Своей смертью

      Полтора месяца назад у меня была девушка. С красивыми длинными волосами, голубыми глазами, в которых я буквально тонул, когда мы оставались наедине. А её белоснежная кожа каждое утро сводила меня с ума, заставляя забыться в собственных пошлых мыслях. К тому же она была особенно умной. Из-за этого иногда мне даже казалось, что я совершенно не достоин её. Она была настолько прекрасной, что никто не мог сравниться с красотой её глаз, да и вообще её красотой. Её жесты были плавными и медленными, а характер очень мягким. Она была самой доброй девушкой на свете. Она была единственной и неповторимой, а я этого не ценил. И после нашей последней встречи всё сильно изменилось.       Безусловно, наши отношения никогда не были идеальными или образцовыми. Дома, когда мы оставались наедине, нам было очень хорошо. Мы отдавали друг другу всех себя, и время пролетало совершенно незаметно. Испачкав всю квартиру от пола до потолка, мы не рвались убирать. Как раз в такие моменты нас больше всего тянуло друг к другу. Дома я был для неё самым лучшим, а она для меня идеальной. И её слова отдавались эхом в моей голове. Я готов был на всё, лишь бы услышать её сладкую похвалу снова. Мы могли часами напролёт лежать на кровати, сплетая себя конечностями, обниматься, укутавшись в малюсенький, но очень тёплый, плед, целоваться под затихающие звуки телевизора, роняя на пол всё то, что стоит или лежит на уровне наших бёдер, могли играть в любовь, когда-то дикую и страстную, а когда-то нежную и чересчур милую, забравшись в уютную постель, постоянно заставляя стены дрожать, а стоны заглушать звуками глубоких поцелуев. Наши тела сливались, температура росла, и в комнате становилось жарко, но нам было всё равно. Находясь дома, мы не боялись показаться странными и некрасивыми. Для нас это было проявлением истинных чувств. Но когда мы выходили на улицу, всё менялось.       Когда мы покидали стены уютной квартиры, блеск в её глазах угасал, взгляд опускался вниз, а голос становился в тысячу раз тише. Но я этого не замечал. Её шаги становились всё уже, она шла где-то позади меня, не проявляя желания шагать рядом со мной. Длинные каштановые волосы, собранные в пучок перед выходом, уже не развевались на ветру, а просто ютились в тесных объятиях чёрной резинки. Они под тонной лака не сдвигались с места ни на миллиметр, не давая себе вдыхать приятный запах природы и чувствовать вкус бескрайней ночи. И этого я тоже не замечал. Красивый джинсовый сарафан, дома сменившийся на бесформенный батник и джинсы, больше не был надет на её прекрасную фигуру, которую, находясь в квартире, я желал показать всем и каждому. Но и это на улице для меня было незаметно. И всё потому, что каждый раз, когда мы покидали дом, я говорил отнюдь нелестные слова той девушке, которую любил больше всего на свете. Злясь на каждый недобрый да и вообще любой взгляд прохожего, я постоянно твердил ей, что она не такая. «Безмозглая уродина», «Твои ноги слишком толстые и кривые для такого короткого платья», «Серьёзно? Да ты посмотри на своё лицо, словно в штукатурку упала. Кому такое может нравиться?» И иногда я даже нагло смеялся, принижая её ещё более гнилыми фразами, смотря на погрустневшее от моих слов лицо. Я никогда не останавливался…       И, знаете, я понимаю её. Придя домой, я снова страстно целовал её, забыв о тех словах, которые наговорил ей несколько минут назад, невольно требовал радостной улыбки и любви, сжимая в своих грубых объятиях. Дома я сам желал любить её, постоянно крича об этом из каждого угла квартиры, и никогда не замечал в ней ничего плохого, а на улице она была для меня самой худшей в мире и на планете.       Однажды она не выдержала… Остановившись и гордо выслушав моё недовольство внешним видом моей любимой лишь дома девушки, она спокойно посмотрела на меня и тихим голосом, словно боясь, что кто-то, кроме меня, услышит её, сказала: «Прощаю». Тогда я совершенно не понял, что всё это значит, и продолжил поливать девушку той грязью, которую не вылил бы даже на своего самого худшего врага, а позже даже начал кричать. В тот момент я чувствовал себя виноватым перед ней и слабым перед всем миром. И чем больше усиливались эти чувства, тем громче и сильнее становился мой необоснованный крик. Но она стояла напротив меня и спокойно улыбалась. Каждый раз, заглянув ей в глаза, бросая очередное грязное слово, я вспоминал это тихое «Прощаю» и пытался остановить свой словесный понос и попросить прощения, но у меня никак не получалось. Я был унижен тем же самым «Прощаю», мечущемся в памяти из угла в угол.       Дослушав мою гневную речь, которая не имела никаких оснований для существования, она улыбнулась мне шире. Улыбнулась так, что я понял, что на самом деле совсем не достоин её. Улыбнулась сквозь боль и слёзы. Улыбнулась, показав, что может меня простить и простит. Затем она посмотрела вниз и снова на меня, смахнула слезу, поцеловала меня… И ушла.       Я стоял, опустив голову. Тогда я не понимал, что должен был провожать её взглядом, что должен был следить за тем, что она делает, уходя, что не выйдет на эту грёбаную дорогу. Но я понял это только сейчас. И, к сожалению, уже слишком поздно.       Сорок дней назад у меня была девушка. С красивыми длинными волосами, голубыми глазами, белоснежной кожей, которая сводила меня с ума по утрам, заставляя забыться в собственных пошлых мыслях. И сегодня я должен почтить её память смертью её убийцы. Своей смертью.