Прихоть

Том ненавидит все маггловское. Потому что это напоминало ему о ублюдке отце, жирное, тучное тело которого уже вот как три месяца поедали мерзкие вонючие черви. Оно разлагалось где-то за кустами, смердило подгнившим мясом и сладковатым ароматом человеческой плоти, и Том до сих пор помнит ощущение вязкой теплой крови на своих холодных длинных пальцах, пронзающую тело эйфорию от звука последнего испускаемого вздоха, мерзкое лицо маггла, который орал, словно свинья на убое, когда молодой волшебник кухонным ножом вырезал ему кишки судорожными неконтролируемыми движениями. Это было некрасиво. Но Риддл решил, что Авада — слишком просто. и ещё долго-долго сидел рядом с остывающим трупом, скреб обломанными ногтями по деревянному полу, улыбался, ощущая, как занозы впиваются в ладони, и улыбался ещё шире, кроша свое собственное небо в мелкий пепел дороги в ад. Том прикрыл глаза и медленно затянулся, смакуя на тонких бескровных губах приятную терпкую горечь табака. Том ненавидит все маггловское, и сигареты — его непозволительная слабость. Мерзкая привычка появилась ещё в приюте. Тогда старшие мальчишки во всю раскуривали паршивые самокрутки, словно подражая взрослым мужчинам в форме с автоматами, которых в то время можно было встретить на каждом шагу. Как обезьянки, они бахвалились о собственной смелости, изображали перестрелки и жёстко избивали младших детей, которые смели не подчиняться их воле — и, конечно же, маленький темноволосый странный мальчик стал их главной целью. Том терпел. Думал, они отстанут. Сжимал молочные зубы до боли, когда синяки по всему телу опухали и наливались кровью. Но однажды они все поплатились. И Том заставил ползать по земле в припадках агонии всех тех старших детей, которые над ним смеялись — растоптал, унизил, подчинил... после чего забрал у одного из главных здоровых ублюдков самодельный портсигар, перехватил одну из сигарет детскими пальцами и закурил, выхаркивая из лёгких едкий серый дым прямо в окровавленное лицо того парня, решившего со своей компанией конченых уродов опустить его. Тому было пять. И уже тогда Том понял, как работает этот мир. Сигареты для Лорда Волдеморта, которым он собирался стать в скором будущем, были запретным проявлением безволия. Для Тома Риддла же — источником спасения в приятной горечи на языке. и Том никогда бы не признался себе, что ему нравится сгнивать заживо, нравится медленно калечить душу тихими выдохами серых витиеватых облаков, и окунаться головой в это зловонное марево огненно-серого заката, где нет ни единой здравой мысли. — Вот ты где, — неожиданно пронеслось эхом по небольшому подземелью, которое волшебник нашёл ещё на первом курсе, чтобы использовать его, как своеобразное место уединения, когда нужно было очистить разум и успокоить чувства. Том раздражённо перевел тяжелый взгляд на источник его вечного беспокойства, который приближался невероятно быстро, словно не обращая внимания ни на что, кроме Риддла, сидящего на одном из больших булыжников в углу своеобразного тупика подземелья. Любому могло бы сейчас показаться, что около мрачного волшебника, находящегося в отсыревшем подземелье, стоит табличка «не трогать — убьет». Но Том почему-то отчётливо понимает, что даже если бы все похожие таблички мира поставили в ряд перед ним, Поттера бы это все равно не остановило бы. Чёртовы гриффиндорцы. — Я так и знал, что найду тебя здесь, — задорно проговорил парень, приваливаясь плечом к стенке из отсыревшего камня напротив своего знакомого. — Будь так добр, исчезни. Я уже жалею, что показал тебе это место, — обречённо произносит староста слизерина, вновь затягиваясь настолько сильно, что лёгкие обжигает, словно в прикосновении тела к адскому пламени. — Конечно же, — кивает Гарри, — нет. А после ухмыляется, гаденыш, не спуская внимательного взгляда с Риддла, который