Сохрани мою речь

«Чужие окна, немое кино, Темно на улице, в кадре светло… Молча кричит ребёнок — не я его качаю, Бьётся посуда к счастью — не я его получаю. И в зале полно безбилетных, На этом сеансе — молчанье… Моё окно — звуковое. Подёрнуты стёкла печалью.» Ника Турбина

***

— Асса-е! Ребя-я-ят, смотрите, кого я привёл! Африка довольно бесцеремонно схватил Георгия за руку и втащил в комнату. Все мгновенно оторвались от вина и посмотрели на пришедших. — Густав, Густав Гурьянов. Охренительный художник, классный барабанщик и просто неплохой чел. Гурьянов уже привык, что его называли «по-западному», но в глубине души терпеть этого не мог. В комнате сидели трое человек. Один с длинной чёлкой, выпирающими венами на руках и рубашкой с рукавами до локтей, второй с доброй улыбкой и третий… Третий был какой-то на них непохожий. Первое, что бросалось в глаза — азиатская внешность. А ещё какая-то непонятная хрупкость. Хотя парень вроде был нормального телосложения, он казался очень хрупким. И было в этой хрупкости что-то светлое. Двое первых моментально подошли и представились. Одного звали Юрка Каспарян, а второго Лёшка Рыбин. А третий подошёл не сразу. Оглядел, будто оценивая, а потом только встал и протянул руку. — Витя Цой. Георгий протянул руку в ответ. — Очень приятно. А я Гоша Гурьянов. Откуда-то сзади подал голос Юрка: — Витёк, а чего мы без Сашки будем делать? Неполный же состав. — Саше покажем позже. Пока просто поймём, кого к нам привели, — ответил Цой. Просили немного: остучать то-то или то-то, показать что-то. На протяжении всего мероприятия Густав не мог отвести глаз от Вити. Когда прозвучал боевой клич «перекур!», все разом ринулись на улицу. Только у дверей парадной Гурьянов понял, что не взял с собой пачку. Взгляд снова зацепился за Цоя. — Вить, а дай одну, а то я пачку забыл. Тот посмотрел на него с доброй улыбкой и протянул сигарету. — Держи. Гоша взял сигарету у него из руки. Тут же он будто на мгновение почувствовал странное тепло на кончиках пальцев. Как будто миллионы мягких искорок. Но длилось это всего секунду. Гурьянов полез в карман за зажигалкой, продолжая смотреть на Цоя. После репетиции в голове всё ещё была эта улыбка и искорки на кончиках пальцев. Гурьянов пытался убрать их оттуда, но тщетно. К счастью, трамвай сегодня не опаздывал, и долго мурыжиться на улице наедине с мыслями не пришлось. Войдя в трамвай, Густав примостился рядом с окном. Людей было не очень много. И главное, что среди них никто мысли читать не умел. Иначе… Стоп. Гурьянов чуть помотал головой и снова уставился на запотевшее стекло. Как будто в мире вообще кто-то умеет мысли читать. На другой остановке неожиданно в трамвай ворвался порыв ветра, и в салон забежала девушка, всё время оглядываясь, будто за ней кто-то гнался. Потом спешно начала рыться в карманах. Судя по её лицу, денег там не было. Она тихонечко прошла дальше по салону и встала рядом с Гошей, смотря куда-то мимо. — Ваш билетик, девушка. Голос кондукторши заставил Гурьянова вздрогнуть. Попутчица покраснела и снова начала рыться в карманах… Гоше стало жалко девочку. Неожиданно для самого себя он быстро подошёл к ней поближе, приобнял за плечи и произнёс: — Наташа! Наконец-то! Товарищ кондуктор, она со мной. Сейчас я оплачу. Он был не уверен, что девушку зовут именно Натальей. Просто назвал первое имя, которое пришло в голову. Не дав никому подумать, он сунул ещё одну порцию монеток в руку кондукторше. Та посмотрела на него с удивлением и восхищением. — Хорошо, товарищ, раз она с Вами… Прокатило! Когда кондукторша отошла в другой вагон, попутчица Густава тихо сказала ему: — Спасибо Вам. Я, видимо, самый удачливый человек мира — как раз сегодня умудрилась кошелёк дома забыть… — Да что там. Рад помочь. Девушка улыбнулась ему и отвернулась к окну. Какое-то время она просто смотрела на запотевшее стекло, а потом начала водить по нему пальцем. Нет, она не писала какие-то матерные лозунги — она рисовала. Гоша смотрел на неё как заворожённый. Девушка рисовала деревья и облака. Неожиданно для самого себя парень протянул руку и начертил неровный кружок рядом с облаком. Попутчица удивлённо на него посмотрела. — Это солнце? — Эм…нет, не совсем, я ещё не закончил. Водя пальцем по стеклу, Гоша со стыдом вспомнил, что в последний раз брал в руки карандаш месяц назад. Но хватку, судя по всему, не утратил — то, что получалось, нравилось и ему, и его попутчице. В итоге за облаками появился огромный глаз. Девушка улыбнулась. — Интересно. А глаз просто так или ради