Вчера

      — Поторапливайся, парень! – плетью ударил по нему нетерпеливый окрик.       Рука дрогнула, и тряпка с громким шлепком упала в ведро. Звук потонул в шуме мрачного, нехотя просыпающегося Лондона. Утро в туманной стране, как водится, сочилось туманом. Мелкий дождик едва накрапывал, пытаясь смыть с воздуха тяжелый запах выхлопов и угольной гари – дыхание промышленной Англии. Ночные огни в парках, рекламные щиты и вывески гасли; Кристоф уловил, как изменился общий гул города – реже стал доноситься специфический треск старых неоновых ламп. Поток пешеходов густел, нарастал рев автомобилей – город погружался в утреннюю суету. И над всем этим знаменитый «Биг-Ben» отсчитывал удары, добавляя свой гулкий бой к беспокойному дыханию столицы.       Казалось, единственный, кто не поддался этой лихорадочной спешке среди хмурых лиц бедняков, безмятежно-важных богачей и чумазых уличных сорванцов, был маленький чистильщик обуви, уже снова склонившийся над своей работой. Он сидел на своем обычном месте, прямо посреди тротуара, и сейчас аккуратно выжимал отмытую ткань, готовясь приняться за бледные туфли мужчины, рядом с которым стоял другой, явно состоятельный господин. Два клиента.       Пальцы мальчика привычно, тщательно ощупывали кожу ботинка, находя каждый бугорок грязи, каждую неровность. Холодная влага тумана, смешанная с лондонской пылью, поддавалась его усилиям. Он был так поглощен этим механическим трудом, что не сразу расслышал голоса клиентов, но постепенно сквозь шум улицы и плеск воды в его уши стали пробиваться обрывки их разговора – высокие, уверенные тона, обсуждавшие что-то далекое от его мира грязных ботинок и стылой воды:       — …ну конечно, Чарльз. Ты серьезно думал, что я брошу это дело? — говорил первый, тот, чью обувь Кристоф сейчас приводил в порядок, одетый неброско, но добротно. — Я уже два года расследую его и скоро подойду к разгадке. Возможно, свершится правосудие!..       — Ну-ну! — не слишком вежливо перебил его второй, очевидно, Чарльз. — Ты мне это говоришь уже довольно долго. Дженсон Ли, тоже мне… главный детектив Лондона… а раскрыть ограбление поезда не может вот уж пару лет!       Дженсон лишь усмехнулся.       — Ничего, брат. Поживем — увидим.       Чарльз возмущенно взмахнул руками; Кристоф почувствовал легкое движение воздуха.       — То есть ограбление поезда за двадцать минут, двадцать тысяч фунтов стерлингов – это для тебя «ничего»? Двадцать тысяч! – Цифра, от которой у Кристофа на мгновение заложило уши, как от слишком близкого удара колокола. – Я — финансовый брокер, брат. Мне важно раскрытие этого преступления по… моим причинам.       — Не волнуйся, Чарльз. Я знаю, что говорю.       — Надеюсь, — проворчал брокер, занимая место брата. — Парень, нельзя ли побыстрее? — с раздражением бросил он Кристофу.       Мальчик не ответил, лишь плотнее сжал губы. Руки его забегали быстрее по коже ботинка. Он весь ушел в это движение, в ощущение влажной ткани под пальцами.       Дженсон тихонько хмыкнул:       — Гляди-ка, он нас игнорирует! Глухой, что ли? Хотя вроде бы отреагировал, когда мы подошли… Немой, значит?       Кристоф продолжал тереть, не поднимая головы.       — Ох, детектив нашелся! Есть способ понадежнее, чтобы разговорить оборванца. — Чарльз переступил с ноги на ногу. — Эй, ты! Почему ощупываешь обувь? Что, так нравится? Сроду, небось, такой не видал! — В голосе звенели насмешливые нотки.       Пальцы Кристофа на миг замерли на холодном лаке туфли, потом снова принялись за работу, еще яростней, чем прежде.       — Ну, немой, значит. Ясно. Обычное дело.       Чарльз, казалось, успокоился. Видимо, из тех, кому необходимо все знать, все контролировать и всему находить простое объяснение. А мальчик тер эти злосчастные дорогие туфли, и каждое его движение было тяжелым, словно он тащил на себе невидимый груз. У него самого обуви не было вовсе. От утреннего осеннего холода, пробиравшего сквозь дырявую куртку, он жалобно шмыгал носом, но почти не замечал неудобств — все его существо было поглощено работой, выполняемой на автомате. Эта работа и была единственным, что заполняло пустоту внутри.       Внезапно что-то внутри оборвалось, и воздух, до этого сдавливавший грудь, вдруг хлынул в легкие. Он резко вскинул голову, ловя ртом этот холодный, влажный глоток, и слова, которые он так долго носил в себе, сами рванулись наружу, севшим, едва слышным сипением.       — Что? — чуть наклонился к нему Дженсон. Голос его прозвучал неожиданно близко. — Так ты не немой… Что ты сказал?       Кристоф глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в голосе, и чуть приподнялся на стульчике, словно это могло помочь словам звучать весомее. Его невидящие глаза были устремлены в сторону голоса детектива.       — А у меня, недавно, вот… отец умер… — каждое слово давалось с трудом, царапая горло. На мгновение ему показалось, что стало чуть тише вокруг, что весь город замер, прислушиваясь.       Он хотел, видимо, добавить что-то еще, но финансовый брокер его крайне недовольным голосом перебил:       — Так ты не немой? Чертов оборвашка, все это время молчал, а теперь разговорился! Я тебе цену снижу!       И в лицо, все еще поднятое к ним, тяжело дышащее от только что вырвавшихся слов, полетели два холодных металлических кружка. Они звякнули о его худую щеку, прежде чем упасть на мокрый асфальт у его босых ног.       Дженсон снова подал голос:       — Отец умер, значит.       Кристоф замер, его лицо непроизвольно потянулось к говорившему, вслушиваясь не столько в слова, сколько в интонацию, в паузу, которая должна была последовать. Сердце на миг застучало так громко, что заглушило шум улицы.       Детектив помолчал – не дольше выдоха.       — Что ж. Идем, Чарльз. — И, небрежно поправив воротник пальто, словно отряхиваясь от чего-то малозначительного, он шагнул прочь. Два брата быстро смешались с бесконечным потоком прохожих.       Словно по их уходу, стало еще мрачнее. Туман сделался плотнее, липким и холодным, а дождь, до этого лишь накрапывавший, принялся сечь настойчивее.       Мальчик медленно опустился, нашаривая на мокром камне два шиллинга. Пальцы, окоченевшие от холода и сырости, плохо слушались. Он сунул монеты в единственный целый карман своей ветхой курточки. Шею привычно холодило там, где тонкая ткань самодельного шарфа – нескольких слоев тряпья – совсем истерлась. Он снова чувствовал каждую выбоину на плитах тротуара босыми ступнями. Голод привычно сводил живот, но сейчас к этому ощущению добавилось что-то еще – острая, режущая пустота в груди, там, где только что билась надежда.       Таким он и был – чистильщик обуви с Бейкер-стрит, бездомный сирота с Хэрвуд-авеню, с чумазым, треугольным, исхудавшим лицом и огромными темными кругами под невидящими глазами.       Мальчика звали Кристоф. Хотя по имени его никто не называл со времени смерти матери — отец звал его просто сыном, а остальные… остальные бросали ему вслед «оборванец», «сирота», «бездомный», «жалкая шавка» или что-то еще, такое же резкое и колючее, смысла чего он зачастую даже не понимал.       Он медленно вымыл тряпку и бросил ее на край ведра. Мерный стук капель, падающих с нее в грязную воду. Шлепки торопливых ног по лужам. Рев моторов, проносящихся мимо машин – волны воздуха, толкающие его в спину. И ветер, всегдашний лондонский ветер, холодный, настырный, находящий каждую дыру в его одежде, заставляющий ежиться его худое тело. Запах тумана и дождя смешивался с едва уловимой пылью и кислым душком выхлопов.       И мальчик молча, с абсолютно неподвижными, но красивыми большими серыми глазами, казалось, смотрел на родной город. Но это была лишь иллюзия. Его взгляд ничего не отражал, потому что не видел. Кристоф «смотрел» иначе – ушами, носом, кожей всего тела, каждой порой ощущая этот сырой, вибрирующий мир. На его лице застыла лишь тень внимания к окружающему, но даже она тонула в глубоких складках у рта и в том, как безнадежно были опущены уголки его губ. Брови были сведены в постоянной напряженной морщинке над переносицей.       Он не слишком интересовался городом: его «ароматами», звуками и особым, сильно изменчивым ветром, который бывает только в городах. Казалось, все эти ощущения лишь скользили по поверхности его сознания, не находя отклика, потому что внутри все пространство было заполнено чем-то тяжелым, давящим, отчего его бледное детское лицо казалось еще более осунувшимся и беззащитным. Слепые от рождения не учатся скрывать то, что у них на душе, – они никогда не видели, как это делают другие. Потому его лицо было как открытая книга, на страницах которой застыло одно и то же слово. Да, Кристоф был слепым. С рождения.       — Хей, малец! — окрикнули вдруг его. — Обслужи-ка меня и мою жену, да поживей! Даю шесть шиллингов!       Шесть шиллингов. Звук монет, даже воображаемых, не вызвал в нем никакого отклика. Он лишь медленнее, чем обычно, потянулся за тряпкой, словно само усилие было непомерным грузом. Главное – занять руки, занять мысли, не дать им снова вернуться к тому, от чего стыла кровь. Он принялся начищать ботинки мужчины, привычно работая пальцами, пытаясь полностью уйти в это механическое действие.       Из этого оцепенения его вывел пронзительный визг. Он как раз заканчивал с первой туфлей женщины, от которой ударило в нос приторно-кислым запахом духов, таким резким, что у Кристофа свело желудок. Визг, похоже, должен был звучать грозно, но вышел лишь звук, от которого заломило в ушах. Слепой нехотя прислушался — шум ссоры был слишком громким, чтобы снова полностью погрузиться в работу.       — Как это понимать, ты, жалкий подонок? — верещала женщина где-то над ним.       Ее муж, судя по его внезапной неподвижности и каким-то булькающим звукам, вырвавшимся изо рта, был ошеломлен. Несколько прохожих замедлили шаг: он слушал, как ноги прохожих отстукивали ритм нерешительного испуга, от других же веяло откровенным любопытством.       — То есть, только лишь из-за того, что тебя срочно вызвали на твою смехотворную работу, мы никуда не пойдем? — голос женщины дрожал от ярости.       Кристоф на мгновение замер, рука с тряпкой повисла в воздухе, но тут же он заставил себя продолжить полировку, сильнее нахмурившись. Он почувствовал, как резкие звуки чужой ссоры начинают пробивать пелену его собственного горя. Почему она так кричит? Эта мысль, как спасательная соломинка, мелькнула в сознании, и он ухватился за нее, силясь сосредоточиться, разгадать эту чужую загадку. Словно детектив из тех, о которых иногда шептались на улице. Лишь бы не думать о своем.       «Куда они не смогли пойти? В театр? Или в парк, смотреть на уток? А может, в больницу, если этой женщине нездоровится? Или к родным, выпить чаю? А ее муж… кем он работает, если из-за вызова рушатся такие важные планы? Наверное, кто-то значительный, как тот финансовый брокер. Хотя я, «юный детектив», и слов-то таких не всегда понимал, только чувствовал их важность по тому, как их произносили. Отец как-то говорил…» — мелькнуло в памяти, и на мгновение в груди снова знакомо похолодело, отвлекая от детективных изысканий. Но реальность – визгливый голос женщины – тут же вернула его к чужой драме, оказавшейся…       — Ты что, онемел, дурень? Ты серьезно думаешь, что я пропущу выставку новой моднейшей коллекции фирмы «His»? Отвечай, а не то…       — Дорогая, — осипшим и дрожащим голосом перебил ее мужчина, — пойми, мой вызов тоже очень важен… этих твоих выставок за год еще миллион наберется, а если я сейчас не приду на склад, то меня выгонят… а затем и нас с тобой, но уже из квартиры, за неимением денег. Понимаешь, Люси?       — Понимаю, — высокомерно фыркнула Люси, и Кристоф услышал шорох ее платья – видимо, она картинно отвернулась. — Понимаю, что спокойно найду себе другого мужа, а не такую тряпку, как ты!       — Дорогая… — начал было едва слышно от страха мужчина, но она с ярким артистизмом вскинула руки к небу (Кристоф уловил это по резкому движению воздуха) и жалобно проговорила:       — О, Лука, конечно, я понимаю! Твоя работа гораздо важней, чем мое счастье!       — Нет! Все не так!       Кристоф не выдержал. Тихий, невольный смешок, больше похожий на судорожный вздох, вырвался у него. Все его предположения рассыпались прахом. Эта женщина просто ломала мужа, заставляла его уступить. «Странные эти взрослые, — подумал он. — Натягивают на себя блестящие обертки, а внутри… Наверное, им тоже плохо. Не так, как мне, конечно, но все же…» Он понял, что его смешок не ускользнул от Люси, которой он как раз заканчивал полировку второй туфли. Она резко обернулась, и ее взгляд, который Кристоф не видел, но почувствовал, как два острых жала, впился в него.       — Вот видишь, Лука! Даже это отродье над тобой смеется!       Мужчина, хоть и был, вероятно, иного мнения, но, чтобы не упасть перед женой окончательно, придал голосу металлическую жесткость:       — Смеется, значит, получит вдвое меньше. Не его это дело. А мы с тобой, Люси, прямо сейчас идем на выставку. Я уже ловлю кэб.       По легкому движению воздуха Кристоф понял, что Люси картинно сложила руки на груди.       — Надо же, а ты еще не так потерян, как я думала!       Они ушли. Три шиллинга звякнули, упав в грязную воду его ведра. Звук утонувших монет эхом отдался в ушах мальчика.       — А у меня на днях отец умер… — слова сорвались сами, тихим эхом его утренней попытки, и растворились в гуле полуденного города, не оставив следа. Клиенты ушли. Биг-Бен пробил полдень, и его тяжелые удары, казалось, вколачивали гвозди в крышку гроба его надежды.       И снова привычное оцепенение накрыло его с головой. И снова все те же – растерянность, скорбь, печаль – сели тяжелым грузом на его плечи, додавливая и без того сгорбленное костлявое тельце.       Не поднимая головы, он нащупал на мокром дне ведра три монеты, их холод коснулся его окоченевших пальцев. Засунул в карман — механически, как робот. И от этого автоматизма, от мертвенной неподвижности его глаз, становилось страшно.       В животе заныло от голода, но он лишь поморщился — пустота в желудке уже давно стала привычным чувством. Он давно ел раз в день, если везло, и смирился с этой участью.       