Весь гребанный мир

      В офисе давно ни звука: никто не шуршит бумажками, не звонят одинаковыми мелодиями рабочие телефоны, не слышны разговоры за чашками чая или кофе в перерыве. Свет тоже нигде не горит, только блестят огни ночного города сквозь неплотно закрытые жалюзи. Тихо, темно и пусто. На такой высоте даже бесконечный шум машин не долетает, что уж говорить о чём-то менее громком.       На столе рядом с какими-то бумагами, фантиком от шоколадки и прочим мусором лежит полупустая упаковка парацетамола и такой же наполовину пустой пластиковый стаканчик с водой. Матвей смотрит на эту картину уже второй час, иногда переводя взгляд на дисплей мобильного. Глаза слипаются, но стоит только неаккуратно дернуть головой, как в висках снова что-то взрывается и расползается адской болью по всему черепу. Кажется, что еще один такой приступ и его стошнит, хотя Матвей с утра ничего не ел, только чай попил с Артёмом в обед.       Что делать, он без понятия, и от обидной беспомощности его только сильнее трясёт. Такого, до сегодняшнего дня, никогда не случалось, интернет ничего другого, кроме как выпить таблетку и отдохнуть, не подсказывал, а ни того, ни другого Матвей сделать не мог: дневная норма парацетамола и так была превышена на пару таблеток, а чтобы заснуть, необходимо было хоть ненадолго убрать разрывающую мигрень и тошноту. Будить шефа не вариант – Стрелецкий сам недавно лег, бродил допоздна по своему кабинету, то садился в кресло, подтянув острые колени к подбородку, то опять вскакивал как ужаленный, пластинки гонял по кругу. Да и доползти до двери представлялось задачей если не невыполнимой, то точно очень рискованной – для этого нужно было, как минимум поднять голову, а значит нарваться на очередную вспышку.       Матвей тяжело вздохнул и прикрыл глаза. Он так сильно вымотался, и хотелось уже просто заснуть, хоть как-нибудь, лишь бы не лежать в глупом бездействии и медленно накатывающей панике, сверля взглядом свой стол. Время тянулось так отвратительно медленно и мучительно, что с каждой минутой, с каждым ударом сердца, отдающимся в голове, идея разбудить шефа казалось все менее ужасной. Уж Артём-то точно знает, что делать. Он, конечно, наверняка прочитает какую-нибудь заумную лекцию, скажет, что ещё не дорос он до взрослой жизни, или просто посмотрит своим не то разочарованным, не то усталым взглядом, но точно поможет. Осталось до него дойти и не рухнуть где-нибудь по дороге.       Только Матвей собирается с силами, чтобы встать, за стенкой слышится возня, а потом легкие шаги. Дверь бесшумно открывается, и Матвей, напрочь забыв, что сам хотел пойти к Артёму, испуганно замирает, всеми силами стараясь выглядеть спящим. Стрелецкий, судя по звукам, обходит его раскладушку, шлепая босыми ногами по полу, шмыгает носом и затихает. Матвей, кажется, вовсе перестает дышать, пытаясь не морщиться от головной боли, но чуть не подскакивает, когда слышит тихое хмыканье слишком близко к своему уху.       - Актер из тебя так себе, Матюш, тренируйся больше, - Матвей разлепляет глаза и, привыкший к темноте, без труда различает сухую фигуру возвышающегося над ним шефа в одних трусах. – Че возишься? Не спится?       - Голова раскалывается, - хрипит в ответ, даже не пытаясь двигаться.       Но Артём делает все сам: легко отодвигает его бедро и утрамбовывает одеяло, чтобы сесть на освободившуюся часть тяжело скрипнувшей под весом двоих человек раскладушки. Опирается локтем о колено, подпирает голову ладонью, выжидающе смотря на затихшего Матвея, потом выдыхает и выпрямляется.       - Почему не пришел? Думал, ругать буду?       - Нет, просто встать не мог, - Матвей морщится и закрывает лицо трясущимися руками. – Я не могу больше терпеть, Артём Александрович, сделайте что-нибудь.       - Эх, совсем я тебя загонял, а, Моть? - голос его звучит тише, может, не хочет лишний раз провоцировать боль. На секунду даже показалось, что в словах проскальзывает грусть и будто бы сожаление. - Что и сколько принял?       Голову словно распирает изнутри, и думать становится все сложнее: Матвей вымотан и почти напуган внезапной мигренью, но, сильно, насколько мог не слушающимися пальцами, надавив на виски, он старается вспомнить.       - Таблетки четыре парацетамола, - брови Артёма удивленно приподнимаются. - Не смотрите на меня так, я читал в интернете, что норма - три, но все так сильно болело, что я решил ещё одну выпить.       - М-да, - тянет Стрелецкий, задумчиво постукивая пальцами по ноге, - в аптеку, видимо, бежать не придётся. Пить не хочешь?       - Нет, мне кажется, что ещё глоток и меня стошнит, - Матвей кривится. - Что со мной, Артём Александрович?       - Думаю, ничего серьезного, просто переутомление. Возьмём с тобой завтра выходной, погулять сходим, хочешь?       - Если доживу, - он почти не шутит.       - Доживешь, куда ты денешься. Ты мне ещё нужен, - когда лба касается чужая холодная ладонь, Матвей не может сдержать облегчённый вздох: прохлада приятно разливается по коже, слегка покалывая. - Получше? - парень кивает и тут же жмурится от неаккуратного движения головой. - Это хорошо, тебе сейчас только сон поможет. Лекарства должны подействовать, пичкать тебя ими ещё больше я точно не буду.       Голос Артема успокаивает и как будто вгоняет в транс, рука соскальзывает со лба на макушку, зарывается в мягкие кудри. Приятно. Стрелецкий продолжает что-то тихо говорить, но Матвей не слушает, полностью сосредотачиваясь на осторожных движениях: пальцы Артёма перебирают пряди, совсем легко массируют затылок, поглаживают за ушами. Если бы голова не болела так сильно, он бы уже замурчал.       Как же хорошо. У Артёма что, руки тоже волшебные? Матвей пролежал бы так до утра – не открывая глаз, с рукой его шефа в волосах, сквозь одеяло чувствуя своими коленями тепло худых ног – пока первые утренние лучи не разрушат хрупкий момент чужой заботы, когда они только вдвоем и не нужно быть строгим самоуверенным психологом и мальчиком на побегушках. И от этого почти так же больно, как от разрывающей голову мигрени. У него ведь никого и не было, кроме мамы, а Артём ворвался в его жизнь тем идеалом, которым Матвею не быть никогда. Навязался незнакомому взрослому дяденьке, а теперь, кажется, этот взрослый дяденька только ему одному и нужен. Ему, мальчишке совсем, совсем не знающему, как сказать, как донести, что ценит, нуждается, л ю б и т, да что угодно, лишь бы Артём не оказался на краю...       - Матюш? Матюша, ты спишь? – он почти успел задремать, убаюканный присутствием шефа.       Артём в последний раз проводит по макушке, отодвигаясь, но Матвей перехватывает его запястье, останавливает, прижимает руку обратно к своей голове в немой просьбе не оставлять его одного снова, дать вдоволь насытиться картиной, открывающейся ему одному. Стрелецкий вопросительно склоняет голову, будто издевается.       - Останься, пожалуйста, - ему самому противно, как жалостно звучит его шепот. – Еще немного, прошу.       - Тогда двигайся, - Артём улыбается самыми уголками губ и ложится рядом, прижимая к себе за плечи совсем еще юное тело, чтоб удержаться вдвоем на узком матрасе.       Матвей растворяется вместе со своей болью в теплоте рук, поглаживающих по спине, в нежности, с которой уже Артём, а не Артём Александрович, касается губами многострадального лба, в своем собственном мимолетном счастье, тихом и бесхитростном, а оттого таким долгожданным.       Он готов хоть каждый день пахать до изнеможения, лишь бы Артём к вечеру сбрасывал с себя привычное безразличие и обнимал так, словно Матвей – его все. Потому что для Матвея Артём – весь гребанный мир.