the nightmare synopsis

Звонок застаёт по пути от двери к машине: Майлз спешно перехватывает одной рукой пальто и сумку, которую не успел повесить через плечо, и отвечает не глядя. — Да? — Привет, — на другом конце провода Алекс шумно выдыхает в трубку, будто старается не засмеяться, и Майлз в растерянности чуть не останавливается на полпути, поднимает к глазам часы, вспоминает, что уже почти опаздывает, и снова прибавляет шагу. Косится на часы снова, чтобы убедиться, что увидел на них правильное время: обычно они стараются не звонить друг другу посреди дня — мало ли, какие дела могут быть у обоих. — Привет, — прижимает трубку плечом к уху, чтобы достать ключи от машины. — Ты неожиданно. — Ты занят? — Сейчас поеду на интервью, — Майлз закидывает пальто и себя в салон и наощупь суёт ключ в зажигание. — Но без меня всё равно не начнут… Так что говори. Алекс снова дышит в трубку, и, будь он здесь, Майлз бы попытался угадать мысли по лицу, но такой возможности нет, потому что Алекс… стоп. — Погоди, ты же в Штатах? — Ага. — Который у вас там вообще час? Невнятное шуршание, потом глухой стук и приглушённое ругательство, за которым, однако, следует что-то похожее на «а, вот они». — Три ночи, — наконец отвечает он с явным удивлением, и Майлзу хочется с него расхохотаться, но веселье застревает в горле. — Алекс, ты что, пьян? — Нет. Правда нет, — ладно, он действительно не звучит пьяным, скорее… потерянным. — Я звоню тебе не только под кайфом, — добавляет уже с усмешкой, и Майлз закатывает глаза. — А я-то всё ломал голову, про кого эта песня. — Now it’s three in the morning, and I’m trying to change your mind, — полушёпотом пропевает Алекс в трубку и бессовестно смазывает конец фразы, фыркая. — Ну и в чём ты меня хочешь переубедить? — Я, — запинается, — я просто подумал, что мы ужасно давно не творили вместе. Открыл, конечно, Америку: на каждого журналиста с дотошными вопросами о будущем «марионеток», приходится по пять собственных мыслей об этом. На каждого из них. — У вас же тур… — У нас же тур, мы же договаривались на следующий год, если получится, сейчас же неподходящий момент. Знаю. — Ал, мне тоже хочется снова свалить в студию на отшибе мира и две недели записываться, пока мы не будем с ног валиться от усталости, ты же знаешь? — Можно я приеду? — выпаливает Алекс, едва дав ему договорить, и позвонил он явно ради этого вопроса: позёрство и пение — так, лишь оттянуть неизбежное. — Но тур… — теряется Майлз. — Возобновляется с конца месяца, ещё пара недель есть. Всего на несколько дней? Но если у тебя много дел… — К чёрту их, — Майлз, откидываясь на спинку сидения, прикрывает глаза и не может остановить подсознание, упрямо рисующее Алекса, сидящего где-то там за океаном на краю кровати с зажатым в руке мобильником и синяками под глазами от недосыпа. — Ловлю на слове. Тащи свою задницу в Ливерпуль. — Ты там? — недоумевает Алекс. — Буду там, так что тебе лучше бы быть тоже. Напиши, как забронируешь рейс. — А если сейчас уже не осталось нормальных и мне придётся прилетать в пять утра? — тон не то дразнящий, не то испытующий. — Значит, встречу тебя с очень сонным ебалом. — Спасибо, — голос дёргается то ли от смеха, то ли нет, и Алекс откашливается. — Ладно, езжай на своё интервью, а то правда отчаются и начнут без тебя. — Ал? — Майлз заводит машину и невольно улыбается, хотя перед глазами та же январско-лондонская слякоть, что и пять минут назад. — А? — Жду тебя, — выдыхает он в трубку, сбрасывает звонок и выруливает с парковки. Улыбка по дороге, правда, исчезает с лица, когда он прокручивает в голове заново их разговор с всё более отчётливым чувством беспокойства. Не то чтобы Алекс звучал плохо — он звучал как полусонный, немного уставший и скучающий Алекс, и всё же интуиция настаивает, что что-то не так. Дело ведь не в том, что Алекс позвонил ему посреди ночи и до прямого вопроса не осознавал этого, и даже не в том, что несколько месяцев назад он на глазах у Майлза забыл песню, которую исполняет на каждом концерте вот уже шесть лет как. Дело — во Франции, в тех двух солнечных неделях, прошедших чуть менее, чем полностью, во влюблённости в музыку и друг в друга, и что-то сотворивших с ними навсегда. Дело в том, что Майлз до конца жизни, наверное, остался со способностью по малейшим изменениям в интонации чувствовать, что Алексу на противоположном конце земного шара — хреново. Адекватный рейс в итоге всё же находится — вместо пяти Алекс прилетает во вполне приличные и в то же время не слишком людные полдесятого, и в полупустом зале ожидания в нескольких метрах от Майлза даже поднимает на голову тёмные очки, решив, видимо, что быть узнанным ему пока не грозит. — Привет, — вылетает у них синхронно, не менее синхронно приподнимаются уголки губ, и в следующую секунду Алекс уже крепко обнимает его. Майлз сдавливает его поперёк талии в ответ, взъерошивает чуть-отросшие-но-всё-еще-раздражающе-короткие волосы и несильно стукает по спине, когда шею щекочет горячее дыхание. Минут десять спустя, уже с вещами Алекса, к машине Майлза они гордо направляются под ручку — ну, точнее, Алекс без спросу виснет на его локте, рассказывая в подробностях, как умудрился чуть не опоздать на самолёт в Штатах, а у Майлза не хватает ни сил, ни желания отцепить его. — Англия, милая Англия, — перебив сам себя на полуслове, бормочет Алекс, когда они выходят из здания аэропорта под моросящий дождик, и поднимает воротник пальто. — Возвращение блудной мартышки, — комментирует в пространство Майлз и очень старается не расхохотаться на возмущённый взгляд в ответ. — Никогда меня так больше не называй. — Да-да, конечно, только подам эту идею Мэтту, — Майлз делает вид, что достаёт телефон, и его немедленно приходится спасать от попыток не то выхватить, не то уронить в лужу. — И вообще, — хмыкает Алекс себе под нос, успокоившись. — Скорее уж марионетки. — Как именно ты представляешь себе блудную марионетку? — Я сейчас улечу обратно, — наигранно хмурится, но, впрочем, как ни в чём не бывало забирается на пассажирское сиденье. Во время недолгой поездки Алекс откидывает голову назад и закрывает глаза, но, кажется, не спит: слишком уж поверхностно дышит, да и поднимает взгляд ровно в тот момент, как они выруливают к дому Майлза. И на этот самый дом, выбравшись из машины, смотрит с каким-то неоправданным удивлением. — Не делай вид, будто ты не был здесь десять лет и совершенно не заезжал прошлым летом, — Майлз, поставив машину на сигнализацию, обходит её и подталкивает Алекса плечом. — Всё равно ведь помнишь, где