какого-то смысла? — Просто так. Хотя смысл, наверное, тоже есть. — Но медицинские работники найдут в любом случае. Даже если его там на самом деле нет. Густав выдал ей «научное лицо». — Два взрослых человека рисуют на стекле трамвая, что показывает их инфантильность. Деревья и облака символизируют потерянность в пространстве и желание обрести иные реалии, а глаз за облаками является симптомом заболевания, лекции по которому я прогуливал… Шутка удалась — девушка залилась смехом. — Да уж… Тут она увидела за окном Ротонду. — Ой, моя остановка! Приятно было пообщаться. Улыбнувшись напоследок, она выбежала из трамвая. Гоша ухмыльнулся. «Хорошая девочка. Жалко, имени настоящего не спросил…» Дождавшись, пока она скроется из виду, Гурьянов снова начал рисовать пальцем на стекле. Лицо с безумной копной волос, солнечной улыбкой и серьёзно-весёлые глаза. Почему-то стало немного стыдно. А затем пришло сожаление, что он не может дотронуться до его пальцев и снова почувствовать миллионы искорок. — Асса-е! Густав, ты чего такой мрачный? Давай на Рубинштейна сгоняем! Гоша устало посмотрел на улыбающегося Африку. — Нет. И не проси. — Ну эй, там же будут все наши! Боб будет, будут Цой с девушкой… При слове «Цой» Гурьянов вздрогнул и посмотрел на Серёжку уже с интересом. — С какой девушкой? — С какой-с какой… Со своей девушкой. Гоша вздохнул. Внутри его груди, наверное, раздался какой-то треск. А как он думал? Конечно, у него есть подружка. — Ладно. Во сколько? В назначенное время он уже был возле клуба. Африка, как всегда, был веселее всех, другие парни из тусовки моментально примостились к стойке со спиртным, а Гоша всё выискивал глазами в толпе Цоя. Долго искать не пришлось. Каспарян, нарисовавшийся где-то за спиной Гурьянова, схватил его за руку и повёл куда-то в угол. Если бы не рёбра и рубашка, его сердце точно бы выскочило и ударилось об стену. В углу стоял Цой с какой-то девчонкой. — Витька! А вот и Густав! Обернулся не только Витя, но и девчонка. На мгновение Гоша застыл в ступоре. Это была незнакомка из трамвая. — Густав, вот это чудо в очках — Витькина девушка. Сашка Цинь, для своих Цинюша. Сашка подошла к Гоше поближе, внимательно смотря на него. — Так вот ты какая… А я думал, что Сашка, про которого все говорят — это парень. Девушка улыбнулась. — Нет, как видишь. В любом случае приятно познакомиться. — Взаимно. И прости за это в трамвае… За то, что Наташей там назвал. — Да ладно. Я уже поняла, почему. Кстати, классно рисуешь. Она улыбнулась. Буквально на долю секунды. Но Густаву показалось, что улыбка Саши немного похожа на улыбку Виктора. Сердце забилось быстрее. Гурьянов улыбнулся девушке в ответ. Кажется, слишком уж натянуто. — Цой, что-то намечается там, я вижу! Ох уж этот Африка! Гоша злобно на него зыркнул, а Сашка рассмеялась. — Дурачок ты, Серёж. А потом снова подошла к Вите и обняла его. Витя со счастливой улыбкой коротко поцеловал её в волосы… В этот момент по волосам Густава, смотревшего на ребят, будто расползлись те самые искорки. Второй раз он пожалел, что родился не девчонкой. Так, стоп. Второй? Да, второй. Первый был, когда искорки были на пальцах… Стоп. Густав помотал головой, пытаясь перестать думать об этом.

***

«Да кого я обманываю! Нет, не пьянство это! Пора всё принять как есть.» С этой мыслью Гоша возвращался домой. На вечеринке Витя танцевал только с Сашей, и оба буквально светились от счастья. И с одной стороны, Гурьянов был рад за них, но с другой… В этот вечер он научился ловить секунды. И в одну из пойманных секунд Цой подносил ладони девушки к своим плечам со своей неизменной улыбкой — мягкой и ласковой, как земной солнечный ветер. В эту пойманную секунду Густав был готов сделать что угодно, чтобы оказаться на месте Саши. Ну, или почти что угодно. Но было понятно одно — врать себе уже точно не имеет смысла. Однако от правды всё внутри сжималось. Это неправильно. Запретно. Не дай Бог кто-то узнает. Потому что тогда всё будет хуже — минимум осуждение среди ребят, максимум срок до пяти лет. Запивая подкатывающие к горлу слёзы наспех купленным портвейном, голос в голове Густава всё повторял и повторял ему правду. И заключил: «Не дай Бог кто-то узнает.» Прошла пара месяцев. Июнь, конечно, та самая пора, когда все вокруг влюбляются до такой степени, что даже на скамейках проклёвываются почки. Гурьянов не винил никого за их любовь — они же не виноваты, что свою любовь он вынужден скрывать. Поэтому почти и не злился. В это начало лета «солнечных облаков» было много. «Солнечные