Туман к этому времени почти рассеялся, но небо все еще было затянуто низкими, тяжелыми тучами. Кристоф окончательно отдался своим невеселым мыслям, изредка поднимая кверху лицо, чтобы прочувствовать капли дождя: «Почему тот детектив так равнодушно отнесся к моим словам?», «Почему для этих взрослых так важна внешность, если мама говорила, что важнее то, что в сердце?», «Почему тот мужчина так и не смог постоять за себя? Она же явно портит ему жизнь!»       Так он сидел, полностью потеряв чувство времени, погрузившись в свои вопросы, его вопросы, которые не имели ответа. Пробили ли часы шесть вечера? А может, пора уже ложиться спать? Он мог бы это понять, если бы хоть на миг вырвался из своего оцепенения, впустив в свою душу ощущение солнца, он с детства умел чувствовать солнце, улавливая его тепло на коже, понимая, где оно находится, по едва заметным изменениям в запахах и звуках. Но сейчас ему было не до этого. Победить тоску – значило бы вырваться из этого оцепенения, из темноты, но сил на это просто не было.       А дождь все продолжал капать и капать в столице Великобритании. Лондон начинал готовиться к вечеру — машины спешили развозить своих хозяев с работы домой, повсюду начинали зажигаться огни, вывески магазинов, открывающихся пабов и клубов тоже загорались, а знаменитые часы снова били — наступил уже шестой час вечера. Осадки слегка ослабли, но не полностью. Капли мерно стекали по его напряженному лицу, смывая с него не только грязь, но и остатки надежды, которой, казалось, уже и не было.       — Я, канечн, не оч торплсь, но, млодой чеовек, нельзя ль побстрее? — абсолютно неожиданно до сознания мальчика, погруженного в тягучую дрему отчаяния, доскреблись чужие слова, произнесенные заплетающимся языком.       Кристоф резко вздрогнул, так что вода с ресниц брызнула на щеки. Слепой торопливо тряхнул головой, пытаясь сбросить оцепенение. Перед ним, судя по одуряющему запаху перегара и дешевого табака, стоял мужчина с бутылкой в руке. Запах был такой силы, что Кристоф почти мгновенно очнулся от своих мыслей и, не раздумывая, с каким-то яростным усердием принялся тереть не слишком дорогие, но сильно запачканные туфли незнакомца. Лишь бы тот скорее убрался. Но, к его удивлению, мужчина не молчал, и Кристоф невольно прислушался к его бормотанию, в котором сквозила странная, пьяная «чувствительность»:       — Вот, такая жзнь, пар-ень… кхе-кхе… тэк легко оказться на улице, сиротой, дэк еще и без единаго пенни в кармне! — сквозь шум вечернего Лондона Кристоф ясно различил булькающие звуки – пьяница пил так жадно, словно от этого зависела его жизнь. — Да-а, только вот добротный виски мжет скрасть мое горе, понимаешь, бродяга? Ик… дэк что если горе — то эль, виски или глинтвейн помогаит… Ик!       Мальчик заметил, что названия алкогольных напитков мужчина выговаривал на удивление четко. «Наверное, тоже расстроился, что не попал на выставку мод, вот и запил», — мелькнула в голове горькая усмешка, эхо недавней сцены с крикливой дамой.       Пьяница тем временем продолжил, тяжело дыша:       — Да-а, пар-ень, вот такова жизнь… все бы хоршо, дэк этт виски, черти чтб его, дорого стоит, скотина!.. Эх… — и он снова припал к бутылке.       Кристоф хотел было снова углубиться в «расследование» причин пьянства этого человека, но тут же вспомнил, чем закончились его предыдущие «детективные» изыскания. «Наверное, опять какая-то взрослая чепуха», — подумал он и закончил тереть вторую туфлю.       — Дэк, парень. И жить после такого незачм. А уж если вешться, дэк чтб в приличнм виде, хе-хе! — и он снова шумно втянул воздух из горлышка бутылки.       От этих слов у Кристофа перехватило дыхание. Он замер, тряпка выпала из его рук. Человек перед ним… собирается убить себя? Эта мысль обожгла его изнутри, несмотря на вечерний холод, пробирающий до костей. Ему вдруг стало невыносимо, до боли в груди, жаль этого незнакомца, этого сломленного, потерявшего себя человека. Как же так можно? Жизнь… она же одна.       — Вы… хотите убить себя? — выдохнул Кристоф. — У меня вот отец недавно умер… на днях. И в мыслях пока не было убивать себя! Опомнитесь! Пожалуйста!       Его отчаянные, срывающиеся слова прервал рваный, печальный смех пьяницы:       — Хе-хе-хе… ишь ты… чего малец выдал… «пока не было»… хе-хе-хе! Погоди, пар-ень, скоро и ты там будшь! Твое горе тебя доконает!       — А из-за чего… вы… — голос Кристофа дрогнул и сорвался на шепот, он с трудом заставил себя договорить: — …решились на это? — Он весь сжался, ожидая ответа, словно от этого зависела и его собственная судьба.       — Дэк я что, помню чтль? Я че, ззря пил, чтб забыть? Э? — Пьяница махнул рукой, бросив Кристофу под ноги пару шиллингов, и, тяжело качаясь, побрел прочь, растворяясь в вечерних сумерках.       Кристоф сидел на своем складном металлическом стульчике, словно пригвожденный. Страх ушел, оставив место ледяному, всепоглощающему изумлению. Забыть причину, по которой хочешь умереть… Как это возможно? Он не понимал. Совсем не понимал.       