студия. — Сложно забыть, когда она в чёртовом подвале. — В жилом районе возможности ограниченные, и ты знаешь это. — Я знаю, что я всё ещё жду, когда ты раскроешь мне свою тайную личность маньяка, вот что я знаю, — делает вид, что сопротивляется лёгким толчкам, но к крыльцу неуклонно и вполне охотно приближается. Дома, закинув вещи Алекса на второй этаж, они пьют свежесваренный чёрный кофе и в какой-то момент даже обрывают болтовню о последних новостях: не сговариваясь, замолкают и смотрят друг на друга, пока это не начинает становиться неловким. — О чём ты думаешь? — усмехается Алекс, склоняясь ближе через стол. — У тебя взгляд такой… усталый и облегчённый. Будто ты сам десять часов летел домой через Атлантику, а не я. Майлз решает не заострять внимание Алекса на так естественно пролетевшее мимоходом домой, но расплывающейся улыбки сдержать не может, и теперь и правда кажется, что он не был на своей уютной кухне уже давно, а не сегодняшним утром. — Что я пиздец как рад видеть тебя? — Алекс прячет улыбку за своей чашкой и демонстративно отводит взгляд к окну, а в следующий миг вдруг широко зевает. — О да, извини, если надоел сентиментальностью, — не удерживается Майлз. — Да иди ты, у меня после самолёта такая реакция на слишком свежий воздух. — Отсыпаться с дороги будешь? — Алекс зевает снова, но мотает головой. — В полёте выспался. Пошли сразу… в подвал. — Звучит очень неправильно. — Ну а я тебе о чём говорю? Пока они настраивают инструменты, Алекс рассказывает, что чуть не привёз с собой собственную гитару, но товарищи по группе в последний момент отговорили. — Ну как, то есть, отговорили, они все просто поехали меня провожать, и вместе с гитарой кто-то из нас не влез бы в такси, а ждать ещё одно тоже уже времени не было. — И кто же рисковал остаться за бортом? — Вообще Джейми, но он обогнал меня на лестнице, залез в машину первым и сказал, что мне придётся выбирать, кто поедет к тебе — я или гитара. — Безжалостно. — В общем, Джейми я и поручил за ней следить, — улыбается Алекс и берёт на пробу пару аккордов на гитаре, которую выбрал из коллекции Майлза. — Что-нибудь из нашего?... Майлз кивает и задумывается всего на пару секунд, прежде чем начать наигрывать мелодию — совсем короткое вступление, но Алекс, конечно, подхватывает без тени сомнения. — The time has come again, slowly walking down the steps… Эта песня — одна из тех, что немножко больше его собственная, чем их совместная, но сегодня Майлз ему подпевает и краем глаза видит, что уголок рта Алекса приподнимается, хоть его взгляд он и не ловит — смотрит чуть в сторону и вниз. До этого момента в подсознании была уверенность, что мы давно не творили вместе — всего лишь код для почему-то неловкого вслух я соскучился, но Алекс поёт почти так, как он делает это на сцене — самозабвенно, прочувствованно, с ноткой надрыва — и выходит, что соскучился он, по крайней мере, не только по Майлзу. — Hiding from himself as well as everybody else… И ловится непрошеное воспоминание о том, как эту строчку с абсолютно такой же интонацией и лёгкой хрипотцой на последнем слоге Алекс уже пел чёрт-знает-когда-и-где, и на секунду мысль о том, чтобы снова поработать вместе, кажется гораздо более осязаемой, чем за годы обсуждений вокруг да около. Алекс поднимает глаза только в конце песни, на тихо сожалеющем «if only they were seventeen», и кажется на миг семнадцати- — ну ладно, двадцатилетним, — сам. Майлз обеспокоенно хмурится на его погрустневший взгляд и уже собирается нарушить повисшую тишину, как Алекс первым встряхивается, перехватывает гитару поудобнее и уже с неизвестно откуда взявшейся беззаботной улыбкой начинает петь Standing Next to Me. И только теперь в голове наконец встаёт на место реальность происходящего — Алекс притащился с другого континента в его подвал, чтобы сыграть их песню, и Майлз, невольно заразившись его улыбкой, подпевает громче и раскованнее. Алекс так увлекается, что после завершающего аккорда отчётливо слышно его тяжёлое дыхание. Фыркает сам с себя, откладывает гитару и утыкается лбом Майлзу в плечо, хихикая. — Каждый раз кажется, будто мы её сто лет не играли. — Тебе бы так казалось, даже если бы мы играли её каждый вечер. — Почему это ещё? — Ты жадный, — дёргает свободным плечом Майлз и кладёт ладонь на затылок, не давая возмущённо отстраниться. — Говорит человек, прибегающий к нам на каждый второй сет играть 505. — Не прогоняете же… И я уверен, что первым на мои сеты начал прибегать ты. — Между прочим, тяжело бегать между сценами… — Тебя будто заставляют. — Я же жадный, — Алекс поднимает на него прищуренный взгляд. — Ты же не думаешь, что я допущу, чтобы ты играл Standing Next to Me с кем-то другим? Ты же не думаешь, что я в этой жизни захочу играть Standing Next to Me с кем-то другим? — В общем, поэтому нам надо вместе поехать в тур. Совсем вместе. А для этого надо что-то записать, — выдаёт Алекс безупречную логическую цепочку и смотрит невинным взглядом, и Майлз прекрасно понимает, что однажды на этот взгляд поведётся, и зря Алекс беспокоится: будет у них и запись, и тур. Однажды. Хотя не может не разделять слабовольного желания бросить всё и повестись прямо сейчас — но в это всё входят и «мартышки», у которых сейчас в заложниках гитара Алекса, поэтому рисковать, пожалуй, не стоит. Аргумент про гитару ожидаемо действует, и больше Алекс пока не пытается завести разговор на эту тему. Из студии они не вылезают ещё долго — отвлекаются от игры на болтовню взахлёб и от болтовни обратно на музыку — но во второй половине дня всё же выбираются обратно на белый свет, слегка охрипшие и не расцепляющие пальцев каждую секунду, когда ничем не заняты руки. Вечер решают занять очередным пересмотром засмотренных уже до дыр, но всё ещё любимых Mean Streets, но Алексу, кажется, за столько лет сюжет и правда поднадоел: вместо того чтобы следить за происходящим на экране, он отвлекается сначала на брошенные на диване журналы, а потом будто невзначай соскальзывает рукой со спинки к волосам Майлза и бессовестно наматывает прядь на палец, будто это его собственность. Майлз стоически выдерживает пару минут, силясь не отвлекаться, — потом посылает всё к чёрту, резко разворачивается, чуть не смахнув пульт, и притягивает Алекса к себе, целуя. Тот немедленно запускает в его волосы и вторую руку, и перехватывает инициативу, придавливая Майлза собой к дивану, и посреди рваных жадных поцелуев умудряется нежно гладить большим пальцем щёку. Майлз тянет Алекса на себя за талию, заставляя потерять точку опоры и свалиться сверху