грустные сказки наверное тоже нужны

- Вот когда мы станем взрослыми, - решительно говорил Хонджун, и храбро хмурил светлые брови, словно пытаясь немного припугнуть будущее, просто обязанное быть прекрасным, - я всегда буду тебя защищать. Когда мы отправимся в кругосветное путешествие, я буду тебе переводить всё на свете, и… - Ты ещё по-корейски нормально даже писать не выучился, - смеялся Сан, не пытаясь всерьёз обидеть, но немножечко поддеть, чтобы не зазнавался. - А я научусь, выучу все языки в мире, чтобы нам было интересно путешествовать, и заработаю кучу денег, вооот такую кучу денег, чтобы мы могли ни в чём себе не отказывать, и ещё… - А что я буду делать? Ты уже всё сделал сам, и я какой-то бесполезный. С кучей денег и всеми языками в мире, ты прекрасно можешь путешествовать один. Хонджун хмурился ещё сильнее, впечатывая маленький кулачок в плечо лучшего друга. - Ты что, дурак? Ты мне просто необходим. Путешествовать одному совсем не весело. - Да какая с меня польза? - Ты будешь мне светить, ты же солнце. Твоё имя звучит, как «солнце» по-анлийскому, я узнал это из одного мультфильма. И не вороти нос, это очень ответственное дело. Хонджуну было почти шесть, Сану – около пяти. - Моя мама говорит, что я должен защищать тех, кто меня младше. Но всех подряд маленьких защитить я не сумею, поэтому остановлюсь на тебе одном. Мама говорит, что лучше сделать одно дело очень хорошо, чем браться за всё подряд, и ничего не довести до конца. С того разговора прошло почти десять лет, а ничего толком не изменилось. Сан рос шумным, смешливым и очень грустным в глубине души. Хонджун рос упорным и очень чутким, но неправдоподобно храбрым, как герой какой-нибудь манхвы. Сан рос ввысь, Хонджун – в душевную глубь. Сан рос трудягой, для которого каждый новый день – испытание и подвиг, а Хонджун, как всё тот же герой манхвы – просто неправдоподобно красивым. «Ты должен мне светить каждый день», - говорил Хонджун каждый день, и Сан светил, всё больше привыкая держать чёрные тучи под контролем, прятать их как можно глубже, чтобы не разочаровать. Всего лишь светить – смеяться, говорить забавные глупости, быть лёгким в словах и на подъём – это такая малость в качестве платы за всё то, что Хонджун для него делает изо дня в день, из года в год. «Ты можешь рассказать мне всё-всё на свете, ты же знаешь, что я всегда смогу тебя понять», - говорил Хонджун, только заметив на лице друга тень, и это разрывало на части, выбивало почву из-под ног, ставя перед максимально неразрешимым выбором. «Светить» и «рассказывать всё» - эти две просьбы всегда, без исключений, были максимально полярными, и выполнение одной просто исключало возможность выполнения второй. Сан упорно делал выбор в пользу первой. Хонджуну исполнилось шестнадцать, он уже уверенно стоял на пути освоения трёх языков из задуманной бесконечности, ежеминутно беспокоился о судьбах слабых мира сего, участвовал в несметном количестве движений в защиту кого-либо, организовывал благотворительные акции в школе, был любимцем всех, без исключения, преподавателей, читал толстенные умные книги, при этом никак не превращаясь ни в зануду, ни в ботаника. Сан искренне считал, что он просто отлично умеет есть, спать, улыбаться и грустить. На этом список его безусловных талантов, по его же мнению, фатально обрывался, круг приятелей рос в геометрической прогрессии, круг увлечений никак не расширялся за границы «восхищаться хёном», и это тоже как-то не добавляло поводов для гордости самим собой. - Куда мы отправимся, когда ты выпустишься из школы? С чего мы начнём наше путешествие? Я никак не могу определиться… - Ты отправишься прямиком на второй курс самого лучшего университета страны, хён. Но мы сможем продолжить смотреть фильмы на дискавери. - Ну, а если серьёзно? Сан, я