И снова тяжелые, непрошенные мысли волнами накатывали на него.       Недели сливались в одну серую, холодную полосу. Но даже Кристоф, запертый в своем горе, не мог не ощутить перемен в городе. Воздух стал острее, морознее, и в нем все чаще плавали новые запахи – хвои, корицы, жженого сахара из кондитерских. Гул города тоже изменился: стало больше суетливых шагов, громче смех, а иногда доносились обрывки рождественских гимнов. Повсюду – он это чувствовал по изменившемуся эху от стен домов, по тому, как по-другому шуршали под ногами прохожих гирлянды, – вешали украшения, ставили елки. Город готовился к Рождеству. А Кристоф… Кристоф по-прежнему спал в своем ледяном чулане на Хэрвуд-авеню, платил непосильную дань соседу сверху и тер, тер, тер чужую обувь на стылых улицах Лондона.       Господин Итан – так когда-то, очень давно, называла его мать, когда мир еще казался хоть немного добрее. Теперь от этого «господина» у Кристофа лишь холодело внутри. Он являлся каждое утро, его тяжелые шаги на лестнице над чуланом были для мальчика сигналом неизбежного. Итан врывался без стука, и его голос, грубый и требовательный, вырывал Кристофа из короткого, тревожного сна. Плата. Двадцать шиллингов. Если их не было – а такое случалось все чаще – Итан, не говоря ни слова, перекрывал трубу, и стылый подвальный воздух становился ледяным, вымораживая последние крохи тепла из тела мальчика.       — Эй, бродяга! — Голос Итана, как всегда, резанул по ушам в это утро предрождественского дня. — Время платить! Гони монету!       Кристоф молча, стараясь не дышать смрадом перегара, исходившим от хозяина, дрожащими от холода пальцами отсчитал из складок своего ветхого пальтишка – его единственного достояния, служившего и кошельком, и постелью – нужную сумму. Двадцать тусклых монет легли на протянутую широкую ладонь Итана.       Тот, не пересчитывая, сгреб их и, буркнув что-то неразборчивое, ретировался. Дверь хлопнула.       Кристоф поплотнее закутался в остатки своего пальтишка, взял ведро, складной стульчик и вышел на стылую улицу, направляясь на Бейкер-стрит. Он шел медленно, привычно отмеряя шаги, его босые ноги уже не чувствовали холода каменных плит. Уши ловили каждый шорох, каждое изменение в движении пешеходов и кэбов, безошибочно ведя его по знакомому маршруту.       Этот путь он знал наизусть – каждый поворот, каждую выбоину. За всю свою короткую жизнь он почти только здесь и ходил. За пределы этого пути он выбирался лишь раз в году – на прошлогоднее Рождество с матерью и отцом, а после их смерти – только с отцом, в близлежащий Риджентс-парк. Это был один из тех редких дней, когда казалось, что счастье возможно, что оно здесь, рядом, в тепле отцовской руки и запахе сосновой хвои. Прекрасный день. Воспоминание о нем было таким ярким, что нынешняя серая, промозглая действительность казалась еще более невыносимой.       По дороге он заглянул в цветочную лавку мисс Хадсон – только там ему разрешали набирать воду за пару пенсов. Пока ведро наполнялось, он безучастно ловил обрывки разговора продавщицы с каким-то франтом:       — Слыхали, мисс Хадсон, сыщик Дженсон Ли таки раскрыл дело об ограбленном поезде! Всю шайку повязали! Представляете, они просто семафор переключили и полсостава отцепили. И все, деньжищи лопатой греби! Хе-хе…       — Вот это улов!..       Кристоф, не дожидаясь, пока ведро наполнится до краев, подхватил его и молча вышел. Ограбленные поезда, детективы, шайки преступников – все это было из другого мира, бесконечно далекого от его ведра с грязной водой и ежедневной борьбы за кусок хлеба. Он побрел к своему «месту работы».       И вот, в этот день, двадцать пятого числа, когда весь Лондон гудел от предвкушения праздника и отовсюду неслось «Счастливого Рождества!», внутри Кристофа образовалась такая ледяная пустота, что, казалось, само время остановилось. Он сидел на своем обычном месте, уже не чувствуя ни холода, ни голода – только эту всепоглощающую, беспросветную тоску. Клиентов почти не было, город затихал, готовясь к ночи.       Вдруг его безвольно повисшей ладони коснулось что-то теплое, влажное и… живое. Кристоф вздрогнул всем телом, словно от электрического разряда. Что это? Или… кто? Он медленно, боясь спугнуть, протянул руку в пустоту. Пальцы наткнулись на мягкую шерсть, под ней – подрагивающее тело. Существо доверчиво ткнулось мокрым носом ему в ладонь и тяжело, шумно вздохнуло, обдав руку теплым дыханием. Кристоф осторожно ощупал небольшую голову, длинные уши, виляющий хвост.       — Собака… — выдохнул он. Слово прозвучало так тихо, словно он боялся, что оно может все разрушить. После кошмарного разговора с пьяницей он ведь не произнес ни звука.       — Собака! — уже громче, увереннее повторил Кристоф, и на его губах дрогнула слабая, неуверенная улыбка. Первая за очень долгое время. Но тень глубокой печали все еще лежала на его осунувшемся лице.       И тут же, словно прорвав плотину, хлынули воспоминания. Мама. Ее тихий голос, когда он, еще совсем маленький, прибежал к ней, взволнованный встречей с уличным псом:       — Мам! А я почувствовал сегодня собаку!       — Собаку? — встревожилась Ева, сразу обняв сына, осматривая его. — Она тебя не покусала?       — Нет, ты что! Она даже немного поиграла со мной, и это несмотря на то, что я слепой! — с гордостью сказал мальчик. — Не то, что некоторые мальчишки! — уже с обидой добавил он.       — Верно, собаке неважно, какой ты есть. Если вы подружитесь, то она станет преданной тебе на всю жизнь. Ведь собака — лучший друг человека!..       — Но заводить тебе собаку пока рано, еще мал, — внезапно вмешался отец, его голос был как всегда немного усталым. — Да и позволить себе…       — Лукас! — Громко перебила мужа мать Кристофа, — не разочаровывай мальчика! Все хорошо, милый, — сказала она, обращаясь уже к сыну. — Вырастешь, заведешь собаку и станет она тебе хорошим поводырем!..       Воспоминания пронеслись за одно мгновение, оставив в душе тепло и легкую грусть. И тут же – острая, пронзительная мысль: «А что, если эта собака… она станет мне другом? Настоящим?»       — Назову тебя… Том, — прошептал Кристоф, гладя мягкую шерсть. — Как тебе, а?       В ответ Том радостно тявкнул и несколько раз сильно вильнул хвостом, чуть не сбив мальчика с его складного стульчика.       Идея родилась мгновенно, такая же внезапная и яркая, как появление самого Тома: «А почему бы… почему бы не пойти в Риджентс-парк? Прямо сейчас?»       — Хей, Том! Готов прогуляться?       В ответ послышался такой заливистый, радостный лай, что Кристоф не выдержал: короткий, немного судорожный смешок вырвался из его груди – первый за многие месяцы. Он сам испугался этого звука, но тут же почувствовал, как по телу разливается забытое тепло, как уходит напряжение, державшее его в тисках. Он уже и забыл, каково это – смеяться.       Пусть он бывал в северном парке Лондона лишь раз в году, дорогу он помнил безошибочно. А с Томом, который весело трусил рядом, иногда забегая вперед и возвращаясь, путь казался еще короче и легче. Несколько кварталов – и вот уже ноздри уловили знакомый, едва ощутимый, но такой особенный запах промерзшего, чуть присыпанного снегом парка, смешанный с дразнящим ароматом свежей выпечки из небольшой пекарни у входа.       Мальчик решительно направился к ней, Том семенил за ним. По запаху он безошибочно определил, что именно продают через маленькое окошко, к которому он подошел и, набравшись смелости, заговорил:       — А… — он замолчал, голос подвел его. Он так редко покупал что-то, кроме черствого хлеба и воды. Но Том ободряюще тявкнул у его ног, и Кристоф собрался. — Скажите пожалуйста, — его голос дрогнул от волнения и непривычки просить что-то для себя, — что вы можете дать мне за… — он на мгновение замялся, вспоминая, сколько у него всего монет, — …за тридцать шиллингов? Это почти все, что у него было, но сейчас это казалось неважным.       За окошком помолчали. Кристоф чувствовал присутствие человека, но почему тот не отвечал?       — Прости, мальчик, — наконец раздался мягкий женский голос, — но за тридцать шиллингов я могу тебе продать только два маленьких яблочных пудинга… не больше. И то, это по старой цене, для тебя.       Кристоф торопливо кивнул и протянул свои сбережения. В ответ ему в руки легли два еще теплых, завернутых в бумагу свертка. Он блаженно вдохнул сладкий, пряный аромат. Том радостно закрутился вокруг него, подпрыгивая и нетерпеливо поскуливая: он точно понял, что его ждет угощение.       Слепой медленно брел вглубь парка, не решаясь сразу притронуться к пудингам, стараясь продлить этот хрупкий момент счастья. Но уже через несколько шагов он почувствовал, как холодная тень реальности начинает накрывать его. Сначала это была лишь слабая тревога, укол совести: а на что он будет жить завтра? Чем платить Итану? А Том… как он будет содержать Тома? Мысли, одна тяжелее другой, начали теснить хрупкую радость, и вскоре от нее остались лишь горьковатые крохи.       Он присел на первую попавшуюся холодную скамейку и бережно развернул один пудинг. Подал его Тому, который тут же с аппетитом вцепился в угощение. Сам Кристоф тоже откусил от своего – такого вкусного он не ел, кажется, целую вечность. Но он не мог полноценно насладиться ни едой, ни этим редким моментом почти забытого умиротворения – тяжелые мысли никак не хотели покидать его голову, отравляя каждый кусочек этого скудного рождественского ужина.       