на него, и только тогда их губы невольно размыкаются. — Как-то никогда не получается у нас с не-выходом за рамки дружбы, а? — шёпот Алекса щекочет шею, и Майлз откидывает голову, хихикая. — Ага. Возможно, виноват твой по-дружески упирающийся в меня стояк, — поднимает он бровь. — Пойдём наверх? — но ладонь Алекса скользит по груди к животу и паху, и тело вместо подъёма на ноги выбирает притянуть Алекса за воротник ближе, чтобы снова впиться в его губы. — Или не пойдём, — бормочет он в поцелуй, сдаваясь. Алекс непостижимым образом, не отвлекаясь от своего основного занятия, нащупывает где-то под боком Майлза пульт и, ткнув им в сторону экрана, куда-то отбрасывает. — До сих пор оно тебя не отвлекало, — не удерживается Майлз. — У меня иначе до конца жизни на эту сцену будет вставать, — невозмутимо парирует Алекс, путаясь в пуговицах на рубашке Майлза. — А мне слишком нравится этот фильм для такого. Майлз вынужден тут с ним согласиться, да и не до споров, честно говоря, становится. Возвращаться к фильму они дружно решают не рисковать даже потом, и остаток вечера проходит под какую-то мелодраму на BBC, от которой не так неловко то и дело отвлекаться на еду, ленивые разговоры или друг друга. Когда они уже за час ночи поднимаются на второй этаж, у Майлза не возникает даже тени сомнения, что они завалятся на одну кровать и будут продолжать болтать, пока не вырубятся, но Алекс, дойдя до гостевой спальни, вдруг чуть неловко отнимает ладонь и останавливается. — Слушай, у меня режим был сбит к хуям ещё до смены часовых поясов. — Угу, я заметил. — После того, как я буду полночи вертеться с боку на бок, ты меня первый и выпнешь в другую комнату, так что давай я сразу не буду мешаться. Майлзу есть, конечно, что возразить, но взгляд Алекса к ночи какой-то уставший, и утомлять его ещё больше уговорами не хочется: если уж взял в голову заботиться о здоровом сне Майлза, проще ему это позволить. Но дверь своей комнаты Майлз оставляет приоткрытой и, уже лёжа в постели, сквозь приближающийся сон силится прислушаться, что происходит за стенкой: рядом с Алексом всё время что-то отвлекало, но наедине с собой снова подступает отчётливое ощущение, что с ним что-то не так, и на краю сознания оседает уверенность, что ночь, несмотря на отсутствие ворочающегося тела рядом, спокойно не пройдёт. С этой мыслью Майлз засыпает — и с ней же и просыпается, сам сначала не поняв, отчего. Но после пару секунд тишины за стенкой снова вскрик, и он, бесшумно поднявшись, идёт в соседнюю спальню, ведя кончиками пальцев по стене, чтобы ориентироваться в темноте. Открывает тихо скрипнувшую дверь — и в тусклом свете от фонаря за окном и электронных часов на тумбочке вырисовывается силуэт Алекса, сидящего на постели. Одеяло перекручено и сбито в сторону, лбом утыкается в колени, одна рука судорожно прижата к виску. Алекс ничем не подаёт виду, что видит или слышит появление Майлза, но не вздрагивает, когда тот присаживается рядом на край кровати и сжимает запястье свободной руки. — Ал? — Кошмар приснился, — бормочет Алекс, не поднимая головы. — Херня, иди спать. Но через прикосновение Майлзу передаётся явная дрожь, и чёрта с два он оставит Алекса в таком состоянии в — косится на часы — полчетвёртого утра. Что бы ни было его причиной. Забирается на кровать уже с ногами и, приобнимая Алекса за плечи, тянет ближе — тот не сопротивляется, не двигается вовсе, просто застывая в его объятьях, и это категорически не похоже на прилипчивого, жадного до прикосновений Алекса, и от этого ещё больше не по себе. Майлз прижимается губами к прохладному виску и медленно гладит по напряжённой спине между лопаток, и Алекс несколько мучительно долгих секунд спустя наконец содрогается и обмякает в его руках, обнимает в ответ и неожиданно, кажется, для них обоих задушенно всхлипывает в плечо. Майлз прижимает к себе крепче и ждёт, пока рваные вдохи-выдохи не выровняются, а хватка поперёк талии немного не ослабеет. — Что тебе снилось? — выдыхает Майлз едва слышно, но повисшую тишину вспарывает даже этот легчайший шёпот. Алекс сразу не отзывается — размеренно дышит в его объятьях несколько секунд, так что Майлз успевает подумать, что он провалился обратно в сон, но наконец приподнимает голову и шепчет: — Я потерял свой голос, — почти безэмоционально и оттого только более жутко. Алекс прерывисто вздыхает и продолжает уже чуть твёрже: — Я был на сцене. С ребятами. Нужно было вступать, а я… Помнил все слова, мелодию, но совершенно забыл, как это — петь. Не мог открыть рот и издать хоть какой-то звук. Остальные тоже остановились… И всё. Мы просто стояли в полной тишине. Звучит до невозможного просто и непохоже на типичный кошмар, от которого подскакиваешь посреди ночи в холодном поту, но Майлз, как и любой хоть немного близкий к музыке человек, прекрасно понимает пусть иррациональный, но накатывающий временами леденящий ужас — лишиться порой единственного способа выразить, что у тебя на душе. — Тебе ведь не впервые это снится? — выражение лица Алекса сполна подтверждает догадку. — Любимый худший кошмар, — сухо усмехается он. — Ал, что происходит? — Майлз заправляет растрепавшуюся прядь его волос за ухо. — Поговори со мной. — Ну… кажется, я немножко заигрался в рок-н-ролльную звезду, — он, кажется, немного приходит в себя, судя по тому, что театрально закатывает глаза. — В «клуб 27», конечно, уже опоздал, так что не всё так плохо… — и Майлзу хочется потрясти его за плечи, только бы отбило надолго желание так шутить. Но, конечно, Алексу сейчас нужна не непрошеная злость. — Когда ты позвонил мне тогда, тебе приснилось то же самое? — и это предположение тоже в цель: Алекс, неловко отводя взгляд, кивает, и Майлз, откидываясь назад на подушки, мягко тянет его за собой, пока голова не ложится на плечо, — теперь, когда их не разделяет Атлантика, не сделать этого было бы преступно. — Прости, — бормочет тот, двигаясь ближе и закидывая на Майлза край одеяла. — За что? — Я ехал сюда не донимать тебя своими проблемами с головой. Правда, — Майлз кладёт ему палец на губы и качает головой: убедительных слов возражения подобрать не может, но надеется, что по крайней мере сейчас красноречивого взгляда будет достаточно. — Давай попробуем ещё поспать. Хоть немного? — Алекс переводит взгляд с него на часы и слабо хмыкает. — Было бы неплохо, — дыхание постепенно выравнивается, и Майлз, сам начиная проваливаться в сон, поворачивается поудобнее, чуть сильнее сжимает плечо, и совсем на грани неслышимости, скорее по дыханию, чем звуку, ловит слабое: — Спасибо.

