Потягаемся ещё, Круглолицая!

      Бакуго по большей части на все похер. На одноклассников так точно насрать. Он и по именам-то не всех знает. А зачем ему этих неудачников по именам запоминать? Если он лучше каждого. Даже сильнее двумордого придурка. Спортивный фестиваль расставил всех по своим местам, а Бакуго — на законное первое. Пусть кретин Тодороки и не выложился на полную, что до сих пор выбешивало, пусть даже Деку был близок — опять, блядь, по каким-то странным законам, стечению гребаных обстоятельств. Не важно. Бакуго сделал их всех. Это главное.       На кончиках пальцев покалывает напряжение, искрит его ярость, дать бы выход, хорошенько встрепать кого-то из этих недогероев, пусть и на тренировке — разве для Бакуго есть разница — тренировка или реальный бой? Он всегда выкладывается на сто процентов — всегда на пределе — плюс, ебучая, ультра. Катсуки ставит в эталон Всемогущего, но, положа руку на то место, где у всех нормальных людей сердце — ему далеко до героя номер один — слишком вспыльчив, слишком зол на всех и вся, слишком презрителен, даже к своим так называемым друзьям — хотя, какие, к черту, они ему друзья — соперники, хоть и играют на той же стороне. В будущем они тоже будут героями: номер один, номер два, три, а поэтому — нехуй — ты либо первый, либо нет, никаких других номеров для Бакуго не существует. И он разбивает руки в кашу на тренировках, а себя — в лепешку, потому что знает — он должен быть первым, и будет лучшим — это его путь, во что бы то ни стало превзойти всех.       Мышцы противно ноют после тренировок, голова тяжелая, а тело ватное. И так каждый ебучий раз. Доползти бы до кровати после душа.       Когда у одноклассников вдруг просыпаются романтические настроения — Киришима мнется и спрашивает — Что ей подарить, как думаешь? — Бакуго срать. Не понимает и совсем не разделяет дурацкий трепет от близости девчонок. Они по большей части — помеха, слабее их — мужчин, а еще капризнее, как Хвостатая, которая вечно колеблется вместо того, чтоб действовать, как Инопланетянка — сплетница и идиотская энтузиастка во всем, кроме работы, или Круглолицая, которая в принципе бесит во всем. Теряется возле него и совсем некстати краснеет.       — Бакуго-сан, потренируйся со мной.       — Нахер это мне, Круглолицая? Мало тебе на фестивале было?       И ее пухлые щеки заливает краской, она нервно мнет края формы в руках и упорно повторяет:       — Пожалуйста, Бакуго-сан, хочу отработать кое-какой прием, твоя причуда…       И каким-то чудом ее блядский опекун — Деку оказывается рядом, наставляет Катсуки:       — Кач-чан, вам обоим тренировка пойдет на пользу, вспомни, Урарака-чан почти победила тебя на фестивале?       — Что ты, блядь, вякнул? — победила, победила, блядь! И пришлось идти, потому что — Что?! Блядь! Победила почти! И Бакуго разносит всю тренировочную площадку к хуям, и почти разносит Урараку, как ему кажется. А на деле, долбанная Круглолицая, под прикрытием обломков бетона — от его же взрывов — поднятых в воздух ее причудой, подкрадывается слишком близко. В одно резкое движение, пока Бакуго бесится еще сильнее за все сразу: что опять эта девка не желает уступать ему в скорости, не сдается с упорством гребаного осла — короля блядских упрямцев! — хватает его за руку, вскидывает вверх, используя причуду, упирается ногой в живот — Отменить! — и блядь, со всей силы опрокидывает, впечатывая его спиной в бетон. Почти торжествует — не знает, что нарвалась на гребаные проблемы по-настоящему. Бакуго звереет, площадка вспучивается взрывами, Урарака отлетает к противоположной стороне, таранит стену, оставляя глубокую вмятину, сползает бессильно на землю, кашляя кровью. Сука! На грани эмоций и разума Бакуго понимает — перестарался. Весь запал бешенства притихает, уж больно Очако досталось.       — Ты как, Круглолицая?       — Норм... ально...       — Блядь.       Бакуго несет ее в медпункт, осторожно прижимая к себе. Потому что даже черствый ко всему Катсуки понимает, что виноват, что точно перегнул. Девочка на его груди дышит часто и поверхностно, совсем не держится за него и не цепляется, и Бакуго всерьез пугается. Уже не идет — бежит.       — Круглолицая, слышишь, только посмей отрубиться!       Все хорошо, спасибо Исцеляющей девочке. Но одноклассники смотрят на него как всегда с неодобрением: псих бешеный, чуть не угробил девочку на тренировке. Хуй знает, как так получилось — он и за соперника-то Очако никогда не считал, а потом, она на фестивале держалась неплохо, себе-то уж можно признаться честно, и на тренировке этой пыжилась и лезла вон из шкуры, что даже успела наподдать ему. Идиотка. Пусть бы со своим обожаемым Деку тренировалась, точно бы не загремела в больничку.       Бакуго злится, потому что реагировать по другому попросту не умеет.       — Я в порядке. — Круглолицая уже через день в классе. Все заботливо спрашивают — как она, и блядь, смотрят на него, как на вселенское зло. Нахуй надо б вообще. Сама же полезла. Общее настроение давит, и он подходит и бросает сквозь зубы:       — Живая?       Очако слегка улыбается:       — Ты еле меня задел.       — Ты, блядь, бессмертная что ли? — И отошедшее было на задний план раздражение полыхает в нем с новой силой. У Хвостатой челюсть отваливается, и она громко неодобрительно цыкает, Деку сокрушенно бормочет свое извечное: «Каччан», а Очако, с хера ли то, довольная своей выходной, украдкой подмигивает ему, чем приводит в полнейший ступор.       — Бакуго-сан? — Ему не спалось. На общей кухне так поздно он не рассчитывал встретить никого, тем более ее, меньше всех ее. Урарака в шортиках и майке, почти, блядь, раздетая — с хера ли она решила, что разгуливать в такой пижаме вообще можно? Давно придумали халат, в который Очако не мешало б завернуть.       От его пристального взгляда Урарака смущается, щеки загораются пунцовым, и она отворачивается.       — Не спится, — бурчит нехотя Катсуки, рывком дергает дверь холодильника и достает пакет с молоком. Урарака все еще слегка смущенная, протягивает ему кружку.       — Спасибо, — машинально бросает Бакуго, и сам себе удивляется, с каких это пор он кого-то благодарит? Круглолицая видимо тоже удивлена — распахнула глаза — как только не вывалились — и таращится на него, не мигая. Бакуго фыркает, наливает молоко. Пьет, все еще не в силах перестать на нее пялиться. На невесомую бретельку легкого топа — все это — бабские прибабахи, на которые он никогда не обращал внимание, думал, что равнодушен, а оказалось — нет. Потому что бретелька, чуть-чуть сползающая с худого плеча Урараки, цепляет взгляд, заставляет проследить от тонкой линии ключицы к темной ложбинке, теряющейся в небольшом вырезе топа. Каждая линия ее слишком раздетого тела впечатывается в самую подкорку и совсем некстати, непривычно волнует. Круглые у Очако не только щеки. Сука, тут и молоко не поможет заснуть. И на Бакуго накатывает, блядское нервное напряжение, видимо — вспоминается, как он тесно ее к себе прижимал — невесомую и совсем беззащитную, хер знает, что ещё на ум приходит — только слишком хочется сейчас до нее дотронуться.       — Я все равно смогу тебя победить.       Наваждение пропадает — что она, блядь, несет? Бакуго только в грудь воздуха набрал, собираясь в не слишком вежливой форме ее об этом спросить.       — Закрой глаза. — И вместо смущения — интерес и пытливый сосредоточенный взгляд.       — На хер иди. — Бакуго грохает пустой кружкой о стол и разворачивается, чтоб уйти.       — Боишься?       — Ты, пиздец, что-то путаешь, Круглолицая.       — Закрой тогда.       Бакуго злой как черт, вместо того чтоб уснуть — какие-то дурацкие игры и полуголая Очако, и он за каким-то хером опять поддается на ее уговоры, закрывает глаза и молча злобно сопит.       Урарака заходит со спины, отчего Бакуго неуютно, он никого так близко не подпускает.       — Ты называешь нас никчемными, Катсуки-кун, но… — Она чертовски близко, так, что лопатки чешутся. А потом — тёплая ладонь ложится ему на спину, и Бакуго прошибает, напрочь перехватывает дыхалку и вырубает от её осторожного поглаживания. Он, кажется, слышать перестает, Урарака не делает ничего предосудительного или запредельного, просто осторожно поглаживает его спину, но думать невозможно, он весь сосредотачивается на её невесомых прикосновениях. Это что-то настолько новое, неизведанная для Бакуго территория. Он так и не открыл глаза, забыл, застрял, залип в моменте, пока она не продолжила: — на самом деле, и ты боишься.       