Тут его слух поймал приближающиеся голоса – несколько человек, судя по всему, его ровесников, шли по аллее неподалеку от их скамейки. Они громко смеялись и что-то пели, не слишком попадая в такт:       Уж месяц в облаках,       И нам пора домой,       А завтра мы еще       Прокатимся с тобой…       — Хэй, Джек! А хорош этот твой глинтвейн! За здоровье! И еще раз! – раздался чей-то выкрик, и снова полилась песня, еще громче и развязнее:       И будут бубенцы       Заливисто звенеть…       — Эй, а «Битлз» кто слушал? Новый шедевр! Боб, давай, запевай!       — Я вчера-а-а…       Когда шумная компания скрылась за поворотом аллеи, оставив после себя лишь запах дешевого вина и обрывки чужого веселья, Кристоф глубоко, прерывисто вздохнул. Их смех и песни звучали так, словно доносились из другого, недоступного ему мира. Он погладил теплую голову Тома, лежащую у него на коленях. Собака тихо засопела. Кристофу отчаянно захотелось поговорить, высказать все, что давило на грудь.       — Вот видишь, Том, — начал он тихо, обращаясь к собаке, которая как раз с удовольствием долизала последние крошки пудинга. — Как же все-таки тяжело жить. И взрослые эти… такие сердитые, такие непонятные. Да что там взрослые, вон, мальчишки – и те пьют какую-то гадость… Не понимаю я их. Совсем. Вот если бы мама с папой были здесь… с ними было бы легче, это я тебе точно говорю! — Том, закончив с едой, перебрался поближе и, вздохнув, положил голову прямо на колени Кристофа, словно действительно приготовился слушать. — Мама… она бы тебя сразу полюбила. Она такая добрая была, и имя у нее было красивое — Ева. А папа… папа бы сначала поворчал, конечно, он всегда ворчал. Говорил: «Мы не можем себе этого позволить! Этот проклятый начальник опять не повысил ни зарплату, ни должность!» — Кристоф покачал головой, и голос его дрогнул. — Но потом бы и он тебя принял. Обязательно принял бы. Все это так… непонятно теперь, Том.       Мальчик замолчал, погрузившись в тяжелые воспоминания. Начал падать снег – сначала редкие, несмелые снежинки, потом все гуще и гуще. Он мягко ложился на плечи Кристофа, на спину Тома, укрывая их белым, холодным покрывалом. Время, казалось, остановилось. Они сидели так, не шевелясь, может быть, час, а может, и целую вечность, два маленьких замерзающих существа посреди огромного, равнодушного города.       Снежинки тихо кружились в свете редких фонарей, город медленно погружался в рождественскую ночь. Собака, кажется, задремала, доверчиво прижавшись к нему. А Кристоф думал. Думал о прошлом, о будущем, которого, казалось, у него и нет. Его лицо под медленно тающими снежинками было неподвижно, но в сжатых губах и напряженной складке между бровями читались вся его боль и отчаяние. Наконец, он снова заговорил, едва слышно, словно боясь нарушить хрупкую тишину:       — А отец… он недавно умер, Том. Мама – давно, еще когда я совсем маленький был. А отец – недавно. Простудился тогда, зимой… когда не смог заплатить Итану за это проклятое отопление. Я не знал, что делать, как его лечить… а он просто лежал и… угасал. На моих глазах. И умер. Даже не посмотрел на меня на прощанье. Не сказал ни слова. Почему, Том? Почему? – последние слова были почти беззвучным шепотом, и по щеке Кристофа медленно скатилась горячая слеза, тут же застывая на морозе.       Он снова замолчал, глубоко уйдя в себя, в свое горе.       И в этой тишине, нарушаемой лишь его собственным прерывистым дыханием и тихим сопением спящего Тома, до его ушей донесся тяжелый, гулкий бой курантов. «Биг-Бен». Полночь.       — Счастливого Рождества, Том, — прошептал Кристоф, поднимаясь со скамейки. Ноги одеревенели от холода, и каждый шаг отдавался болью. Обратный путь до Хэрвуд-авеню показался бесконечным. Слепому, конечно, что день, что ночь – темнота была его вечной спутницей, но сейчас к ней добавились пронизывающий до костей холод и смертельная усталость.       Но, едва он, дрожа от усталости и холода, улегся на свое тряпье, а Том свернулся теплым клубком у него под боком, дверь в подвал с грохотом распахнулась. Итан. От него несло таким густым перегаром дешевого виски, что у Кристофа запершило в горле. Мальчик съежился, сердце заколотилось от страха. Он знал этот заплетающийся, но полный пьяной злобы голос:       — Эй, брдяга! А ну, просыпайся! В чсть Рождества, сегодня двойная плата — гони деньги, не то этот твой щастливый праздник запмнишь надолго, как самый хлодный!       Итан угрожающе покачивался, размахивая руками. Кристоф чувствовал, как кровь отхлынула от его лица.       — Из-звините, гос-сподин Итан, — его голос был едва слышен, губы не слушались, — н-но у меня… у меня с-совсем нет денег… — он хотел сказать, что все отдал за пудинги, но слова застряли в горле.       Мужчина злобно рассмеялся.       — Тогда «Счастливого Рождества!», щенок!       Дверь с оглушительным треском захлопнулась, отрезав последние остатки тепла.       