* * *

Утром на подоконнике лежит пятном света солнечный луч — немного бледный, возможно, пробивающийся через облака, но подозрительно похожий на настоящий: даже греет, если дотянуться до его полоски рукой. Другая половина кровати пуста — какое-то время Майлз лежит, просыпаясь и прислушиваясь, и, кажется, начинает улавливать звуки какого-то шевеления внизу, а когда удаётся поднять себя на ноги и открыть дверь, к ним добавляются и запахи. Алекс едва ли слышит, как Майлз, тихо ступая босиком, пересекает гостиную и останавливается в дверях кухни: слишком поглощён, стоя спиной к нему, вознёй одновременно с шипящей сковородкой и чайником. В голове, нельзя отрицать, мелькает мысль подкрасться и напугать, но совесть не позволяет, и Майлз просто окликает с порога: — Доброе утро. — Доброе, — Алекс от неожиданности всё-таки вздрагивает, но голову к нему поворачивает с улыбкой. — Будешь блинчики? — Буду. — Это планировался завтрак в постель, — признаётся Алекс, не очень грациозно, но успешно переворачивая блин на сковородке. — Но заставлять тебя ложиться обратно, наверное, не стоит. Майлз наблюдает, как он расставляет тарелки и чашки, с абсурдной смесью умиротворённости и так и не покинувшей тревожности. Алекс выглядит спокойным, и о ночном срыве напоминают только лёгкие синяки под глазами, но желания удостовериться ещё и ещё раз, что он в порядке — или хотя бы будет в порядке — это не умаляет. Майлз подходит и мягко касается щеки — Алекс приподнимает уголки губ, но взглядом серьёзнеет. Оборачивается к нему, обхватывает руками лицо и долго, размеренно целует, а оторвавшись, опускает взгляд. — Надо есть, пока не остыли. — Ал… — Майлз, — он прижимается лбом ко лбу и вздыхает. — Я постараюсь рассказать, что за хрень творится у меня в голове, честно, я знаю ведь, что ты всё равно не отстанешь. — Даже не надейся. — Но сначала завтрак. — Справедливо, — Майлз целует его в уголок рта и тянет за запястье к столу. — Ладно, пожалуйста, не переживай за то, что я переживаю, что из-за чего-то переживаешь ты, — и Алексу, кажется, стоит немалых усилий сохранить невозмутимый вид. — Да, хорошо, тебе незачем переживать, что я переживаю, что ты пере… — Бля. — Иногда я задумываюсь, сильно ли заметно со стороны, какая мы ходячая катастрофа. — Заметно-то сильно, но люди продолжают считать это идеальным бромансом. — Идеальная катастрофа, — кивает Алекс, набивая рот, и Майлз следует его примеру. — Назови так альбом. — Не, — на миг он вроде бы задумывается, но хмурится и качает головой. — Если назову, то про эту катастрофу придётся писать, а я понятия не имею, как. Поговорить они садятся в гостиной — точнее, садится Майлз, а Алекс, спросив взглядом разрешения, ложится, устраивая голову у него на коленях и занимая весь диван. — Наверное, всё началось после того чёртового феста iTunes, — вполголоса признаётся он, глядя куда-то в окно: солнце, на удивление, до сих пор не спряталось за привычной серостью. — Хочешь сказать, тебя мучают кошмары с сентября? — напрягается Майлз, готовясь злиться на Алекса за то, что не рассказал, и на себя — что не заметил, но тот мотает головой. — Нет. Остаток года мы даже неплохо отыграли, всё такое, ну ты знаешь. Но с того вечера появилось ощущение, что я выгораю. А кошмары… они начались уже зимой. Когда мы ушли на этот перерыв и я перестал по вечерам быть настолько уставшим, чтобы спать без задних ног. — И всё равно — ты целый месяц просто молчал? — Алекс берёт его напряжённые пальцы в свои и начинает разминать, будто извиняясь. — Сначала думал, что отдохну и пройдёт. Потом не хотел портить праздники. Потом не хотел… не знаю, кого-то беспокоить? Майлз сдерживается от новых обвиняющих замечаний — потому что от них никому не станет лучше и потому что слишком хорошо понимает сам нежелание вываливать на других свои проблемы, и только сжимает ладонь Алекса в ответ. — Беспокой меня. Пожалуйста. — Да вот, видишь, стараюсь, как могу. Майлз фыркает и наклоняется, чтобы коротко поцеловать, дразняще прихватив зубами нижнюю губу. Алекс улыбается как довольный кот, откидывая голову обратно, но мрачнеет снова несколько мгновений спустя. — А в ту ночь, когда я позвонил тебе, в этом сне я впервые был на сцене не с «мартышками», а с тобой, — Майлз удивлённо моргает. — Оу. — Я забыл, что мы исполняли, сразу, как проснулся, но… Запомнил, что это была часть, которую мы должны были петь дуэтом. И ты вступил один. — Я… — Майлз запинается, подбирая слова, — рад, что ты позвонил хотя бы после этого. — Я не то чтобы отдавал себе отчёт, что делаю это, — неожиданно фыркает Алекс. — Как только подскочил, проснувшись, просто сразу начал искать телефон, и следующее, что я осознаю, — ты берёшь трубку. — Мне чувствовать себя польщённым? — Возможно. Или опасаться, что в следующий раз я позвоню в три утра по твоему часовому поясу. — Отвечу, — Майлз пропускает прядь его волос через пальцы. — Не ручаюсь, что именно, но отвечу. Алекс подаётся ближе к его руке и прикрывает глаза, но тут же один приоткрывает обратно: прямо в него попадает солнечный луч. — Может, прогуляемся к реке? — Ты ведь знаешь, что ясная погода — это ловушка, и нас сдует к хренам? — Эта ловушка того стоит, — невинно улыбается Алекс, и Майлз в душе признаёт поражение: мысли о том, чтобы вытащить себя из дома, всё равно крутились в голове с самого пробуждения. И крутились не зря: пусть с каждым шагом по знакомым улицам, что они проходят по направлению к воде, ветер задувает в лицо всё сильнее, на небе ни облачка, сколько хватает глаз, а солнце удачно не слепит, а пригревает со спины. Алекс даже делает попытку расстегнуть куртку, ловит неодобрительный