облака» — это когда солнце светит сквозь облака и красит их в разные цвета, а само не показывается. В это начало лета Гоша очень много ходит с Витей. Много ходит и запоминает. Его тёмные глаза, похожие на глубокое ночное небо с весёлыми звёздами. Его голос, которым внезапно начали шелестеть листья и петь редкие птицы. Его улыбку, от которой на долгие секунды, которые можно ловить бесконечно, становится легко на душе. Его всего. Всего Витю Цоя. Такого замечательного, неповторимого и прекрасного. Витю Цоя, сердце которого отдано не менее замечательной девушке Саше Цинь. Витя редко целует Сашу при ком-то. Но когда он это делает, Гоше хочется на секунду впорхнуть в Сашино тело, ощутить его губы на своих и снова оказаться собой. Как колдун Крабат, впорхнув в пламя свечи, впервые увидел свою возлюбленную. Однако это всего лишь сказка. В реальности пусть же он смотрит счастливыми глазами на свою девушку, а Гоша улыбается, глядя на счастливого Витьку. Богу Богово, а кесарю кесарево. Но однажды после продолжительного обмена материалом ночь застала Каспаряна и Гурьянова в квартире Цоя и Цинюши. Ребята быстро заснули, а Гоше не спалось. И дело было даже не в том, что приходилось сворачиваться в клубок под столом. Душу грызла тоска. Тихо-тихо он выполз из-под стола и на цыпочках направился на кухню. Он помнил, что Витька принёс бутылку водки и спрятал где-то за шкафом. На кухне было темным-темно, но как-то на ощупь Густав умудрился её найти. Через десять минут он уже вовсю запивал горькие слёзы горькой водкой. Вспоминал, как под предлогом пьянства полез к Вите с поцелуями… При одной только мысли об этом у него где-то в животе всё сжималось. Было дико стыдно, а ещё было страшно. «Как же надоело держать всё в себе… Но нельзя никому говорить. И у меня будут проблемы, и у других.» Неожиданно включился свет. Густав наспех вытер слёзы и обернулся. Это была Саша. — А? А, это ты… Ты чего в такую рань? — За водой. А ты чего в такую рань? — Взгрустнулось что-то. — Или водки захотелось? — Это теперь как лекарство. Чтобы хоть на минуту забыть. — О чём? О том, что ты пьёшь? Густав покачал головой. — Если бы всё было так просто, Цинюш… «Так, стоп. Так нельзя. Ещё чуть-чуть и расколешься.» Но было поздно. Саша опустила чайник, из которого пила и внимательно на него посмотрела. — А в чём дело-то? Гоша оглядел девушку. На трещотку она вроде совсем не похожа… Он подошёл к Саше почти что вплотную. Надо начать с туманных намёков. — Саш, я хочу кое-что тебе рассказать. Судя по её глазам, она сразу поняла, что что-то не так. — Это касается водки или тебя? — Меня. Водки в самую последнюю очередь. — И что же с тобой не так? Всё ещё не совсем уверенный в своём решении, Гоша с опаской спросил: — Ты никому не расскажешь? — Я умею хранить тайны. — Эм…даже не знаю, как бы это сказать… В общем, я влюбился. Саша радостно посмотрела на него. Видимо, не до конца поняла. — Да в кои-то веки, неужели! А как её зовут? — Его. Всё. Рубикон перейдён. Можно распахивать перед ней душу. Но сначала… Первое, что промелькнуло на Сашином лице — удивление. Потом испуг. — Его?! — Да. Его зовут Виктор. И он встречается с девушкой Александрой. Саша смотрела на Густава, всё ещё не до конца веря ему. — Ты ведь это серьёзно сейчас? — А смысл мне врать? Врать маме, врать ребятам, врать тебе, врать ему, врать себе? И в тот день, когда я по-твоему до свинства нажрался, я пьян не был. От двух стопок человек опьянеть не может. — А почему ты именно тогда к Вите целоваться полез? — Пусть думает, что я пьян был — ему же лучше… Парень уже опёрся о стол, схватившись руками за голову. Внутри него всё бушевало. Слова всё рвались наружу, по рёбрам бегала ребристой змейкой странная боль. Но Гурьянов выпускал не все слова, и от этого они продолжали вгрызаться в его душу и оставлять в ней борозды, похожие на следы от когтей. — И как это меня угораздило влюбиться в парня… Тот день, когда меня Серёжка Африка в группу привёл… Когда я Цоя впервые увидел, сказать, что охренел, ничего не сказать. После пробников вышли покурить в подъезд, можно сказать, там и влюбился. В его глаза, в его улыбку, в его ладони, голос, губы… Сначала пытался отрицать очевидное, а потом подумал: «ох, да кого я обманываю»…Но ведь это…так нельзя! Сашка не убежала от него. Не оттолкнула, не покрыла матом (а она умеет…). Она подошла к парню, который был уже на грани истерики и ласково приобняла за плечи. Искорок не было, но ему стало чуточку спокойнее. — Сашка… Сашка, что со мной происходит? И почему изо всех людей