричит о том, что тот ещё нужен. Хотя душа требует-жаждет-вопит об обратном. Борьба с собственным "я" утомительна и бесполезна, в ней нет ни проигравших, ни выигравших. Но она привыкла - вся её жизнь есть битва, если не с кем-то, так с собой. Проходит пара минут напряжённого молчания, прежде чем ведьмак, вздохнув, взглядом отбрасывает кол в сторону и медленно поднимает корпус. Понимает ли Беннет, насколько сексуальна и виктимна сейчас, сидя на его бёдрах, в открытых язвах души, сочащихся его безумием? - Просто скажи, кусок дерьма. - Тебе понравились мои хлебные крошки? Бонни вздрагивает, когда Кай опять вторгается в личное пространство, круша всё на своём пути. Будто пиявка, высасывает каждую положительную эмоцию, взамен наполняя собственной яростью. Она не знает, сколько ещё выдержит. - Заткнись! - Противоречишь сама себе, Бон-Бон. Так мне заткнуться или продолжить? - Паркер удовлетворённо хмыкает, когда Беннет стискивает челюсти и кулаки от гнева, и накручивает на палец тёмную прядь её волос. Он пододвигается так, чтобы шептать прямо ей в губы, и натягивает по-мальчишески влюблённую улыбку. - Каждая хлебная крошка вела сюда, ко мне. Тебе понравилось? Расскажи, как ты поняла, куд... - Нет! Пошёл к чёрту! Она вдруг начинает сопротивляться, брыкаться на нём, точно не осознавая, что производит прямо противоположное действие. Монстр рвёт и мечет внутри, желая приструнить дерзкую, притягательную и ненавистную ведьму, но всё, что Кай себе позволяет - это развернуть Бонни к себе спиной и прижать за горло, чуть не заскулив от навеянных азартных времён будоражащей охоты в магической тюрьме. За столько лет в заточении у него было время вымуштровать свою выдержку. - Ш-ш-ш. Ужас наводняет Беннет кровожадными воспоминаниями, отчего та затихает в болезненных атрофирующих объятиях. Её выворачивают собственные противоречивые желания, раздваивают, парализуют, пока Паркер позади крепче стискивает дрожащее тело, зарываясь носом в основание шеи, вдыхая постоянно изменяющийся аромат. Кто бы знал, что агония сучки такая вкусная... - Если расскажешь, как дошла сюда, я подумаю над тем, чтобы показать, где они. Она зажмуривается и кусает язык, лишь бы не говорить. Малодушно хочет молчать и исчезнуть, не знать, но дружба, визжащая в уголке сердца от разрушения, желает понять до мелочей. Также, как и искромсанное упрямство. Если уж ей приходится шагать во тьму, то будет шагать до конца. - Больной ублюдок... Ты оставил Мэтта... у входа в особняк Сальваторе. - Я же знал, что первым делом ты рванёшь сюда, в это прибежище безвкусицы. - Кай подбородком упирается в плечо Беннет и ласково усмехается. - А как он выглядел? "Выпотрошенным", - выдыхает она, падая в первозданную пучину горя и неверия. Мэтт. Мэтт был первым. Мэтт с остекленевшими глазами и вывалившимся языком, сидящим на крыльце дома. Его труп выглядел свежим, всё ещё живым, но, стоило ей подбежать ближе, как картина раскрылась полностью. Она пригнула её к земле и заставила вопить. Живот Мэтта был раздут и напихан бутылками с алкоголем, а внутренности небрежно раскиданы вблизи, будто ненужные детали. - Я же помню, что ты любишь детективы, Бонни. Что дальше? Беннет яростно и в тоже время лихорадочно-отчаянно оглядывается на Кая, жадно пожирающим её му́ки. Кровь опять сочится из кислотных глаз, а ненависть неизбежно поглощает всю зелень радужек. Насколько же тебя хватит, милая? - Я пошла в Мистик-Гриль, потому что в особняк не смогла зайти из-за тебя... Аларик и Тайлер сидели у бара спиной ко входу. Внутри царил дикий бардак, словно здесь прошёл ураган, но место вокруг них было нетронуто. Но Бонни это знание не помогло - предчувствие драло органы изнутри, топило в щёлочи безысходности, отталкивало назад, в неизвестность, крича на полную о последующем сломе. Но ей нужно было видеть. Вся игра выстроена для неё, и не сыграть означало потерять друзей... если они ещё живы. Даже если это означало потерять саму себя. Сжечь к чертям весь Мистик-Гриль стало единственным способом почтить память Аларика и Тайлера, из чьих перерезанных глоток и выдавленных глаз торчали страницы гримуара Беннетов. - И ты пошла к бабуле, да? - по-детски нетерпеливо сверкает глазами Паркер, ощущая безостановочную судорогу и сдавленные всхлипы хрупкого тела. Он непроизвольно тянется погладить её по волосам, наигранно успокаивая и жмурясь от прекрасной грандиозности своих же планов. Бонни даже не вырывается. Не видит смысла. Кажется, она уже почти мертва. Ей чудится, будто кто-то ломает все кости, когда она как подкошенная падает на пол дома Шейлы. Будто нечто разрывает внутренности, впрыскивает яд в тело, вызывая стремительное гниение. Будто зловонное дыхание смерти тянет за собой в вечный мрак, в безумие. Она орёт от боли и возникшей чёрной дыры в груди, уничтожающей саму её сущность. Лицо Джереми искажено посмертным ужасом, в его руках гиацинты - любимые цветы Бонни. А во вскрытом нараспашку черепе расцвела великолепным букетом вербена, опутавшая мозг словно почву. Она