взгляд Майлза и порыв холодного воздуха в грудь и шею и покорно застёгивается обратно. На улице он становится бодрее и вовсе начинает казаться в порядке, но Майлз этому впечатлению доверять не может, как бы ни хотелось. — Ты вообще готов турить? — осторожно спрашивает он, когда они заходят за первый поворот от его дома, но Алекса вопрос вроде бы не обижает. — Вполне. Я скорее…, — осекается, пытается что-то изобразить в воздухе рукой, но на полпути бросает. — В общем, меня больше волнует не тур, а то, что будет после него, — наверняка видит непонимание на лице Майлза и, поморщившись, объясняет: — Раньше, когда мы заканчивали писать альбом, у меня уже была куча идей, что стоит попробовать в следующем. А к тому времени, когда возвращались из тура, в голове так всё чётко складывалось, что хоть на следующий день беги в студию записывать. Ну, мы примерно так и делали. — А сейчас?... — А сейчас я смотрю на AM — и мне он нравится, не подумай, — и не могу нащупать хоть какое-то представление, куда двигаться дальше. Честно, — хихикает, — перспектива в ближайшее время что-то сочинять приводит меня в ужас. — Возьмёшь перерыв? — Я загнусь, если не буду писать совсем ничего нового… да хоть год, — разводит руками Алекс и переводит взгляд на горизонт, где уже видна узкая полоска воды. — Поэтому я надеялся взять перерыв и писать с тобой. — У тебя есть идеи, что писать со мной? — приподнимает бровь Майлз, и Алекс, закусив губу, видимо, в попытках сдержать смех, качает головой. — Надеешься, что сработает импровизация, или планируешь спихнуть всю работу на меня? — И то, и другое?... — Великолепный план, — сухо кивает Майлз, но Алекс легко пробивается через его притворную обиду: виснет на плечах и, быстро оглядевшись по сторонам, целует в щёку. — Мне действительно проще сочинять с тобой, ты же знаешь? Не только потому, что могу что-то спихнуть на тебя. Вдохновение тоже легче ловится. Я уверен, если мы запрёмся снова в маленькой студии на пару недель… — Ал, — Майлз приобнимает его за талию и пару секунд подбирает слова, — нам не обязательно пытаться что-то записать, чтобы смотаться подальше от всех в ту же Францию на пару недель. Или месяцев. Или дольше. Когда ты вернёшься из тура, мы можем просто позволить себе… отдохнуть. — Звучит как-то неправдоподобно, — прищуривается Алекс, и Майлз бодает его в висок. — И тем не менее. Ты говорил обо всём этом с ребятами? — Да, конечно… Мы, в общем, договорились, что в конце года «мартышки» устраивают небольшой хиатус. Наверное — небольшой. — У меня как раз нет планов на это время. Ну, не было, — Майлз ловит взгляд Алекса, и они одновременно расплываются в улыбках. — А «марионетки»? — всё-таки продолжает настаивать Алекс. — Сначала отдых. Потом, если почувствуем, что в головах что-то вырисовывается, побежим в студию в тот же день, обещаю. — Извини — я не знаю, почему мне так сложно смириться с концепцией не делать ничего несколько месяцев. — Как-нибудь научимся смиряться совместными усилиями, — Алекс усмехается: да, конечно, ему ли не знать, что Майлз к хроническому трудоголизму склонен не меньше. — Знаешь, сейчас будет неубедительно, потому что у тебя про это есть альбом, но… На кошмарах далеко не уедешь. Дождись сначала хороших снов — и пиши уже про них. Хотя бы как эксперимент. — Неубедительно, но заманчиво, — хмыкает Алекс и поднимает воротник пальто: они выходят на набережную, где солнце отражается от воды ослепительным золотом, но ветер свирепствует с утроенной силой и угрожает пронять даже через несколько слоёв одежды. Алекс, кое-как прикрывая лицо рукой, всё равно зачем-то подходит вплотную к ограждению и слегка перевешивается, разглядывая сетку ряби на волнах. Майлз с трудом, но сопротивляется соблазну встать за его спиной, а не рядом. Не сговариваясь, они поворачивают головы в ту сторону, где незримо, за мили от них, река переходит в узкий залив, а тот — в просторную океанскую гладь. Насколько, интересно, сильно сегодня штормит её? — Хочу не лететь обратно в Штаты, а плыть, — будто прочитав его мысли, картинно вздыхает Алекс. — Никакой суеты, никакой резкой смены часовых поясов. — Никакого продолжения тура, потому что одним прекрасным вечером ты вот так же засмотришься на океан и свалишься за борт, — Майлз полушутя, полусерьёзно тянет его за воротник назад. — Ну нет. Я буду смотреть на него исключительно из окна своей каюты. Пить мартини и строчить тебе сообщения, что меня замучила морская болезнь и тоска по твёрдой земле. — И как только ты на неё ступишь, «мартышки» дадут тебе пизды за то, что ты неделю прохлаждался в круизе. — Всё ты портишь. — Твоя гитара в заложниках у Джейми решит, что ты её предал. — А ты предал мои мечты о морских путешествиях. — Вернёшься в Англию в конце года, покатаемся на кораблике прям вот с той пристани, обещаю, — Майлз кивает на пустующую сейчас лодочную станцию поодаль. — И пойдём на нём ко дну от скуки. — Ну, — Майлз наклоняется к его уху почти вплотную, — по-моему, ты недооцениваешь количество способов, которыми мы можем развлечь друг друга. — Соблазняешь меня в публичном месте? — Алекс вроде бы старается говорить насмешливо, но на таком расстоянии всё равно не может скрыть, что вздрагивает, и явно не от ветра, да и интонация мгновенно понижается, осознанно или нет. — Имеешь что-то против? — Только то, что иметь прямо здесь не выйдет, — от ответного шёпота теперь у самого по спине пробегают мурашки, и с недвусмысленными намёками, пожалуй, стоит притормозить до того момента, пока не появится возможность немедленно воплощать их в жизнь. В попытках срочно найти другой предмет для разговора Майлз переводит взгляд