на планете я доверил то, что люблю своего друга, его же девушке? — Гош, не плачь, ты не виноват в этом. Я прекрасно тебя понимаю. — Тебе легче говорить: тебе его любить не запрещено… — И тебе тоже. Просто не говори никому об этом, вот и всё. А я точно никому не скажу. Густав поднял голову и с грустной улыбкой посмотрел на девушку. — Спасибо, Саша. Я в тебе не ошибся. Как же Вите повезло встречаться с таким замечательным человеком, как ты… Он не врал. От этой чистой правды где-то в груди разлился такой же чистый белый свет. С сожалением для себя Густав понял, что стал слишком много врать. — Слушай, а расскажи мне, какой он. Фраза вылетела прежде, чем он подумал, что именно он сказал. Саша посмотрела на Гошу с недоумением. — Эм…ты же прекрасно знаешь, какой он… — Да нет, какой он с тобой наедине: как он тебя целует, любит ли тебя обнимать или гладить… Саша покраснела и посмотрела куда-то вниз. — Ой…знаешь, я об этом никогда особо не думала. Да и как-то не склонна обсуждать это с кем-то, уж прости. Она положила ему руку на плечо и заглянула в глаза. В этот момент внутри парня будто что-то щёлкнуло. Как плохой диафильм, в голове начали крутиться отрывки воспоминаний, в который Витя целует Сашу. Он всегда это делал с такой нежностью… Сам не понимая, что происходит — то ли в водке дело, то ли в чём, — Гоша тихо сказал: — Саш…ты только не очень пугайся, ладно? — Что такое? Он дрожащими пальцами снял с неё очки и положил на стол. Саша прищурилась в попытках хоть что-то увидеть без волшебных стёклышек. — Знаешь, ты это так мило делаешь… А он часто тебя целует? — Эм…ну да, а что?.. э-э… Гош, ты чего? Густав почувствовал, как в его груди будто растёт огромный розовый шар, из которого тянутся миллионы крошечных ручек. Тянутся в Сашину сторону. А из шара идёт тихий голос, направляющийся прямо в Гошину голову. «У неё на лице следы его губ. Почувствуй их… Почувствуй…» Сама собой ладонь Гурьянова оказалась на Сашиной щеке, а губы оказались прижатыми к Сашиным. Вторая ладонь была на затылке девушки. Губы Густава продолжали с пытающейся наконец вырваться любовью целовать её лицо. Саша не отвечала на его поцелуи, казалось, она превратилась в мраморный столп. «Он часто целует её в левый висок, ищи следы там…», — говорил голос изнутри, а миллионы ручек тянулись вперёд. Обнимая Сашу ладонями за шею, Гоша находил следы губ Цоя на её лице. Неожиданно для него самого в его глазах коричневый хвостик девушки начал будто бы менять очертания, становиться чёрной безумной причёской. На краю подсознания Густав понимал, что это всё просто игры разума, но теперь ему казалось, что в его объятиях Витя — хрупкий, солнечный и прекрасный. И этого хрупкого, солнечного и прекрасного Витю он целовал, целовал, целовал, выплёскивая свою любовь, запуская пальцы в эти волосы и буквально растворяясь в растекающемся вокруг тепле. Внезапно он почувствовал, что чужие губы ему отвечают… Шар в груди Гоши разросся до невероятных размеров, из розового став жёлтым, как солнце. Время рассыпалось на миллиарды крошечных звёзд, а на дне души затрепетало что-то похожее на мимолётное счастье… Почувствовав, что от него резко отстранились, Гоша открыл глаза. Иллюзия лопнула. В дверях стоял Цой и смотрел на стоящую рядом с Гурьяновым Сашу с грустью, удивлением и обидой. До Густава начало доходить, что только что произошло. Саша, не мигая, смотрела на Витю, а в её глазах уже начали набухать слёзы. — Вот, значит, ты как со мной… Ну ладно. Не буду тебя держать. Хотя мне было бы легче услышать от тебя честно, что ты меня уже не любишь. Удачи тебе. Он вздохнул, снял с руки браслет (они с Сашей носили браслеты, символизировавшие обручальные кольца), взял сигарету и вышел. Было видно, как сникли его плечи. Почти сразу же Саша разревелась. — Гош…я такая дура, Гош… Он теперь думает, что мы… — Да понял я. Сам виноват. Нехрен было эти поцелуи начинать. Плач перешёл уже в реальную истерику. Дрощащими руками Густав нашёл валерьянку, налил несколько капель в стакан с водой и сунул Саше в руки. — Выпей, легче станет. Потом он осторожно приподнял её голову и заглянул в глаза, полные слёз. — Не плачь. Я сейчас всё улажу. И выбежал из квартиры. — Цой! Цой! Витя отреагировал только на улице, затягиваясь. — Чего тебе? — Ты всё не так понял! Цинюша не виновата в этом, это всё я! — В чём это не виновата? В том, что на кухне втайне от меня целовала тебя? — Она меня не целовала! Гоша лихорадочно пытался что-то доказать Цою, однако тот сохранял стоическое выражение лица и отвечал коротко