Кошачий синтаксис

Шастун опять зависает, глядя в маленький экран, прикрепленный на спинку кресла, и Арсению хочется по-детски захлопнуть ему челюсть, чтобы парень прикусил высунутый кончик языка, ну потому что это не просмотр кино, а какое-то непотребство. В результате он просто недовольно тыкает Антона в бок, на что тот непонимающе к нему поворачивается, вынимает один наушник из уха, быстро облизывает пересохшие губы и смотрит на Арса ожидающе, немного склонив голову на бок. У Арсения кончики пальцев зудят от желания погладить его по голове или провести ими по линии челюсти, а в голове зудят тараканы, вынуждая сказать какую-нибудь тупость. Арсений из двух зол выбирает второе: — Видок у тебя… максимально интеллектуальный. Шаст недовольно фыркает и отворачивается обратно. Он уже максимально привык к непонятным то ли подъебам, то ли предъявам от Попова, и почти на них не реагирует. Да и что там реагировать, он же не всерьез и обидеть совсем не хочет. Просто не может долго молча сидеть, все ему надо, чтобы кто-то обратил на него внимание, поговорил, посмеялся, в конце концов. Но серьезно, Антон устал дико, лететь им еще несколько часов и болтать ему совершенно не хочется. Извините, но пойдите нахрен, пожалуйста. Арсений видит, что Шаст не в настроении, и отстает, вздыхая только при этом так громко, что Матвиенко, сидящий сзади, от души пинает его кресло, чтобы прекратил страдать, распространяя гейство по салону самолета. Попов буквально слышит что-то такое, потому что знает друга как облупленного, но послушно затихает, не мешая больше никому. Но все равно нет-нет, а скашивает взгляд в сторону Антона, который отключает фильм и вырубается, скрестив руки на груди, свернувшись как-то несуразно, уронив голову на собственное плечо. Вроде бизнес-класс, удобные откидывающиеся сиденья с подушками, а этот все равно весь скрючился, скособочился, будто у него тут картонная коробка сорок на сорок. Есть в Антоне что-то неопределенно котовское. В его манере двигаться, смотреть, ходить, да и вообще существовать. И нет, он не какой-то грациозный породистый мейн-кун или британец, максимум — ободранный Васька из соседнего двора: вечно взъерошенный, недоверчивый, близко к себе не подпускающий, но при этом все равно почему-то очаровательно милый. Правда, в лицо такое лучше не говорить, а то есть риск получить когтистой лапой по оному. То есть, рукой по затылку и красноречиво-емкое "Придурок". Арс вообще долго уже об этом думает. Точнее, сначала он не может понять, кого ему Шастун напоминает, и почему мозг подкидывает ему такие странные ассоциации, а потом до него доходит, и жизнь превращается в передачу "В мире животных" только "В мире Антона Шастуна". Потому что все это настолько уморительно и умилительно, что хочется посвящать этому буквально каждую минуту свободного времени. Антон, когда замечает долгие взгляды, направленные на него, непонимающе хмурится, фыркает, Арсений буквально видит, как он недовольно хлещет хвостом по бокам, и от собственного поехавшего воображения охота, если честно, ржать в голос. А еще он не к месту — или как раз к нему — вспоминает, как сам себя в шутку сравнивает постоянно с котом, и все становится совсем плохо. Арс тронулся, внимание, грядет глобальное потепление, скоро всех затопит к чертям собачьим. Или кошачьим. Он будит Шаста тычком в плечо, когда они уже приземляются. Шастуновская способность спать двадцать часов в сутки в любом месте при любой погоде восхищает и является темой для нескончаемых шуток. Угадайте, черт побери, в какой области. — Уже прилетели? — парень трет заспанные глаза, зевает и прячет подбородок в ворот объемной толстовки. Он сейчас еще не до конца в этом мире, остался где-то там, у границы облаков, поэтому Арсений не отказывает себе в удовольствии пробежаться пальцами по его волосам, делая вид, что он просто потягивается. Ловит на себе крайне скептический взгляд Антона и немного нервно отводит взгляд в сторону. Есть у Попова проблема. Глобального, можно сказать, масштаба. Все-мир-но-го. Не умеет он решать проблемы словами. Те, которые произносятся через рот и с помощью которых можно, в принципе, о чем-то договориться, если повезет. Вот вроде что сложного сказать: "Шаст, слушай…" — а чего слушай, куда слушай — это уже непонятно. Даже на стадии мыслей происходит короткое замыкание, в мозгу гаснет свет, и туда перестает поступать кислород. Ну вот что сказать? "Ты мне нравишься"? Ну они же не в пятом классе, ну правда. "Давай замутим?" Да вроде девятый тоже уже давно переросли. А как-то во взрослой жизни остается гораздо меньше слов для признаний, все как-то всегда понимается само собой. Только не в этом случае. Особо сложном двухметровом случае. Как подступиться не знаешь, вертишь эту головоломку и так и эдак, и все равно ничего не складывается, только все больше запутываешься. Посылаешь, блин, сигналы из космоса, а этот дурачина надел шапочку из фольги и сидит, обтекает, вообще не замечает ничего. Попов и так изгаляется, и так, шифруется в хэштегах своих, сам себя ощущает котом, который налакался валерьянки, и теперь его все никак отпустить не может. Человеку нужен человек, коту необходим кот, а его Васька малость туговат, чтобы распознать все намеки и телодвижения в его сторону. Либо настолько хорошо притворяется, что Попов готов ему отдать свой диплом актера, похлопать и уронить куда-нибудь в грязный сугроб, потому что сил уже нет все вот это терпеть. — Арс, ну не тормози, — тыкает его в спину Антон, чтобы