на горизонт и хмурится: там, на противоположном берегу, неизвестно когда успевшие появиться облачка начинают собираться в подозрительно тёмную и неприветливую тучу. Алекс, проследив за направлением его взгляда, вздыхает. — Какие шансы, что это не прольётся в ближайшие полчаса? — Никаких?... — Что ж, — недовольство из его взгляда, впрочем, исчезает, а уголок рта приподнимается, — ещё один повод поторопиться домой. Обратно они действительно идут быстрее: способствует и подгоняющий в спину ветер, продолжающий, вопреки всему, усиливаться, и, естественно, перспектива оказаться наедине. Майлз почти готов посмеяться над самим собой и над этой поспешностью — они не потратили на прогулку и часа, — но сознание напоминает мимоходом, что завтра вечером Алекс снова улетит за океан, и не терять ни одной лишней секунды хочется со всей серьёзностью. Первые капли падают на асфальт, когда до дома Майлза остаётся минут пять, не больше. Они оглядываются — над рекой, насколько можно судить, уже вовсю разгуливается ливень, но сказать с уверенностью мешает надвигающийся со стороны всё той же реки туман. Алекс прищуривается в том направлении с охреневшим видом. — Упс. — Упс был бы, если бы мы провалялись дома на полчаса подольше, — Майлз подталкивает его в бок. — И будет, если протормозим сейчас. Подразумевает просто, что им не стоит стоять и задумчиво разглядывать надвигающийся пиздец, но у Алекса на этот счёт свои соображения — неожиданно хватает за руку и стартует с места бегом: Майлз только и успевает среагировать и побежать следом, чтобы не впечататься лицом в тротуар. — У меня не хватит сил бежать квартал, — задыхаясь, кричит он Алексу, когда тот чуть сбавляет скорость на повороте. — И у тебя тоже! — тот отвечает только полузадушенным хихиканьем и упорно тянет его дальше. Майлз надеется остановиться и отдышаться пару секунд хотя бы напротив собственного дома, но Алекс, вцепившись мёртвой хваткой, не сбавляет скорость до последнего, да ещё и как-то умудряется мимоходом вытащить из его кармана ключи. Когда дверь за ними захлопывается, Майлз обессиленно приваливается к стене, тяжело дыша. Алекс и вовсе сползает по ней, садясь на пол. А через пару секунд они синхронно вздрагивают от грохота — на окна и крышу крыльца порыв ветра бросает беспорядочную смесь дождя, снега и, возможно, града. Майлз с приоткрытым ртом выглядывает в окно, а Алекс, всё ещё силясь отдышаться, довольно хмыкает. — Не благодари. — И не буду. Ты сам изначально поддался на явный обман, когда захотел выползти из дома. Алекс, кажется, хочет что-то возразить, но в самый неподходящий момент у него заканчивается воздух, и он вместо этого оскорблённо пыхтит, и Майлз не удерживается от смеха. Алекс смеривает его ещё более оскорблённым взглядом, кое-как поднимается с пола, подходит вплотную и — впечатывает спиной в стену, наваливается для верности сверху и жадно целует, пока его руки пытаются стащить с плеч Майлза куртку. Майлз отвечает — тянет Алекса ещё ближе за воротник, запуская пальцы другой руки в волосы над ухом, запрокидывает голову, вместо губ подставляя поцелуям шею, и подаётся бёдрами навстречу: Алекс сдавленно охает и временно забрасывает попытки раздеть, вместо этого крепче прижимая за талию. На несколько секунд они всё же с недовольством отрываются друг от друга, чтобы стащить верхнюю одежду, и сразу после этого сталкиваются снова, мешая друг другу идти к лестнице — хватит с них дивана — и беспорядочно пытаясь дотянуться руками везде и сразу. На втором этаже по крыше барабанит ещё яростнее, и жалобный скрип кровати, на которую они тяжело заваливаются — Алекс спиной, Майлз сверху, — за этим грохотом почти совершенно теряется, и громче него звучит только чужое учащённое дыхание в ухо. Позже они, вернувшись в гостиную, неспешно-лениво перебирают коллекцию дисков и пластинок, пока за окном продолжает твориться апокалипсис местного масштаба, — после недолгих пререканий предсказуемо останавливаются на Боуи. Майлз, подуставший от пробежки и всего, что за ней последовало, заваливается на диван и прикрывает глаза, погружаясь в знакомые мелодии, — взгляд изредка поднимает только для того, чтобы посмотреть, как Алекс, оставшийся шариться в поисках чего-то ещё на его полках, самозабвенно покачивает бёдрами в такт играющей песне. В эту идиллию трель телефона в какой-то момент вклинивается так резко, что Майлз чуть не подскакивает на месте: почти успел задремать. Алекс, покосившись на экран, усмехается и отходит в другой конец комнаты, рассчитывая неизвестно на что, поскольку музыку там слышно ничуть не хуже. — Да, Мэтт? Майлз, гадавший про себя со вчерашнего дня, когда же «мартышки» спохватятся проверить, всё ли хорошо с Алом и не строит ли Майлз коварные планы не отпустить его обратно в Штаты, понимающе фыркает. Количество насмешливых опасений, что Майлз пытается украсть у них фронтмена, сполна возмещается количеством не-таких-даже-шутливых предложений стать пятым членом группы — в общем, воевать за Алекса ни с кем не приходится, и это радует: возможно, отчасти потому, что их было бы трое на него одного. Но отношения с остальными «мартышками» складываются самые что ни на есть приятельские, и до сих пор иногда Майлз ловит слишком уж довольно-светящийся взгляд Алекса, когда они все вместе — на одной сцене. Уговорить присоединиться к ним навсегда, впрочем, он не пытается, получив однажды вежливый отказ, и Майлз до последнего вздоха будет рассказывать это любому, кто посмеет обвинить Алекса в игнорировании чужих личных границ. Не то чтобы часто приходится, но иногда летят неосторожные или провокационные вопросы, и каждый раз остаётся