и холодно. Хотя по нему было видно, что он чуть не плачет. — Послушай меня, она правда не виновата! — Оправдать пытаешься? Ты ж как бы радоваться должен — я браслет снял, можешь надевать за меня и называть теперь себя её молодым человеком, — процедил Витя, затягиваясь уже третьей сигаретой. — Цой, ты выслушаешь меня или нет? Витя посмотрел на Гурьянова и выпустил дым. — Я весь во внимании. — Витька, пойми ты, она тебя любит сильнее, чем все, кто тебя знает, она любит тебя так, что когда ты браслет снял, мне пришлось её валерьянкой отпаивать — так она рыдала. — А… И тут Гоша решился на отчаянный шаг. — Да не перебивай ты, мысль дай закончить! А поцелуй на кухне — моя вина целиком и полностью. Понимаешь, Витька, влюблён я в неё до безумия, но не хочу я её уводить от тебя: мне не нужны слёзы ни твои, ни мои, ни её. А поцеловал я её потому, что сорвался: она очень красивая была тогда, ну ты сам знаешь, какая она красивая… Прости меня, Вить. И её тоже прости. Как только увидишь её, успокой её, скажи, что сделал преждевременные выводы, надень браслет обратно и сделай вид, что ничего не было. — А она тебе не говорила, кого из нас она любит? — Говорила. Говорила, что любит тебя. — Уверен? И тут из подъезда выбежала Саша. Растрёпанная, с заплаканными глазами, в домашней кофте (а на улице всего восемь градусов тепла!). И с двумя браслетами в руке. То ли от порыва сквозняка, то ли от появления девушки, Витя вздрогнул и уронил сигарету. Над ними повисло толстое облако гнетущей тишины. Выгрызавшее тропинку в душе Густава отчаяние добралось до мозга «Я не сделаю — никто не сделает.» Он просто подошёл к Саше, взял браслеты у неё из руки и швырнул в сторону реки. — Витька, с браслетами идея была глупая, ты уж не обижайся. Ниток и бусин в мире ещё много, а Сашка у тебя одна. И она тебя любит. А поцелуи — моя вина. Сказал и убежал в подъезд. На дне сердца грязно-болотным пятном расползался стыд. В глубине головы вещал какой-то гробовой голос: «Да, Георгий Гурьянов, пожалуй, ты и правда слишком много врёшь. И твоё враньё сейчас зашло слишком далеко. Он уже не будет доверять тебе, как раньше, а ведь ты и раньше не мог до него дотянуться, а теперь тем более не сможешь. Сними с себя этот камень: никогда, никогда он не будет любить тебя, как ты любишь его!» Конечно, Гоша кричал внутри себя голосу «прекрати, прекрати!», но это не имело никакой силы. Заткнуть этот голос сумел только скрип входной двери. Цой и Саша вошли под руку. Получилось! Густав смотрел на них с улыбкой. Саша улыбнулась ему в ответ. Неожиданно Витя наклонился к Гоше, по-братски обнял его и тихо сказал: — Спасибо, что вернул мне девушку. Гурьянов посмотрел на Сашу и подмигнул ей. Та подмигнула ему в ответ. Мир был восстановлен.

***

Прошло несколько лет. Отгремела премьера «Ассы», что сильно повлияло на социальную жизнь всей тусовки в принципе. Однако Гурьянов продолжал держать всё в себе, и лишь иногда частично выплёскивать в картинах. Эти картины полностью понимала только Саша, которая знала, что творится с Гошей, но продолжала молчать. Враньём это никто не считал. Но в один обыковенный «тусовочный» вечер случилось то, что поменяло жизнь парня надолго. После пары стаканов портвейна Цой, который по своему обыкновению, пришёл со своей девушкой, встал и вполне трезвым голосом объявил: — Народ, рад сообщить, что через пару недель я и Саша станем официальными мужем и женой, а вы все приглашены! Мы придём домой уже со всеми документами, а потом здесь закатим праздник! Секунда тишины — а потом потолок чуть ли не взорвался криками. Все шли к Вите с Сашей, поздравляли и много чего говорили. В этот момент внутри Густава будто что-то щёлкнуло. «Сейчас или никогда!» Он подбежал к Саше, немного резко схватил её за запястье, притянул к себе и шепнул: — Цинюш, попроси своего жениха разрешить тебе поговорить со мной минут пять, о’кей? Вскоре Саша была наедине с Гошей. — Что ты хотел мне сказать? — Ну, во-первых, поздравляю тебя. А во-вторых… Понимаю, что это дико невовремя и, наверное, не так для тебя актуально, но… Можешь съездить со мной на пару дней под Ленинград ради одной цели? Сашка напряглась и двинулась спиной к выходу. — Какой ещё цели? — На месте объясню. Если ты сможешь, обязательно возьми с собой гитару свою и камеру американки… — Её Джоанна зовут вообще-то. — Ладно, камеру Джоанны. Поговори с Витькой и попроси, чтобы он тебя отпустил со мной. Несколько секунд Саша размышляла. — Я подумаю. Как надумаю — попробую. На вокзале Густав видел из окна поезда, как