действительно хочу начать планировать наше путешествие. - До него ещё два года. - Всего лишь два года. Мы с самого детства об этом мечтали, как ты можешь настолько несерьёзно относиться к исполнению мечты? - Поступить в тот же универ, что и ты, у меня точно не выйдет… Я вот думаю, может и вовсе плюнуть на высшее образование? Зато, я смогу устроиться на работу, и тоже хоть что-то вложить в путешествие. Хонджун смотрел так, что пришлось отшутиться, отмахнуться, соврать, что просто устал. Разогнать вырвавшуюся на поверхность тучу. Хонджун, с самого детства, был непробиваемым оптимистом, прекрасно понимающим, как много нужно трудиться для достижения своих целей, но никогда в этом достижении не сомневавшимся. Сан считал себя просто реалистом, трезво понимающим, что беззаботные планы хёна могут исполниться только в кино или книжке, раз уж волшебства не бывает. На деле оба, конечно, были юными дураками. Но, кто старался каждый день больше – тот ещё вопрос. Хонджуну девятнадцать, он бесспорно лучший студент потока, года, века, тысячелетия. Число девчонок, посылающих ему любовные записки триста шестьдесят пять дней в году, или хотя бы просто тайно вздыхающих по углам, стремится к бесконечности. - Почему ты не выберешь одну из них? – спрашивает Сан, прикуривая слегка помятую сигарету, делая вид, что вовсе не замечает недовольного взгляда старшего. – Много же симпатичных, да и не все, наверное, неизлечимые дуры. Для чего вообще надо было поступать в универ, если у тебя нет девушки? - А ты? Так парился на вступительных, чуть не поседел от нервов, чтобы поступить сюда, для чего? У тебя-то тоже девушки нет. - Все хотят быть с тобой, - смеётся Сан, весело прижмуривая глаза, чтобы не выдать себя взглядом, наверняка напоминающим взгляд побитой собаки. – Для меня ни одной не осталось, даже самой завалящей. Хонджун смотрит на него внимательно, очень внимательно, но, кажется, решает сделать вид, что ничего такого не замечает. - Если у меня появится подружка, то останется слишком мало времени для того, чтобы проводить его с тобой. А меня это не очень устраивает. К тому же, девчонки очень много говорят. - Я тоже много говорю. - С тобой мне интересно. Хонджун легко пожимает плечами, а Сан поражается тому, что хён сейчас ни капельки не врёт, хотя, что уж такого интересного в нём самом можно найти, он не представляет. - К тому же, - заводит Хонджун свою любимую песню, - у нас с тобой очень важные планы. Мы с тобой, как Луффи и Зоро, должны отправиться в путешествие. Увидеть множество стран, попробовать самую разную еду, сделать двадцать три тысячи фоток… Ты бы бросал курить. - Мне не идёт? - Идёт. Просто это вредно, и, если преподаватели узнают, могут быть проблемы. «Оставь мне хоть что-то моё, умоляю», - думает Сан, и выдыхает дым тонкой струйкой в сторону. - Хорошо, - словно отвечая на эту невысказанную просьбу, кивает Хонджун, и смотрит хитро снизу вверх. – Но у меня будет условие. Я не занудствую на тему курения, а ты забываешь о своём отношении к алкоголю, и мы напиваемся, как и положено студентам. Прямо сегодня. Завтра будем лежать с больной головой и ненавидеть всё живое, но ты всё мне, наконец, расскажешь. Я уже не знаю, честное слово, как вывести тебя на откровенный разговор. Ты так ужасно сильно грустишь, что я не представляю, что ещё можно сделать. Вот так, клац-бац, как камнем по голове. Маленький прозорливый паршивец. Сан даже не особо меняется в лице, просто курит, прислонившись спиной к стене дома в небольшом безлюдном проулке, и с неописуемым ужасом думает, что, как выходит, он вообще не справляется. Ему искренне казалось, что он весьма неплохо актёрствует, что бережёт хёна от собственных заморочек, а он, оказывается, всё знает. - Я не грущу. - Грустишь. И врёшь. И я понятия не имею, для чего. Не