Урарака на большее не осмеливается, руку убирает, отходит, и он настолько расстроен, что хочется ей врезать или лучше — сжать до боли и встряхнуть хорошенько. Ее дурацкие слова, еще более безумные действие — что больше злит — не понятно, но стоять, как осел, он больше не намерен. Только думает развернуться и послать Очако ко всем чертям, как по шее, еле касаясь, щекочут пальцы, Бакуго дергается, как от разряда тока, а Урарака тихонько шепчет:       — Страх подпустить кого-то к себе — все равно страх. Хочешь стать непобедимым? Преодолей его, как я свой, — и, разворачиваясь, стремительно шлепает по коридору в сторону своей комнаты.        — Да пошла ты, — бормочет Катсуки, не злобно, а досадно, на самого себя и на Урараку, которая, кажется, каким-то своим бабским чутьем его просчитала.       Идиотская Ашидо, и дебильный спор в гостиной при всех — бесит его до пелены перед глазами.       — Не умеешь держать себя в руках, не доверяешь никому. — И все кивают, как будто репетировали. — А это мешает. Это твой минус, Катсуки.       Ему с самого начала этот разговор не нравится, обсуждение их слабых мест. Это что — гребаный кружок, где каждый должен сказать: Здравствуйте, я Двумордый, и я ненавижу папочку, и так по очереди. Уязвимые герои, пфф, Бакуго весь — сила, в нем нет слабого места. И то, что сказала Инопланетянка — бред, в любой сложной ситуации его агрессия только шла на пользу, выручала, а не оборачивалась против. А посему — пошла она на хер. Тут нечего обсуждать, и уж точно — менять.       — Тебя же легко заставить, что-то сделать, Катсуки. — А ещё больше выводит уверенная улыбка Ашидо и её бесконечное обращение по имени. — Скажи только: «тебе слабо», и ты рванешь.       — Завались, — рыкает Бакуго и встаёт с дивана. На сегодня ему хватит посиделок в общей гостиной.       — Да, Бакуго-сан, — спокойно шелестит Круглолицая, — ты же ведомый этим. Не придерживаешься плана в бешенстве, не берёшь в расчёт напарников.       — Пошла. Ты. На хер! — рявкает он в ответ.       — А спорим? — Откуда-то просыпается в Киришиме дебильный азарт. — Что тебя вывести из себя можно одним словом.       — Нахуй мне спорить?       — Так докажи, что это не проблема, — подхватывает радостно Ашидо.       — И доказывать вам — нахер?       Но все включаются слишком охотно, как будто планировали это, блядь, в другом ебучем кружке — «Доведите Бакуго до бешеной трясучки». Ашидо орёт:       — Да ему слабо!       Деку смущённо дырявит глазами ковёр, но кивает, Двумордый усмехается, и уже все это, все, выводит, блядь, из себя. Даже и слов не надо, ни одного.       — А давай, — бросает Бакуго слишком спокойный в своей холодной ярости.       — Давай, — неожиданно подаёт голос Очако.       — Одно слово. — Бакуго наставляет на неё поднятый палец и почти тыкает им Очако в грудь.       — А как проверим?       — Если никого не разнесет на атомы — Бакуго выиграл, — гогочет Киришима.       — Нет, — слишком хитро лыбиться Ашидо, — Кьека-сан послушает пульс, если зашкалит — Бакуго проиграл.       — Идёт, — соглашается Катсуки тут же. Хотя совершенно не представляет, как себя сдержит. Он и так в бешенстве. Но этим придуркам точно надо показать, что не так он прост.       Во всех просыпается ярый энтузиазм. Они совещаются в сторонке, пока Бакуго только презрительно хмыкает. Он себе руку готов отгрызть, лишь бы доказать сейчас им всем, что может. Одним словом его точно не вывести, не этим тупым придуркам.       Урараку выпихивают вперёд, они оказываются в центре гостиной, в кругу устремленных на них взглядов. Бакуго специально сыто скалится и изо всех сил старается быть спокойнее айсберга — ебучий монолит — сама безмятежность. Джиро протягивает к нему наушник, слушает размеренный ритм каким-то не человеческим усилием воли успокоенного сердца, и спектакль начинается.       