прощается со своей невестой Цой. Он что-то долго ей говорил (сквозь стекло не было слышно), потом Саша что-то ему отвечала. Когда прозвучало на весь вокзал «поезд отправляется», Витя долго и нежно поцеловал девушку. Вскоре она уже была в поезде. И первое, что она спросила, было: — Гош, кому из нас ты врёшь? — Что? — Витя мне говорил, что ты ему сказал, что влюблён в меня. Мне ты говорил одно, ему говоришь другое. Кому-то из нас ты врёшь. Вопрос: кому? Девушка смотрела на Гошу в упор. Загробный голос в голове парня снова начал вещать: «Вот тебе и доказательство того, что ты слишком много врёшь…» Густав сглотнул и пробормотал: — Ему. Ему я соврал, Саш. Я и правда очень много вру. Это уже было адресовано голосу в голове, который в момент прекратил говорить. Саша же улыбнулась и села напротив него. — По-моему, это лучше. Потому что если бы ты соврал мне… — То был бы самой конченой паскудой и мразью, которую можно представить, да-да, я знаю. — Именно. Так зачем ты меня позвал с собой? — Я же сказал, на месте объясню. Шёпотом он пояснил: «тут люди». Саша закатила глаза и убрала со лба прядь. — Ладно. Ехали они всего час, но разговаривали мало: Густав никак не мог справиться с бурей внутри. На пятиминутной оставновке где-то в чистом поле он одними губами сказал Саше «выходим». Когда поезд уехал, она спросила: — Ну и куда мы теперь? — Вон туда. Я там раньше был, не бойся. Шли они недолго. Очутились они на какой-то просеке, и там Гоша наконец произнёс спасительное «пришли». Саша оглядела место, куда он её привёл и удивлённо вскинула брови. — Ой, Гош, а знаешь, мы с Витей когда только-только начали встречаться, мы сюда зайцами на поезде приезжали и ходили сюда. Вроде даже должна сохраниться здесь надпись на дереве… Эта надпись оказалась прямо за Сашиной спиной. Классическая: имена, заключённые в сердечко. — Мы тогда такие маленькие были, Гош: мне всего восемнадцать было… Парень улыбался. — Так, поностальгировали, теперь к делу: зачем ты меня сюда привёл? — Чтобы ты записала мои слова на камеру. — Что? И тут Густав сорвался. — Да пойми ты, меня это уже конкретно достало! Все эти вечные метания на тему «сказать — не сказать», «любит — не любит»…Да не любит, блять, не любит! А высказаться хочется, понимаешь? Надоело держать это всё в себе, сил моих больше нет! Саша вовремя поняла, что это всё — симптомы надвигающейся истерики, подошла к Гоше и приобняла его за плечи. — Успокойся, успокойся, всё нормально… — Это называется, по-твоему, «всё нормально»? Нормой и не пахнет! Сашка, миленькая, только ты знаешь, что со мной творится, поэтому я и попросил тебя. — То есть, если бы знала Джоанна, ты бы попросил Джоанну, если бы знал Юрка, попросил бы его… — Не совсем. Просто…просто ты ещё очень хороший человек. За эти несколько лет ты стала мне очень близка, понимаешь? Если бы не было этих дурацких предрассудков о том, что дружба парня и девушки всегда превращается в любовь, я бы тебя при людях назвал своей лучшей подругой. Но ты даже ближе, чем подруга или сестра. Ты…ты мой ловец и хранитель моих слов. Понимаешь? Саша посмотрела на Гошу с удивлением. — Ловец? Ты что, Сэлинджера на голодный желудок начитался? — Не знаю, кто такой этот твой Сэлинджер. Но могу сказать, что ты мой ловец. Вся моя жизнь — это падение спиной в бездну с осознанием того, что ты рядом. С осознанием, что поймаешь. Поэтому ловец. Девушка улыбнулась. — Как-то по-книжному ты говоришь, Гош. Густав посмотрел влево-вбок. — Ну да, я стал больше читать. Тут он как-то грустно сжал её ладонь. — Ловец, я тебя очень прошу: сохрани мою речь, записанную на камеру. Ты согласна? Саша легонько провела ладонью по его плечу. — Ты знаешь, что будешь говорить? Гоша улыбнулся ей. — Для этого я книги и читал. Знаю, конечно. -…нас считают преступниками. А я считаю, что любовь не преступление. Да я прямо сейчас готов залезть на Ростральную колонну и кричать, что я, чёрт возьми, люблю Виктора Цоя. И я не хочу больше прятаться. Я мечтаю, что однажды я проснусь в стране, где этого закона не будет и где можно будет не скрывать свою любовь. Почему-то мне это очень легко представить. Лето, в котором солнце чувствуется везде — в асфальте, в глазах друзей, в сухом ветре, на губах любимого человека. И это тоже легко представить, этот солнечный поцелуй: привкус портвейна, язык скользит навстречу твоему и… — Стоп, Гош, перебор. — Хорошо. В общем, в этом мире почему-то для меня всегда будет солнечно. Потому что Витя…он такой… Он сам как это солнце выдуманного мира. Саша на секунду