Sunshine in Wonderland

      Когда я был маленьким, мое имя казалось мне совершенно смешным. Гелия. Кого вообще зовут Гелия? На самом деле, все имена были то ли ужасно забавными, то ли неоправданно драматичными, поэтому при знакомстве с кем угодно я косил глазами куда-то в сторону и изо всех сил старался не ухмыляться.       Когда я был маленьким, меня не волновало откуда я знал, что такое "драматичность". Меня также не волновало знание того, что ухмылки при знакомстве - это плохо.       У меня было много знаний, которые казались абсолютно естественными. Я знал как получается радуга. Я знал, что большинство ярких животных ядовиты. Я знал, что солнце в небе на самом деле звезда.       Люди вокруг предполагали, что я прочитал об этом в книгах, в конце концов, я научился читать очень рано. Это было не так, конечно. Я просто знал вещи.       Еще я знал, что говорить кому-нибудь об этом плохо. Почему? Что ж, когда я был маленьким, этот вопрос не приходил мне в голову.       Все-таки знать вещи было полезно и удивительно. По крайней мере, так говорили взрослые. Еще они говорили, что я молодец. Это, конечно, мне нравилось больше всего.       Поэтому, когда вещи, которые я знал неизбежно закончились, я решил узнать другие. Не могло не быть вещей, которые я не знал.       Эта мысль, маленькая и, в целом, не особо грандиозная, почему-то застряла во мне, как особо живучий сорняк.       Каким-то странным образом, мысль о том, что я не знаю всего, что мое знание, конечно, не абсолютно, делала все лучше. Делала меня лучше.       Я учился тому, как писать стихи, и рисовать картины, и играть на музыкальных инструментах. Все это было ненадежным и зыбким в моем уме, но восхищало так сильно, как ни одна из вещей, которые я знал сам.       Я учился говорить. Говорить было непросто и чуждо. Звуки, произносимые взрослыми никогда не казались правильными, нужными. Нужными были твердое раскатистое рычание и глухие согласные на конце, и звонкое стрекотание, и мягкое аканье. Я учился говорить, так как говорили взрослые, и единственное, что осталось от меня в речи, было твердое эл, которое, как бы я ни старался, никогда не смягчалось.       В глубине души, я обожал этот звук и хранил его своим.       Всем этим вещам я хотел научиться. Я хватался за них, уже не потому, что взрослые сказали бы, что я молодец, но потому что я любил их.       Я не любил меч. У моего дедушки был меч. Красивый, опасный меч, сражению которым меня хотели научить.       Но меч я не любил. Мечи нужны для того, чтобы убивать. Там нет других предназначений. Как только ты возьмешь его в руку, рано или поздно кто-то умрет. Взрослые вокруг не видели проблем с этим. В конце концов, люди должны сражаться и убивать. Если не других людей, то монстров уж точно.       Я отказывался брать в руки даже деревяшки. Я не любил меч. Я не хотел меч.       И может быть потому что у дедушки он был, мне не пришлось.       У меня были цепи. Сначала. Под конец это были тонкие светящиеся нити.       Нити я любил. С ними у меня был выбор. И выбор, который я сделал, был совершенно очевидным.       И если единственным, кто на самом деле понял меня, был дедушка... Что ж. Он также был единственным, кто никогда не говорил какой я молодец.       Он только косил глазами куда-то в сторону и ухмылялся.