Всю эту бесконечную рождественскую ночь Кристоф не сомкнул глаз. Сверху доносились пьяные крики и смех – там праздновали. А здесь, в его ледяном чулане, царили мрак и холод. Он дрожал, прижимая к себе Тома, и эта дрожь была не только от мороза, пробиравшего до костей, но и от липкого, всепоглощающего страха. Он снова и снова вспоминал отца, его хриплое дыхание в последние дни… Неужели и его ждет то же самое? Том жалобно скулил и тыкался носом ему в шею, пытаясь согреть.       К утру Кристоф понял, что заболел. Сначала это был лишь легкий озноб, но потом горло сдавило тисками, кашель раздирал грудь, а тело запылало жаром. Каждый вдох отдавался болью в легких. Он метался на своем убогом ложе, почти теряя сознание.       Том не отходил от него ни на шаг. Он то вертелся вокруг, то жалобно поскуливал, то пытался лизать его горячий, сухой лоб – так нежно, так заботливо, словно понимал все без слов.       К полудню, когда Кристоф уже почти не реагировал на окружающее, дверь снова скрипнула. Итан. Проспавшийся, но все еще злой и с тяжелой головой. Кристоф попытался что-то сказать, попросить, но из горла вырвался лишь хриплый стон. Итан, не увидев денег, лишь пожал плечами: «Нет так нет. Сам виноват», – и снова ушел, оставив его замерзать.       А через час, или около того – Кристоф потерял счет времени – он понял, что Тома нет рядом. Теплое, живое тельце исчезло. Паника, холоднее самого мороза, охватила его. Неужели Том бросил его? Убежал? Эта мысль была страшнее болезни, страшнее смерти. Он звал его, но голос не слушался, превращаясь в слабое сипение. Единственный друг… и тот ушел.       Он уже почти потерял сознание, когда услышал знакомое фырканье и тихий скулеж у самой двери. Том! Собака вернулась! Кристоф протянул дрожащую руку и наткнулся на холодный металл. Ведро! Его маленькое ведро, а в нем… вода! Том, его верный Том, принес ему воды! Откуда? Как? Это было неважно. С последним усилием Кристоф приподнялся и жадно припал к воде. Она была ледяной, но казалась эликсиром жизни. Каждый глоток возвращал ему немного сил, прогонял липкий туман из головы. Радость, такая острая и неожиданная, смешалась с благодарностью, которая не умещалась в его маленьком, измученном сердце. Том, облизав его лицо, тяжело вздохнул и снова улегся рядом, согревая его своим теплом.       Кристоф, обессиленный, но немного успокоенный, провалился в тяжелый, беспокойный сон.       Он проснулся внезапно, словно от толчка. Сверху, у Итана, гремела музыка – такая громкая, что вибрировал дощатый потолок его чулана. Кристоф, еще не до конца стряхнув остатки тяжелого сна, потянулся к Тому, привычно ища его теплое тельце рядом. Да, вот он, лежит, свернувшись калачиком. Мальчик облегченно вздохнул и провел рукой по его шерсти. Странно… Шерсть показалась ему какой-то жесткой, не такой, как всегда. И Том был холодным. Пугающе холодным. Кристоф прижался ухом к его груди, пытаясь уловить знакомый стук маленького сердца. Тишина. Гулкая, ледяная тишина там, где только вчера так отчаянно и преданно билась жизнь.       Что-то оборвалось внутри Кристофа. Воздух застрял в горле. Он хотел закричать, позвать, но из груди вырвался лишь тихий, сдавленный стон, похожий на скулеж раненого щенка. Попытался приподняться, но тело не слушалось, налилось свинцом. Слезы хлынули из невидящих глаз, обжигая щеки, смешиваясь со вчерашним потом и грязью. Том… его Том… мертв.       Он всегда думал, что нет ничего страшнее, чем потерять родителей, пережить их смерть. Но сейчас, прижимая к себе остывающее тельце Тома, он понял: самая страшная боль – это когда у тебя отнимают последнюю надежду. Последний лучик света в беспросветной тьме.       И сквозь рыдания, сквозь боль, разрывающую его на части, пришло горькое, отчаянное воспоминание о вчерашнем вечере. Парк, пудинги, веселый лай Тома… Он ведь был счастлив тогда, по-настоящему счастлив, впервые за столько времени! Но он не смог удержать это счастье, не смог насладиться им до конца – все думал о будущем, о деньгах, об Итане… Дурак! Какой же он дурак! Упустил, не сберег эти драгоценные мгновения, которые уже никогда не повторятся.       И вот он лежит – слепой, больной, никому не нужный мальчишка в ледяном подвале на Хэрвуд-авеню, Лондон. На груди у него – маленькое, остывшее тельце единственного друга. А над головой, у Итана, гремит музыка, празднует жизнь, которой у Кристофа больше нет. Равнодушная, безжалостная музыка, слова которой, казалось, издевательски точно описывали все, что он чувствовал:

Я вчера

думал, жизнь весёлая игра.

Но теперь ушла удача в тень.

О, где же ты, вчерашний день?

Все вокруг

краски жизни потемнели вдруг.

На лице моём тоски печаль.

Вчерашний день, приди опять.

В чём был я не прав.

Не сказав, ушел вдруг ты.

Лишь о прошлом дне

Все теперь

Мечты мои…