доверяешь мне совсем? Сан кидает окурок в кем-то оставленный пластиковый стакан от кофе, выдыхает последнюю порцию дыма, и сдаётся. - Просто хочу тебе светить. - Вот же дурак, - грустно улыбается Хонджун, а потом решительно кивает: - Сонхва уехал на выходные к родителям, так что в моей комнате мы будем вдвоём. С меня алкоголь, с тебя ужин. И просто не спорь, умоляю тебя. Не спорь, я сказал, не так уж часто я прошу тебя о чём-то подобном. На ужин – самый простой заварной рамён и кимчи из фабричной упаковки – Сан знает толк в еде, но сегодня слишком занят предвкушением тяжелейшего вечера, чтобы отвлекаться на такую ерунду. Хонджуна, впрочем, всё устраивает. Он ставит на стол четыре бутылки соджу, потом немного размышляет, и переставляет их на пол, рядом со своей кроватью. Открывает окно, с кротким «ты всё равно будешь курить», стаскивает со своей кровати одеяло, заменив им диван, или кресло, и решительно открывает первую бутылку. - У меня ещё шесть есть. Всё, конечно, не выпьем, но мы будем стремиться к идеалу. - Ненавижу эту гадость. - Ты просто пить не умеешь. Но я научу, не волнуйся. Должен же я хоть чему-то действительно полезному тебя научить, в конце концов. Серьёзный такой, господи, словно речь идёт, как минимум, о выпускных экзаменах. Маленький и серьёзный до чёртиков. Сан на него смотрит, и не спорит, уже не спорит ни с чем. Послушно выдыхает перед первым обжигающим глотком, заедает увесистым куском кимчи, морщится и сопит, но приканчивает первую стопку в три глотка. В голову даёт почти моментально. Хонджун за ним наблюдает, как учёный с мировым именем за морской свинкой, которой только что ввели дозу экспериментального препарата, должного излечить все болезни человечества разом. Десятая минута эксперимента, морская свинка всё ещё жива, но всё ещё делает вид, что озвученный днём предмет разговора не был озвучен. Дозу препарата приходится ощутимо увеличить. Когда вторая бутылка подходит к концу, и Хонджун отчаянно откручивает пробку третьей, Сан вытягивает ноги, кладёт на них руки, и просто смотрит. Щёки у него трогательно алеют. - Ну давай, - тихо просит Хонджун, и старается смотреть не слишком пытливо. – Рассказывай. - Да нечего рассказывать. И дураку понятно, что дверь, бывшую запертой восемнадцать долгих лет, так просто не откроешь, а Хонджун совсем не дурак, но и не супер-крутой психолог. Прочитанных за последние месяцы статей по психологии на тему «как разговорить очень грустного друга, который не хочет тебе рассказывать абсолютно ничего» явно не достаточно для того, чтобы не допустить ни одной ошибки, но Хонджун надеется, что не допустит. - Сани? - М? - Почему ты грустишь? - Да я не… - Пожалуйста. Господи! Он произносит это так, что у Сана внутри дёргает с такой оглушительной силой, что стопка, едва наполненная, чуть не падает из рук: проникновенно, искренне, почти умоляюще. Если хочешь врать убедительно, потрудись, для начала, сам себе поверить. Следуя этому немудрёному завету, когда-то давно почерпнутому из давно забытого аниме, Сан никогда не позволял себе жаловаться даже мысленно. «Я весёлый, у меня всё отлично, жизнь прекрасна, я долбаное солнце, которое светит в любое время года и суток» - отличная и весьма действенная, как казалось, мантра, звучащая в голове буквально двадцать четыре на семь. Да и не такой уж он и грустный! Он зачастую веселится и шумит совершенно искренне, просто не может быть таким всегда, вот и всё! А Хонджун так глядит, словно сидит сейчас у постели умирающего, честное слово! - Да не знаю я, что говорить. - Всё, - выбирает Хонджун самый нереальный вариант, - всё говори. Хочешь, с начала, а хочешь, с конца, или из середины. Просто начни, дальше легче будет. Почему ты грустишь? В голове всё плывёт и смазывается, очертания комнаты теряются и сливаются