Урарака заходит со спины, близко-близко, но Бакуго будто застыл, не реагирует ни на её близость, ни на подлый приём — исчезнуть из поля его зрения. Круглолицая — хитрая заноза в заднице — встаёт на цыпочки, осторожно рукой касается его плеча, видимо, чтоб сохранить равновесие, и наклоняясь к самому уху, выдыхает — шепчет, на грани слышимости:       — Боишься. — Еле ощутимо, как будто случайно, касается губами шеи.       У Бакуго пульс не просто подскакивает, у него сердце лопается, колотится так, что ребра выбивает. Подлая. Она его не выбесила, она его убила.       — Подскочил, — констатирует спокойно Джиро, да он, блядь, и без неё знает, что подскочил, все подскочило, сука, далеко не только пульс. Бакуго разворачивается, стряхивая с себя руку Очако, хватает её за предплечья и, наклоняясь к самому лицу, злобно шепчет прямо ей в губы:       — Урою.       Урарака, вопреки своему наглому «боишься», обмирает от его близости и злобы. Смотрит распахнутыми глазами и не шевелится.       Вокруг все бушуют и ржут — Бакуго просрал. Ашидо орёт громче всех:       — На что спорили-то? Катсуки, тебе посуду мыть, как вам идея? — И ебанутую мысль тут же подхватывают остальные, радостно составляют гору чашек, тарелок на кухне и ретиво расходятся по комнатам, потому что у Бакуго такой вид — что ещё чуть-чуть, и пизда всему. Его только и удерживает, что осознание возможного ещё большего проигрыша, если он сорвётся сейчас. Второго циркового выступления эти уроды не дождутся.       — Куда? — рявкает Катсуки и в последний момент ловит за плечо убегающую Очако.       — Я? — вполне искренне удивляется Круглолицая, держится хорошо, старается быть спокойной, только прячет взгляд, и это слишком очевидно, даже для Катсуки. То ли боится его, то ли опять смущается.       — Поможешь посуду мыть, — безапелляционно объясняет Бакуго, и Урарака только слегка кивает.       Катсуки хватает первую попавшуюся миску, рвет остервенело кран, вымещая всю свою досаду, трет яростно, сдавливая губку в руках. Помощница из Очако так себе, стоит рядом, не зная куда себя деть, берет сухое полотенце.       — Я вытру, — и почти вырывает из мокрых пальцев Бакуго чистую посуду.       Бакуго моет, все еще не в силах побороть накатывающее бешенство, щедро разбрызгивает вокруг воду и мыльные хлопья. Урарака — на контрасте — совершенно спокойна, вытирает тарелки, складывает на полку аккуратно. Около нее уже гора мокрая, потому что Очако не спешит, а Бакуго работает с нечеловеческой скоростью.       — Побыстрее можешь, — рявкает он сквозь зубы, вырубает воду и выхватывает полотенце.       — Спешишь?       — Нет, блядь, мечтаю тут заночевать!       Урарака хмыкает и отходит, облокачивается спиной о столешницу, смотрит, как он дотирает тарелки и звякает ими, составляя как попало. Она задумывается, чуть прикрывает глаза, наверное, представляя ебучего Деку, и как они вместе катаются на разноцветных пони в стране радуги. Бесит его пиздецки.       — Вали уже.       — Что?       — Спать сваливай. — Катсуки грохает последней чистой чашкой непростительно громко — как только не расколол.       — Тут надо убрать, — Круглолицая отмирает, начинает вытирать воду, так щедро разлитую Бакуго на столе, расправляет мокрое полотенце, тянется, чтоб повесить его на крючок. Мелкая, еле дотягивается, вставая на цыпочки, и теряя равновесие, приваливается к его плечу.       — Ой.       — Ноги не держат? — почти беззлобно спрашивает Бакуго.       — Тебя б тоже вытереть не мешало, — усмехается Очако. Катсуки впервые замечает, что вся футболка спереди мокрая, липнет к животу, и резинка штанов влажная, только что в трусы не натекло.       — Помочь что ли хочешь? — выводит эта уверенность, и хочется поскорее ее ухмылочку с лица стереть.       Отдать должное, она совсем не теряется, подпрыгивает и садится на стол, срывает полотенце и бросает прямо в довольную рожу Бакуго:       — Сам справишься.       — Ах, ты… — даже слов сразу не находится, не скажешь же ей — сдохни. Хватает за руку, сдавливает запястье. Только вместо увесистой оплеухи, которую, ой как хочется залепить, Бакуго наваливается на нее, открывает кран за плечом Урараки и щедро плескает ей на спину полную ладонь ледяной воды. Очако взвизгивает, подпрыгивает на столе, в попытке отстранится, ерзает и невольно прижимается к нему, изворачивается, зачерпывая воду и, не глядя, окатывает его в ответ.       — Тебе конец, — рычит Бакуго, прижимает ее к столу посильнее, и заливает все вокруг, без разбора — и себя, и Очако, стол и пол. Урарака отфыркивается, ерзает и хохочет, как сумасшедшая.       — Бакуго, перестань, Бакуго, хватит, остановись!       Оба мокрые с головы до ног, у Урараки руки ледяные, и он это понимает только, когда дыхание переводит — все еще держит ее зачем-то.       — Отпустишь? — осторожно шепчет Урарака, и дыхание ее теплое касается кожи.       — Это вряд ли. — Он и сам себе не верит, что так запросто говорит правду — выпускать ее не хочется совершенно, слишком интересно — такого у него еще не было — где-то звериным нутром Бакуго чувствует нечто интимное, провокационное. И то, что Урарака еще не убежала в ужасе, только разжигает голодное любопытство — насколько далеко можно зайти. Думать не его конек — Бакуго придвигается ближе, выдыхает и разжимает хватку, перехватывает несопротивляющуюся Урараку за спину, чувствует, что может, прижимает сильнее. Очако дышит, как раненый заяц, не шевелится почти, осторожно кладет руки на его плечи, скользит ледяными пальцами по шее. Блядская магия. Катсуки не хочет отставать, спускается пониже спины и прихватывает ее за задницу, теснее к себе, утыкается куда-то в мокрую шею, кусает. Урарака тихонько ойкает, но не отстраняется, а вплетается пальцами в волосы. Разжигает. Катсуки только от этого уже плохо соображает, а когда Урарака его целует — вообще почти вырубается. Черт знает, что и как там делать надо, но Катсуки делает. Целует ее неумело, но жадно, лапает беззастенчиво, хватая то за грудь, то за зад. Очако в долгу не остается — залезает под его футболку, гладит голую кожу. Ощущения яркие, насыщенные дурной истомой, напрочь вышибающие. Чистое помешательство. Бакуго пробует взять все в свои руки. Настырно и грубо лезет под резинку ее шортиков, как вдруг, Очако деревенеет, отъезжает на мокрой столешнице от него подальше, разрывая поцелуй.       — Что? — хрипло шепчет Бакуго, и снова тянет ее к себе, совершенно не заботясь, что она там хочет сказать.       — Я… Катсуки… — Урарака, щурится, прячет глаза, но настырно стряхивает его руки и снова отстраняется.       — Я понял, — бубнит недовольно Бакуго, позволяет ей отодвинуться, поправить одежду. Очако смущенная и немного несчастная, но все-таки непреклонная, слезает со стола, отворачивается и совсем невпопад, наугад вытирает воду второй раз за вечер. Вся шея у нее в розовеющих засосах, на плече отпечаток его укуса, смотреть на это — чистое удовольствие. Бакуго сыт ее непростительным и откровенно соблазнительным поведением. В голове еще гудит, а в штанах ноет, хрен знает, что с этим делать, но требовать что-то только для себя, впервые в жизни Бакуго не смеет. Урарака заправляет волосы за уши и слегка мнется. На тонком запястье синеет кольцо от его пальцев. Вся Очако — следы присутствия Бакуго, что восхищает до восторженных матов — охуенная. Неожиданно, блядь, слишком манящая. Мозг взрывает.       — Вот и все.       — Так пошли.       Мало. Слишком живо на пальцах ощущение недавних прикосновений, на губах — жадных чужих губ. И до одурения хочется еще, до сумасшествия.        — Эй.       Урарака около своей комнаты стоически не смущается, чем лишний раз заслуживает его уважение. Бакуго довольно скалится, наваливается и припечатывает ее к двери, шепчет в губы:       — Не заболей, смотри, балда. — Целует, проезжая губами по скуле, клацает зубами у самого уха, а потом резко поворачивает ручку за ее спиной и заталкивает Урараку внутрь.       — Пиздец тебе, Очако, — хлопает дверью перед ее носом и непростительно блаженно довольный уходит к себе. Знает, что вряд ли уснет сегодня, что пиздец теперь не только Круглолицей, пиздец всему, ему полный и кромешный, дурное помешательство. Настолько острое и сладкое — до ебанутого восторга. Он ловит себя на том, что улыбается, как придурок, лыбится один в коридоре, топая в свою комнату. Долбанная Очако. Потягаемся еще. Хотя, хер его знает, вот сейчас, в этот вечер проиграл ли он вообще? Потому что по ощущениям у Бакуго блядский кубок мира.