только гнуть свою линию: будьте спокойны — его границы Ал нарушает ровно настолько, насколько Майлз сам о том просит. Алекс тем временем прекращает череду «да-да» и смешков в трубку, прощается и снова разворачивается к нему. — Они забыли, во сколько я завтра прилетаю. — Ну хоть не забыли, что завтра. — А ещё Мэтт оценил выбор музыки и сказал нам оторваться как следует. — А чем, по его мнению, мы занимались полтора дня? — Я так и ответил, — расплывается в ухмылке Алекс и подходит ближе, чтобы потянуть за руку. — Но вообще он прав. Как ты можешь лежать под Let’s Dance? — Потому что я сегодня уже дважды чуть не задохнулся? — А что, тебе не понравилось? — поднимает брови Алекс. — Стареешь, Майло… — Да пошёл ты, — Майлз временно подавляет желание не шевелиться до конца жизни: рывком поднимается на ноги, перехватывает запястье Алекса, притягивает к себе и прижимает за талию. — Let’s dance, значит? Алекс, явно не впечатлённый его попыткой казаться угрожающим, хихикает и за мгновение подстраивается под ритм, и Майлз, конечно, не может не втянуться следом за ним, и, даже когда песня сменяется, не появляется не единой мысли о том, чтобы остановиться. А ещё пару динамичных треков спустя по комнате расплываются неспешно-эфемерно-легендарные аккорды Space Oddity, и хватка Алекса на его запястьях меняется на более мягкую. — Слушай, мы хоть раз под неё танцевали? — Не припомню, — шёпотом отзывается Майлз. Алекс делает шаг навстречу, обнимает за талию и склоняет голову ему на плечо. — Непростительное упущение. И Майлз, пусть они оба и слушают эту песню в несчётный раз, не может не согласиться — обнимает в ответ и закрывает глаза, уносясь от реальности. Первые пару минут они не столько танцуют, сколько размеренно покачиваются, прижавшись друг к другу. — This is ground control to major Tom, — неожиданно хрипловатым полушёпотом подпевает Алекс, видимо, не выдержав, и Майлз окончательно уплывает куда-то в открытый космос, где поверх идеально-неземной мелодии каждое слово повторяется бессовестным эхом на ухо — и пусть это эхо только попробует замолчать. — I’m stepping through the door, — присоединяется в середине куплета он сам и, пропевая всё громче летящие строки, краем глаза видит на лице Алекса широкую улыбку. — And the stars look very different today, — выводят они в унисон и вынужденно прерываются, одновременно потянувшись за поцелуем. и снова подпевают уже только на самом последнем припеве и, пусть рациональная часть сознания и возражает, Майлзу кажется, что они не дышали последние пять минут. Потому что чем, чёрт возьми, дышать в окружении звёзд посреди космического вакуума? Сегодня Алекс даже не пытается остаться на ночь один — заваливается в спальню Майлза, умудряясь занять бóльшую часть кровати, и ёрзает, прижимаясь ближе, когда Майлз ложится рядом, обнимая со спины. — Поверить не могу, что вчера мы проебали целых полночи, которые могли бы спать вместе, — досадливо бормочет он. — Потому что кто-то стеснялся рассказать мне про ночные кошмары, — Майлз поддразнивает прежде, чем успевает подумать, но Алекс случайно или сознательно, к счастью, не обращает внимания — даже не напрягается в его объятьях. — Я отвык говорить о них. — Привыкай обратно. — Да-да, я помню, звонить в любое время из любого часового пояса. — Именно. — Ты тоже можешь мне звонить, ты же знаешь? — Алекс вдруг, чуть хмурясь, оглядывается через плечо. — Если случится что угодно. И если ничего не случится, тоже. Майлзу приходится бороться со спонтанным обескураженным желанием зацеловать Алекса до полусмерти и, чтобы заполнить паузу, он усмехается: — И попаду ровно в тот момент, когда ты будешь на сцене, ага. — Не вижу препятствий, — Алекс, кажется, пытается самодовольно фыркнуть, но портит всё тем, что зевает. — «Эй, в-каком-бы-там-штате-я-ни-был-сегодня, мне звонит мой хороший друг Майлз Кейн. Он скучает и не может заснуть у себя дома в Англии, поэтому сейчас я поставлю его на громкую связь, а вы кричите в знак поддержки — на счёт три…» — Спасибо, теперь я буду дважды перепроверять перед звонком, не выступаешь ли ты. — Я хочу, между прочим, заставить многотысячную толпу заботиться о тебе, а ты совсем это не ценишь. — Мне не нужна забота от толпы, — вздыхает Майлз. — Твоей более чем достаточно, — и теперь уже Алекс растерянно замолкает, теребит в пальцах угол подушки и переводит взгляд за окно: к ночи, как ни удивительно, погода сменила гнев на милость, и теперь с неба плавно срываются снежинки. Тают они, конечно, наверняка в тот момент, когда касаются земли, но землю под таким углом не видно, и можно представить, что там всё занесено снегом не хуже, чем на рождественской открытке. — Это похоже на хорошее, — уже слегка невнятно шепчет Алекс. — Что? — Ты говорил — про дождаться, когда кошмары сменятся на хорошие сны. Я пока не представляю, о чём они будут, но… Надеюсь, что-то похожее на сегодня, — Майлз вместо ответа прижимается губами к его шее. — Хотя песню про это никто не захочет слушать — скукота выйдет. — Хочешь поспорить, что захотят? — Не хочу — тебе в спорах больше везёт. — Вот и правильно. Майлз проваливается в сон, сжимая ладонь Алекса, и в своих снах сегодня то ли ничего не видит, то ли не запоминает — просыпается только в какой-то момент, будто от толчка и ошалело косится на пять утра на часах и лениво светлеющую серость на небе. Переводит слегка обеспокоенный взгляд на Алекса — но тот спокойно и глубоко дышит, сбросив с себя во сне половину одеяла, но каким-то образом не выпустив его руку. Майлз возвращает одеяло на место, снова двигается ближе и закрывает глаза обратно — этому дню ещё рано их тревожить.