вновь вопит, выплескивая гной от ещё свежих, вновь вскрывшихся, ран и нарывов адских чувств, а Паркер наблюдает, как магия бушует внутри Бонни и яростно полосует уже его, разрывая кожу на лоскуты, дёргая нервные окончания. Кривясь от неприятных ощущений, он хохочет и ближе прижимает ведьму, пропитывая её всю собственной кровью. Так забавнее. Когда же та замолкает, то от слабости и опустошения растекается в руках ведьмака, укладывая голову ему на плечо. Становится плевать настолько, что, если бы Кай захотел её изнасиловать или убить, да что угодно, Бонни бы не сопротивлялась. Теперь она как никогда понимала Паркера. Проще отринуть в себе человеческое, чем носить в груди раскалённый шипованный шар отвращения к собственной жизни. Точка слома пройдена. Осталось лишь разломать то, что осталось. Бонни, после долгой тишины, наконец, едва слышно произносит: "Почему это происходит?". Просто так, даже не желая ответа, лишь бы услышать собственный уничтоженный голос. Но её слышат. - Потому что я на тебя запал, такой ответ устроит? Ты была милой, мне сразу понравилась. Но, если не заметила, те, кто идут против меня, плохо кончают. Однако в тебе я разглядел гнев и просто ку-у-учу скелетов, которые так и хотелось вытащить на свет. Паркер хватает ведьму за загривок и жестко разворачивает к своему лицу, упиваясь её бездушной гримасой. - Ты считала себя лучше такого, как я, но проблема в том, что именно ты убила меня первой. И без сожалений, не правда ли? Бонни моргает раз, другой, а затем, к удивлению Кая, прикасается к его лицу ладонью. - Пожалуй, ты прав. Это сбивает Паркера с толку, заставляя настороженно сузить глаза и впиться в Беннет ледяным взглядом. Чтобы Бонстер и согласилась с ним? Кто-то где-то определённо умрёт. О, но ведь уже! Бонни безразлично убирает руку и ведёт плечом, внутренне готовя себя к всплеску новой боли. Или к её отсутствию. - Где они, Малакай? Ты обещал. - Я обещал подумать, а не... Ой, ну ладно, убедила. Смотри! Он резко закрывает ей глаза, нетерпеливо ерзая и бормоча заклинание, а затем также внезапно опускает ладонь, не в силах сдержать сумасшедшее счастье. - Та-да! Я подумал, что двое идиотов Сальваторе и расфуфыренные дуры Филберт и Горбс... их же так зовут? А, не важно, в общем, они же такие придурки, что даже не смогли спасти свою великую подругу. Тебе пришлось выбираться самой. Своей головой... Так что я их головы отрезал (все равно не умеют ими пользоваться) и поменял местами! Как тебе пазл? Я помню, что ты и пазлы обожаешь! И, кстати, ты всегда говорила, что чувствуешь их поддержку где бы ни была, так что я их спрятал на самом видном месте - на диване, на котором ты только что сидела!.. Ну, ты её ощутила, их поддержку? Что ты ощутила, Бонстер? То, что безумный вопль застрял где-то внутри злобной змеёй, пока ведьмовское сердце кровоточило вновь, совершенно обессиленное и разрушенное. То, что вид всех её друзей отпечатался даже на сетчатке, изматывающей каруселью уродуя душу. То, что у неё трупное окоченение. - То, что ты победил. Кай умиротворённо фыркает и вновь разворачивает Беннет к себе лицом, будто безвольную куклу. Треплет её за щёчку, проверяя, а затем расплывается в акульей ухмылке. - Не-е-ет, не это. Я победил с самого начала, с того самого момента, как ты подумала о том, что ах, нужно убить злодея Малакая. Даже не зная об этом (а я предпочитаю знать о таком!), я тебя развратил, моя грязная и тёмная ведьмочка. Так что мне нужно услышать другое. - он, огладив бёдра Беннет, стискивает их до боли и тянет нараспев. - Ты знаешь, что. Бонни всматривается в холодные голубые глаза напротив и вдруг думает о том, что клан Близнецов точно вырезан подчистую. Их ли это кровь на костюме или это случайные люди, что попались ему под горячую руку? Сколько ещё будет таких жертв на его пути и... будут ли подобные ей? Что внедрятся в его сознание идеей-фикс, навязчивой мыслью? Она прикрывает веки. Раз он так хочет быть правым, то пусть будет. Ей не жалко. - Я такая же, как ты, К... - договорить Бонни не успевает - Кай резко притягивает её за горло и целует, оплавляя рот своей способностью. Она стонет от боли и слабо пытается его оттолкнуть, лишь больше раззадоривая озверевшего Паркера. Он столько терпел, ждал, пока она вылезет из его тюрьмы, перебирал планы встречи с ней, будто подросток. Его награда - растоптанная, униженная Беннет - подана на блюдечке. Законсервирована и упакована. Теперь и умереть не жалко. Бонни же вдруг крепко обнимает его и яростно отвечает на поцелуй, будто впитывая и заполняя нутро таким же беспросветным колким одиночеством. А затем немного отстраняется, сладко улыбаясь. Балка прохудившейся крыши стремительно падает вниз, пробивая две груди насквозь и вплотную друг к другу. Оба кашляют кровью в лицо другому, чувствуя накрывающую вуаль смерти. Оба улыбаются друг другу, когда конструкция всего дома не выдерживает и с грохотом и пылью погребает под своими обломками витающую магическую силу, скрывая правду о том, кто выиграл последний бой.