в одно невнятное пятно, а из реально существующего остаётся только перец кимчи на языке, привкус соджу в горле, желание выкурить тридцать три сигареты за раз, и Ким Хонджун, как Сверхновая Звезда, пылающая искристым светом в центре огромной, а от того совершенно невидимой галактики. - Выпей ещё. - Ты наливаешь мне в два раза больше, чем себе. - Потому что, сейчас, ты – пациент. Это такая игра, Сани, а это вот, - Хонджун кивает на бутылку, - моё лекарство. Не вакцина, не панацея, даже не антибиотик, но хотя бы обезболивающее. Местный наркоз, оставляющий в сознании, но… - С сознанием уже как-то хреново. - Почему ты грустишь? - Потому что я грустный? Потому что я грустный, хён. И дурацкий. И совершенно бесполезный. Я же ничего толком не умею. Экзамены сдал только благодаря тому, что заучил наизусть всё, сказанное тобой. У меня нет увлечений, и даже моя самая огромная мечта, на самом деле – твоя. Я не хочу ни в какое путешествие, понимаешь? Я просто хочу отправиться с тобой, поддержать тебя, и сделать хоть что-то, чтобы ты смог исполнить своё самое заветное желание. И я, конечно, сделаю это. И буду счастливым, и мы классно проведём время, и всё такое, даже не думай, что я откажусь. Просто это не моя мечта. А своей у меня как-то нет. Сан лезет за сигаретами, а Хонджун молчит. Наверное, это откровение его сильно расстроило. А может, наоборот, он всегда это знал, но делал вид, что всё в полном порядке, - Сан теперь ни в чём толком не уверен. Раньше даже подумать о том, чтобы говорить о чём-то подобном, было жутко, то теперь пугает тишина. Словно эти несколько фраз пробили брешь в некогда прочной стене, и теперь её нужно чем-то залатать, забить словами, любыми словами, лишь бы перестала зиять. - Я умею только есть и лежать, вот видишь, как: раньше я был уверен, что умею ещё тебе светить, как ты просил с самого детства, а выходит, что я даже врать не могу. Просто прикинуться, что всё окнорм – не вышло. А я так старался! Ради тебя старался, чтобы хоть как-то отплатить за всё, что ты делаешь для меня. Но и этого у меня не выходит. - Сейчас ты делаешь для меня очень много тем, что, наконец, доверяешься. - Да ну, глупости. - Это уж мне решать. Сан смотрит на оранжевый сигаретный уголёк, чтобы не смотреть в лицо самому близкому человеку, наверняка, в этот самый момент, безвозвратно в нём разочаровывающемуся. Послушно пьёт, больше не спорит, не закусывает, напрочь об этом забыв, снова курит. - Ты совсем не прав, - говорит Хонджун, потому что тишина мучительна, а Сан явно не может выбрать новых слов. – Послушай меня, я же никогда тебя не обманывал. Ты не гений в учёбе и не самый умелый лгун. Наверное, в тебе есть ещё целый ворох этих «не», как и в любом другом человеке, но это не значит, что ты бесполезный. Ты невыносимо красивый. И нечего кривиться, дружок, я говорю то, что считаю истиной. - Красота – в глазах смотрящего. - В таком случае, мои глаза ей полны, - улыбается Хонджун, и тянет руку, кладёт ладонь на скрытую плотной джинсовой тканью коленку своего подопечного. – И ты сейчас начнёшь говорить всякую чушь, но я тебе не дам и начать, потому что ты - самый красивый из всех людей, которых я знаю. Сан горит изнутри от этих слов, вафлит фильтр очередной сигареты. Наверное, запах дыма распространился уже на весь этаж. - А ещё, ты самый верный. Ты надёжнее любой крепостной стены, Сани. Ты – самый терпеливый и самый упорный из всех людей. И ты очень хорошо стараешься, каждый день, я же вижу. Ты потрясающе поёшь, и я никогда не мог понять, почему ты не занимаешься этим профессионально. У тебя бы получилось, это не поддаётся сомнению. Ты смешно шутишь и понимаешь все мои шутки. Ты всегда меня поддерживаешь, и, если честно, всего, что у меня есть, я добился только благодаря этой твоей вере в мои силы, в