высунула голову из-за камеры. — Молоток. Первый кусок отснят, только с поцелуями ты, пожалуй, переборщил. — Да уж… Пожалуй, ты права. — Перекусим, и за второй с третьим. Если будем такими же темпами, в Ленинграде будем уже завтра днём. Пара яблок не так уж и много, но при этом достаточно. После этого Сашка снова садится на пенёк с камерой, а Густав — под дерево, приобняв колени. Поздним вечером, когда солнце уже закатилось, но часы показывали всего лишь десять часов, Гоша предложил Саше выбраться в поле. Какое-то время они просто смотрели наверх. — Прямо как раньше. Помню, меня Витюша привёл сюда на звёзды посмотреть, а потом мы долго лежали на его куртке, он меня целовал и рассказывал, на какой из этих звёзд мы будем жить, когда нас не станет… Ой, прости… — Да ничего, рассказывай. Мне как раз интересно. — Хорошо. А ещё он один раз решил меня побаловать, притащил из Ленинграда кучу эскимо, никому ничего не сказал, а потом отвёл меня к пристанционной будке, и там мы ели мороженое, наслаждались друг другом, а потом мы бегали по полю и кричали что-то о свободе. Эх, были времена… Гоша улыбался, глядя на Сашу. — Спасибо, ловец. Спасибо. На следующий день не без труда вся исповедь Густава была отснята, и ребята вернулись в Ленинград. На платформе Сашу встречал радостный Витя. И снова Гоша грустно улыбался, глядя на прижимающего свою невесту к сердцу Цоя… Около недели Саша ходила с каким-то таинственным выражением лица. Вернее, это Густаву так казалось. Наверное, она что-то знает о своей будущей свадьбе, думал он. Но всё оказалось страннее. Однажды вечером после репетиции Саша позвала Гошу и спросила у него, есть ли у него дома видеомагнитофон. После ответа, что его можно занять на день, она сунула ему в руку какую-то кассету. — С американками монтировали и музыку подставляли, ибо сама не умею. Благо, я им саму исповедь слушать не давала. Смотри в полном одиночестве без свидетелей. За семью замками. Понял? Гоша кивнул. После долгих торгов с Африкой, у которого видеомагнитофон был, Густав уединился у себя в комнате и включил кассету. Сначала экран пошёл волнами, а потом появилась…заставка. Синяя заставка с надписью «Сохрани мою речь, ловец: Исповедь Г.К.Гурьянова». Титры длиной в полминуты, и вот… В кадре появился Гоша. Под деревом, обняв колени. На заднем плане играет музыка — стиль Сашин, абсолютно. И вот Гоша на экране начинает говорить: «Я готов принять правду такой, какая она есть. Ложь, она липкая и мягкая, и может стать чем угодно. С ней легко работать, и это удобно. А правда очень острая и твёрдая, и ты изрядно издерёшь себе руки в кровь, пока совладаешь с ней. Но оно того стоит. Итак, я готов принять правду. А правда такова: я люблю своего друга Виктора Цоя совсем не как друга…» Что-то вырезано, что-то исправлено — в общей сложности заняло минут десять. Но внутри Густава всё дрожало, а раны на пальцах от прикосновений к острой и твёрдой правде немного заныли. Господи, думал он, если Ты и правда всемогущ, пожалуйста, сделай так, чтобы у Саши-Ловца всё было хорошо, и чтобы у солнечного Вити Цоя всё было хорошо… И через пару дней на свадьбе у ребят были такие счастливые лица, что Густав после тоста думал, что Господь услышал его странную и спонтанную просьбу. И он ловит секунду, даже и не подозревая, что эти секунды напомнят ему о былом счастье через несколько лет…

***

Август девяностого года. Девятнадцатое число. Впервые Гоша надел чёрный костюм. Вернее, его надел Георгий. Потому что Гоши больше не было. Были только Георгий и Густав. А Гоша умер. Умер вместе с Витей, разбился под Ригой на раздолбанной машине. Умер вместе с Сашей, утонул со сломанной рукой в каком-то пруду. Сейчас он стоит на кладбище и уже готов плакать, ведь никто не смотрит. Но слёзы окаменели на стенках сердца, которое было готово треснуть натрое. Всё было похоже на кошмарный сон, когда хочется закричать, но крик застрял среди связок в горле, когда хочется убежать, но ноги вросли в землю, хочется открыть глаза и знать, что всё хорошо, но глаза не открываются, будто их залило прозрачным воском. — Ребят, ну вот за что? На кого вы меня бросили? Я ведь люблю вас… Он хотел бы это кричать, но выходит всего лишь шёпот. — Витенька, я ведь так тебе ничего и не сказал… А ведь я тебя люблю, понимаешь? Я люблю, очень люблю… А ты этого так и не заметил. Повернул голову к могиле Саши. — А ты, ловец Цинюша? Кто теперь моим ловцом будет? Хотя и ловить-то уже не надо — я уже упал… В груди разросся белый острый шар, который яростно царапал сердце.