* * *

В итоге они умудряются проваляться чуть ли не до обеда: просыпаются даже раньше ещё пару раз, но сил вставать, когда этого можно так легко не делать, в себе не находят. Времени из-за этого, хоть самолёт у Алекса и вечером, остаётся разочаровывающе мало, и настроение потому невольно подавленное. Алекс вместо завтрака обходится чашкой чая и уходит обратно наверх собирать вещи, пока Майлз, тоже едва притронувшийся к еде, убирает посуду. Голос разума, конечно, подсказывает, что за этот год они увидятся ещё не раз, но после нескольких дней, когда они едва отлипали друг от друга, это не прибавляет желания отпускать его — тем более теперь, когда он знает наверняка, что у Алекса не всё хорошо. Ободряет немного мысль о новом совместном альбоме: пусть до него и может быть ещё далеко, но одно то, что «марионетки» ничуть не стали менее важны для них обоих, делает перспективу опять разбежаться по разным концам света на несколько месяцев чуть более сносной. Проходя через гостиную, Майлз достаёт из проигрывателя диск, который они забыли вчера оттуда убрать, но на своё место на полке не возвращает, а поднимается на второй этаж с ним в руках. Алекса находит в гостевой спальне задумчиво сидящим на полу рядом со своей полусобранной дорожной сумкой. — Возьми с собой, — Майлз протягивает диск ему, и Алекс вертит коробку в руках, рассматривая с чуть насмешливым прищуром. — Где я в разъездах его слушать-то буду — CD-плеер в наше время уже, считай, раритет. — Не возьмёшь? — Я этого не говорил, — немедленно отводит руку, будто у него могут отобрать, и Майлз фыркает и садится рядом с ним. — Тебе всё-таки стоит что-то сегодня поесть. — Кто бы говорил. — У меня будет возможность посреди ночи совершить неудержимый налёт на холодильник, а у тебя нет. — Ладно-ладно, закинусь чем-нибудь, когда собираться закончу. Но заканчивать явно не спешит — перекладывает в сумку валяющуюся на краю тумбочки зубную щётку и снова замирает в бездействии. — Откуда у вас там концерты стартуют? — Помнить бы… Кажется, Флорида. — Пока не будете публично объявлять про хиатус? — Да, дождёмся конца тура — а то ещё начнут воспринимать его, как прощальный, — Алекс усмехается и досадливо покачивает головой. — Что-то не так? — Не могу отделаться от ощущения, что я подвожу их. Фанатов. Да и ребят тоже. — А ребята что говорят? — Что сколотят каждый по отдельной группе, раскрутят их, переманят всех наших слушателей, и мне потом придётся бегать и уговаривать их вернуться, — смеётся он. — И ты ещё за них беспокоишься? — Да слышу я, что они мне пытаются сказать. И знаю, что они правы. — Но?... — Но это всё равно — провал? Я знаю, ты начнёшь возражать, — фыркает он, как только Майлз открывает рот. — Честно говоря, мне действительно интересно, как именно. Это звучит как вызов, и Майлз несколько секунд собирается с мыслями, чтобы достойно на него ответить. — Уйти на заранее спланированный перерыв, поняв, что он тебе нужен, или продолжать мучиться и выгорать, хотя на самом деле ты никому этого не должен, — что из этого больше похоже на провал? — Так и знал, что скажешь что-то раздражающе убедительное, — вздыхает Алекс, опуская голову ему на плечо. — Да и вообще — у вас же потом будет возможность устроить грандиозное драматичное возвращение. — Сначала она будет у нас, — замечает Алекс, и Майлз удивлённо хихикает, потому что это по какой-то причине не пришло ему в голову. — Мы успеем сегодня немного посидеть в студии? — Если ты перестанешь гипнотизировать взглядом свои вещи и соберёшь их, то вполне, — Алекс с недовольной гримасой толкает его локтем в бок, но тут же поворачивает голову, чтобы коротко коснуться его губ своими. — Сейчас загипнотизирую тебя, чтобы шёл настраивать гитары. В студии, стоит прикоснуться к струнам, естественно, все беспокойства, включая отъезд Алекса, отходят на второй план, и их голоса сегодня от долгого сна звучат немного хрипло и неровно, но осудить за это, конечно, некому. Алекс вдобавок умудряется немного запутаться в тексте The Meeting Place, которую у них и так никогда не выходит исполнять грустно в соответствие её строчкам — лёгкая и свободная мелодия вечно берёт верх над скрытой под ней меланхолией. Выровняться в ритмах и тоне по-нормальному удаётся только ближе к концу — партию отсутствующих, конечно, в подвале Майлза струнных они пропевают безупречно, невольно начиная улыбаться, на припеве, кажется, даже дышат синхронно, и завершают идеально гармонирующими аккордами. — Почему ты путаешься в строчках с met и left, хотя сам написал текст, а я — нет? — фыркает Майлз, и Алекс делает вид, что кидается в него медиатором. — То, что я это написал, меня не остановит. Проверено, — они переглядываются и начинают хохотать, и Майлз думает про себя, далеко не в первый раз, что самоирония на грани фола у Алекса — талант, если и не превосходящий музыкальный, то по крайней мере равный ему. Уже как следует распевшись, по-настоящему серьёзно и задумчиво Алекс исполняет My Mistakes Were Made For You — её он всегда предпочитает петь один, и Майлзу совершенно не хочется это менять, потому что это одна из лично его любимых песен — из тех, к тому же, которые в исполнении Алекса хочется слушать до бесконечности. Потому своё любимое чуть надрывное «before we’re smashed to smithereens» он повторяет одними губами, чтобы не мешать и не разрушать почти неуловимое очарование момента. И продолжает, кажется, задерживать дыхание, даже когда Алекс откладывает гитару: не хочется первым нарушать уютную, пусть и с ноткой грусти, тишину. — Не смотри на меня так, — негромко смеётся Алекс. — Как? — Не знаю. Печально. Я тоже начну печалиться, а нам некогда. — Сколько ты хочешь успеть сыграть? — поднимает бровь Майлз, и Алекс с почти маниакальной ухмылкой снова проводит пальцами по всем струнам разом. — Я хочу всё. Всё, конечно же, не получается: Майлз заставляет себя внимательно следить за временем, несмотря ни на что, и не пропустить момент, когда им нужно будет выходить, — Алекс, впрочем, за его бдительность не выказывает особой признательности. — Мы бы успели ещё одну, — недовольно ворчит он, поднимаясь следом на первый этаж. — Ты чуть не опоздал на самолёт по дороге сюда, — Майлз разворачивается на узкой лестнице: столкнулись бы лбом в лоб, не добавляй ступеньки лишней разницы в росте. — Может, не будем повторять? — тот только закатывает глаза, но торговаться за лишние пять минут больше не пытается, что даже подозрительно. Причину этого Майлз понимает, когда они — минута в минуту как должны были — отъезжают, оставляя дом удаляться в зеркале заднего вида. Алекс будто равнодушно глядит в окно, но за первым же поворотом, безуспешно пытаясь подавить улыбку, негромко напевает: — Decided to sneak off away from your stomach… — Ох, боже. — …and try your pulse. — Ты неисправим. Алекс радостно кивает, отстукивая динамичный ритм по дверце со своей стороны, и бросает на него нетерпеливый взгляд — присоединишься или нет? Майлз для порядка, конечно, закатывает глаза, но честное слово, когда в следующий раз выпадет шанс беспричинно на пару распевать собственную песню за рулём? — They captured, — нота получается совершенно не та, потому что он смеётся, — what seemed all unknowing and candid… — But they suspected it was false, — подхватывает Алекс с чрезмерным энтузиазмом, и вместе у них получается гораздо более воодушевлённо и эмоционально, чем должно быть по смыслу, но слаженно и, как кажется Майлзу, непоколебимо правильно. Про себя он радуется, что ведущее к аэропорту шоссе, на которое они выруливают, довольно свободно в этот час, потому что полноценно следить за дорогой становится с каждой строчкой всё сложнее — он держится, но всё же убирает на пару секунд одну руку с руля, чтобы драматично взмахнуть ей, горланя в унисон с Алом: — And there’s affection to rent — the age of the understatement! И именно в этот момент вдруг отчётливо слышит, насколько другими стали их голоса и манера пения за прошедшие несколько лет, но повода для грусти в этом не находит: даже изменившись, по какому-то счастливому стечению обстоятельств друг с другом гармонировать они продолжают прекрасно. И в продолжение этой мысли где-то в сознании начинает вырисовываться контур пути, по которому они — возможно, уже скоро — смогут двигаться дальше. От века недомолвок — ко всему, чего они так долго ждали.