меня самого. Пламя в Сане взвивается до небес и оглушительно ревёт. Может, ревёт и сам Сан. - Ты – мой самый близкий, а может и единственный по-настоящему близкий человек. И если уж ты пока не нашёл свою мечту, я очень счастлив от того, что могу поделиться с тобой своей. Сан берёт свою стопку, опрокидывает в себя почти мастерски, только проливает немного на грудь, и неловко вытирает рот тыльной стороной ладони. И дело, конечно, в количестве выпитого, но в голове, вдруг ставшей абсолютно пустой и кристально ясной, вдруг громко и чётко звучит то, о чём никак не получается смолчать. То, что старательно скрывал от самого себя всю жизнь. Подумать только - в с ю ж и з н ь! - Знаешь, почему у меня нет девушки? - М? - И не было бы в любом случае, даже если хоть кто-то из них разделял твоё мнение по поводу моей рожи и всего остального. - Почему? - Потому что я люблю. - Меня? - Тебя. Сан осмеливается на взгляд, и Хонджун выглядит, кажется, совершенно спокойным. Не ошарашен, не зол, не сомневается, не осуждает. И это просто не вмещается во всё ещё пустую, разгорячённую внутренним пожаром голову. - Это – твоё признание, да? - Прости. Сан звучит жалко, и выглядит жалко, и всё это так жалко, господи, что хочется только одного – встать и броситься в открытое окно. Но Хонджун не даёт, держит взглядом, а потом залпом опустошает свою стопку. Кажется, в ход идёт уже шестая по счёту бутылка. - Это не ответ. - Да… да, признание. Всегда любил, сколько себя помню. - Можно, я тебя обниму сейчас? - Я раскисну совсем. Ты меня не жалей, я справлюсь. Восемнадцать лет же как-то справлялся… - Я не дам тебе раскиснуть. Обниматься в таком положении довольно неудобно, поэтому Хонджун, пробивной и, как всегда, в себе уверенный, просто заползает к Сану на колени, и обнимает хорошо, хорошо, тычется своим восхитительным носом в горячую, чуть липкую шею, и у л ы б а е т с я. - У тебя сердце так сильно бьётся. - Оно разорвётся сейчас. - Обними меня. И Сан обнимает. Неловко и неумело, обнимает, положив одну руку поперёк стройной спины, а другую – на взлохмаченный затылок. - Знаешь, что? - Нет. - Не у одного тебя есть тайны, которые держишь в себе за всеми возможными замками. А ещё, я вот что хочу сказать: ты можешь быть грустным. Солнце не перестаёт быть солнцем только от того, что небо затягивают облака, или грозовые тучи. И целует за ухом. Так целует, как не целуют просто друзей, сколько бы ни было выпито, чёрт побери. - Ты чего… Джун, пожалуйста, не надо, я же умру. - А ты думаешь, почему у меня нет девушки? Сан только невнятно мычит, потому что человек смертен, и на грани этой самой смерти мыслительные процессы, мягко говоря, сбоят. Тем более, когда происходит такое вот. - Я, - говорит Хонджун, и, вообще-то, он тоже порядком пьян, ужасно взволнован, и его собственное сердце стучит ничуть не медленнее того, что совсем близко сейчас, в каких-то сантиметрах, - поцелую тебя утром, чтобы ты потом не решил, что я всё это от выпитого. Было бы хорошо, чтобы это сделал ты, но что-то мне подсказывает, что ты струсишь. - Струшу. - Ничего, - решает Хонджун, стоя на пороге своей абсолютно новой жизни, - в последний раз можно. Но больше, учти, я тебе трусить не позволю. Я тоже не железный, и мне тоже не легко признаваться во всяком. Нам двоим одновременно. - Ванкувер. - Что? - Ванкувер. Это хорошее место для начала путешествия, как думаешь? - Ты самый лучший, - выдыхает Хонджун одновременно с новым маленьким поцелуем за ухом, - я тоже о нём думал. «Главное – начать, - думает Хонджун, когда сердце хоть немножечко успокаивается, - а уж дальше я тебя с тобой самим, настоящим, познакомлю». В Ванкувере будет самая настоящая, почти сказочная зима, когда Первое Путешествие, наконец, начнётся для двоих, очень-очень сильно любящих друг друга. OWARI