***

С этих пор прошло двадцать три года. Густаву даже казалось, что он бессмертный, однако он не видел в этом ничего хорошего. В смерти он видел избавление, но не пытался наложить руки. Каждый раз, когда его посещали подобные мысли, он говорил себе: «Мой ловец это бы никогда не одобрила. И Цой тоже бы не одобрил.» И продолжал жить с уставшей улыбкой. Ему многие советовали «да не лезь ты в раковину», «ну погибли и погибли ребята, смирись». Георгий честно пытался. Однако даже после того, как он узнал, что болен, он от таких советов быстренько скуривал полпачки сигарет и выпивал бутылку вина. А потом, мучаясь раскаянием и болью в сердце (нет, настоящей, физической болью), он снимал свою уставшую улыбку, ставшую для него маской, и плакал. После тяжёлого курса химиотерапии он был дома. Вечер был очень тёплый, особенно для Ленинграда, который, правда, уже давно стал Санкт-Петербургом. И тёмный. У Георгия совсем не оставалось сил встать с постели. Плюс ко всему у него начинались какие-то галлюцинации: перед глазами мелькали белые пятна света, а боль потихоньку проходила. Сердце успокаивалось, а душа будто впервые за долгие годы укуталась в тёмный тёплый плед и закрыла глаза вместе с Георгием… Открыл глаза Густав в каком-то тоннеле. Возле него стояла женщина лет двадцати пяти на вид. Она была в каком-то старомодном платье, с тёмными волосами и доброй улыбкой. — Ну здравствуй, Гоша Гурьянов. Он сначала не поверил своим глазам. — Саша? Ловец, это ты? Женщина рассмеялась. — Нет, я Смерть. Пойдём со мной, я провожу тебя к твоему раю. — А разве он не общий у всех? — Нет, у тебя будет свой собственный рай, где сбудутся все твои мечты. Там есть всё, что ты любишь, о чём втайне мечтаешь и чего тебе не хватало в земном мире. Только я тебя предупреждаю: все люди, которых ты там увидишь — призраки, созданные для того, чтобы тебе было там хорошо, ведь настоящие души или в своём раю, или гуляют на свободе, если они легдары, но это неважно. О, а вот и Обитель. Хорошо провести вечность! Прямо возле белого столба света она улыбнулась ему и поцеловала в лоб, как наставник целует ученика. Густав улыбнулся ей, пробормотал «спасибо» и вошёл в световой поток. Оказался он в Ленинграде. Ярко светило солнце, был разгар лета. Как-то лето, о котором он говорил Саше в своей исповеди. — Гоша, привет! Чьи-то руки на его плечах заставили парня вздрогнуть. Он обернулся. — Сашка! Ловец, Господи, я так рад тебя видеть! Он прижал подругу к себе, вытирая кончиками пальцев слёзы радости. Вот она, ловец Цинюша, рядом с ним, совсем как настоящая… На краю подсознания голос шептал, что это просто призрак, а настоящая Саша далеко, но сам Гоша, который снова стал Гошей, просто его не слушал. — А остальные ребята? — Остальные? Пошли, мы давно тебя ждём! Она схватила его за руку и куда-то повела быстрым шагом. А Гошино сердце было готов вырваться из груди, так сильно оно билось. Он может увидеть Витьку! Живым и здоровым! И если Смерть не обманула про сбывающиеся мечты… — Гош, ты чего так странно улыбаешься? — Что?.. А, ничего, просто рад тебя видеть, ловец. В клубе было полно народу. Все были безмерно рады видеть Густава, но он искал глазами в толпе Витю. Однако последнего нигде не было. Наконец он не вытерпел и спросил у кого-то напрямую: — А где Цой? — Цой? У него депресняк почему-то, не выходит из гримёрки… — Проводи меня туда. Гоша крикнул Саше на ходу «я скоро вернусь» и пошёл в ту самую гримёрку. В ней действительно сидел Витя Цой. Хрупкий и прекрасный, как раньше. Но вот солнечность куда-то пропала. Сердце забилось быстрее, чем у птички. Густав осторожно подошёл к Вите сзади и тихо сказал: — Привет. Цой обернулся с испугом в глазах, который сменился радостью. — Густав? Привет. — Мне тут синица напела, что ты хандришь тут. Что случилось? — хоть он и старался говорить уверенно, голос чуть дрожал. — Тебе не понять. — Нет, я пойму, расскажи. Витя вздохнул и посмотрел на Гошу. — Я влюбился, Густав. В парня. Догадка промелькнула в Гошиной голове. Конечно, это всего лишь призрак, но чёрт возьми, если это и есть «сбывающиеся мечты»… — А в кого? Он знает? — Нет… — А, может, мне скажешь? Чтобы наверняка убедиться. Витя глубоко вдохнул. — В общем, я люблю…а давай я напишу это. Гоша пожал плечами. Пусть потянет время, если хочется ему. — Пиши. Цой взял со стола карандаш и написал что-то на деревянном столе, тотчас же прикрыв рукой. Гоша с улыбкой положил свою ладонь на Витину (какие же они у него тёплые…) и мягко отодвинул её. Тотчас же в груди вырос невероятных размеров синий шар с миллионами мягких искорок вокруг. На столе было написано «ты». Не обманула Смерть! Сбылась мечта! Гоша нежно приподнимает Витю за плечи. — Витюш, я.я молился за тот день, когда услышу это. Я.я тоже л-люблю тебя, всем сердцем! В Витиных глазах появилась самая настоящая детская светлая радость, а на губах заиграла улыбка — та самая солнечная улыбка, которую Гоша так любит. Гоша с такой же счастливой улыбкой нежно заключает Витино лицо в ладони и робко целует его губы. Шар в груди становится мягче и больше, становится размером с Гошино счастье, с Гошину любовь. С Бога. Витя прижимается к Гошиным губам сильнее и обнимает его за шею. И в этот момент Гоша теряет контроль. Он покрывает Витино лицо беспорядочными поцелуями, зарывается пальцами ему в волосы и больше не боится. — Люблю, — говорит Гоша ему в губы. — Люблю, — тихо отвечает ему Витя и улыбается. Теперь солнечный не только Витя. Теперь Гоша тоже солнечный. Они так и стоят, прижавшись друг к другу, в этих солнечных объятиях, на щеках и шее ещё не остыли следы поцелуев. И Гоша думает: «А ведь я об этом мире и говорил, когда рассказывал о своей любви Саше на камеру. Лето, в котором солнце чувствуется везде — в асфальте, в глазах друзей, в сухом ветре и на губах любимого человека. Саша всё-таки сохранила мою речь.» Витина тёплая ладонь касается Гошиной спины, а между глаз появляется след от его губ.