выпускает дым через нос куда-то в потолок, совсем не аристократично прикладываясь затылком к стене. — Том, хватит курить. Том ничего не отвечает. И как можно отвечать, когда ему настолько хорошо? Он уже скурил десять крепких сигарет, просидел здесь Мерлин знает сколько часов и ощущает в голове приятный туман, расползающийся по крови обгоревшим пеплом. И всё было идеально до тех пор, пока не пришел чертов-Поттер-ошибка-всей-его-жизни. — Том, — настойчиво зовёт парень, неудолетворившись красноречивым молчанием. Бледное горло старосты полностью открыто, и Гарри непроизвольно залип на него на несколько секунд, жадно рассматривая острый кадык. — Том, тебя, вообще-то, профессор Дамблдор искал, так-то. Староста даже не отозвался. Гарри тихо выдыхает и подходит к замершему у стены парню, выхватывая из его пальцев сигарету и прикладывая к своему рту её конец. И только после этого Том лениво открывает глаза, раздражённо морща красивое лицо, не сводя хмурого взгляда с наглого вторженца. — Вообще-то, это мое, — хмыкает Риддл, наблюдая, как источник всех его проблем медленно пытается сделать затяжку, но после лишь судорожно откашливается, словно захлебнувшись в вязкой трясине. — Гадость какая! — возмущается Поттер, вновь отдавая сигарету Риддлу, после чего утирает рукавом мантии подступившие к глазам слезы, недовольно рассматривая ухмыляющегося на это старосту. — Том, да ты поплыл. — О, заткнись, — закатывает глаза волшебник, ощущая, как вернувшаяся к нему сигарета начинает догорать. Поттер же бесцеремонно садится рядом с Томом, только прямо на землю, а не на камень, и, наблюдая, как дым выкручивает в воздухе причудливые узоры из симфонии бесконечности, постукивает пальцем по своему острому колену, уставившись куда-то сквозь. звук его дыхания приводит в действие в теле Тома какие-то первобытные инстинкты. настолько сильные, отдающие неровной пульсацией жизни и существования, что Риддлу хочется вобрать в себя сердцебиение Поттера, чтобы господень алтарь, на котором он собственноручно себя разложил, просто развалился под настолько разрушительным напором удивительной живучести и потребности к саморазрушению. — Я вот не понимаю, — тихо проговорил Гарри, — ты хочешь жить вечно, но травишь себя этой дрянью. Зачем? Ты, конечно, гений, но очень нелогичный, на мой взгляд, — безэмоционально констатирует факт парень, переводя безразличный, но какой-то слишком жадный и блудливый взгляд на Тома. Смотрит внимательно, осторожно, словно через заляпанное грязное стекло старого дома на неразумную, но чертовски интересную зверушку из мифов старых ушедших легенд. и будто на самом деле замечает, как в венах идеального слизеринского старосты копошатся черви, что сердце у молодого волшебника рваное-рваное, и сшито неаккуратно, наспех, нитями каких-то пустых и бесцветных мечт о бесконечности в истлевшем мире. — Сигареты — моя слабость, — недовольно пожимает плечами Том, ощущая, как жар почти сгоревшей сигареты добрался до его пальцев, и тушит окурок о собственное запястье, вздрагивая, когда лёгкая обжигающая боль прикасается нежно-нежно, будто прощальный поцелуй умирающей матери. — А я? — надтреснуто усмехается Поттер, совсем (не)задорно сверкая зелёными потускневшими глазами из-под лохматой челки, когда садится на колени прямо перед Томом, двусмысленно сжимая некогда разрезанными в мясо руками напряжённые бедра идеального парня. И нарочито медленно ведёт ладонями все ближе к чужому паху, вдыхая терпкий запах Тома и мерзких сигарет. После чего вмиг ощущает, что в штанах стало очень тесно и горячо. — А ты — прихоть, — неопределенно выдыхает Риддл ему в лицо, наклонившись, и скидывает подобравшиеся слишком близко к его паху руки со своего тела, быстро вставая на ноги. Том хочет жить вечно. А Гарри хочет Тома. Но Дамблдор, сейчас искавший Риддла по всему замку, ждать не любит.