не стоял на проходе. — Тебе бы тоже не помешало, — отвечает Попов, не успев прикусить свой язык и поставить на место фильтр между мыслями и ртом. — Это ты к чему? — К тому, Антошка, что у тебя вместо мозга картошка, — внезапно приходит на помощь Сережа, повторяя слова Арсения, как-то сказанные в сердцах. Матвиенко вообще, несмотря на пожизненный штамп на лбу "Немножко тупенький", прекрасно все понимает, и на Арса иногда посматривает с искренним сочувствием. В те редкие секунды, когда не стебет его за то, во что он умудрился влезть всеми четырьмя лапами. Называет его котом мартовским, что, в принципе, недалеко от истины, но кто виноват, что родился мужчина в марте? Правильно, никто, кроме Вселенной, которая все завязала вокруг этих чертовых котов, и все это уже напоминает какой-то тупой анекдот. Ладно, Вселенная не то чтобы сильно грешна, просто Арс, если и ищет виноватых, то ищет с размахом. Это не я, это все ретроградный Меркурий. В Сережу прилетает незаслуженное "Долбоеб", на этом перепалка заканчивается, и они, наконец, выходят из самолета. Едут в такси до отеля в непривычном молчании — Дима и Матвиенко залипают в телефонах, Шастун в окно, а Арс в себе. У него там вообще много чего интересного, правда, в последнее время все перекрывает яркая бегущая строка с неоновыми буквами: "Антон, Антон, Антон, Антон". Вот знал бы кто, как он может отреагировать на возможное признание, и жить стало бы немножечко легче. Хотя, кому он врет, стало бы гораздо лучше. Но Шастун тоже та еще загадка — то он вполне адекватно реагирует на все подначки, то шарахается от Арсения, как будто тот переносчик чумы, то ли еще какой гадости. Но ведь единственное, что Арс всегда носит с собой — это слепое обожание Антона, и вряд ли это так уж заразно. Да и делиться этим Арсений особо ни с кем не желает. Попов знает, что Шаст к ЛГБТ теме относится совершенно спокойно, знает, что теперь путь ему не преграждает Ира, а еще знает, что он трус самый настоящий. Ссыкло, если перевести на шастуновский. Потому что вдруг весь этот постоянный флирт принимается Антоном как одна из граней их дружбы, как способ подлить интерес в головы фанатам, и Арсений просто разрушит все, обосрется на ровном месте. Правда, если верить интернету, он этим занимается регулярно и с удовольствием. Но он правда не хочет терять такого друга. Они вместе уже так давно и столько всего пережили, что страшно во все это соваться со своей этой любовью страдальческой, и в результате остаться без одного и без другого. А с другой стороны его подстегивает то ли начинающаяся весна, то ли то, что Антон уже официально месяц как одинок, то ли терпение, которое за столько лет истощилось почти до прозрачности, то все разом и вместе, но от этого всего зудят кончики пальцев, а с языка все хотят сорваться какие-то слова, которые очень сложно собрать в какое-то связное предложение. И ему кажется, что вот-вот наступит тот момент, когда он наплюет на все и скажет все прямо в лицо, перестав прикрываться полутонами и завуалированными фразами. Ситуация патовая, но Арсений сдаваться не хочет. Придумывает все новые и новые способы зацепить Антона. Матвиенко флегматично называет это танцами вокруг фонарного столба, но и помочь никак не помогает. Хотя и слава богу, а то, зная его, помог бы так, что можно было бы заказывать билет до Омска в один конец. Вообще, Попов надеется на великий случай. Ну тридцать шесть лет человеку, конечно, на что еще надеяться в этом сложном мире. Все же скажется и решится само собой. У них концерт только через семь часов, и поэтому, едва скинув вещи в свой номер, он уже стучится к Антону, намереваясь вытащить его погулять. Может, даже поговорить. Если звезды сложатся. Желательно не в: "Иди нахуй" — они это любят. — Арс, выруби моторчик в своей заднице хоть на минуту, — недовольно говорит парень, расплывшись апатичной жижей по креслу. В его глазах видна решимость сидеть сычом в номере, пока не начнется саундчек или пока задница раз и навсегда не примет форму квадрата. — У меня желания идти куда-то примерно минус девяносто девять и девять. Он устал, чем-то недоволен, вообще не похож на себя обычного, и было бы правильнее не лезть к нему в душу и оставить одного, но у Попова настроение дергать кота за усы. — Почему? — вместо того, чтобы сесть на кровать, стоящую рядом, он приземляется на подлокотник кресла. Антон фыркает, но не двигается. Арсений умиляется. — Ну потому что, Арс, — он вздыхает и прислоняет голову к плечу Попова, и у того вместо бабочек в животе орут съехавшие с катушек коты. — Мы были в этом городе уже несколько раз, и я слишком устал, чтобы идти выискивать что-то интересное. Как-нибудь потом. Мужчина внутренне сам себе орет "Фу!", когда свободная рука тянется к светлым волосам, но это вообще на кого-то действует? Пальцы сами по себе перебирают короткие пряди, Антон молчит, а Арс вроде как и ни при чем совсем. — Просто странно все, — продолжает Шаст, никак не реагируя, — я же уже давно привык к турам, перелетам, да и весной городов гораздо меньше, чем осенью, а все равно какая-то усталость дикая. И знаешь, вроде наконец появилось чувство свободы, а вроде все равно пиздец. Не хватает чего-то. "Например, меня", — самонадеянно? Самовлюбленно? Нахально? Да, да и да, а чего вы еще ожидали от Попова? Только вот вслух бы это сказать, и было бы совсем хорошо. — Может, просто не привык еще? — предполагает Арс, массируя чужой затылок. Видит, как жмурится от удовольствия Антон, и самому хочется замурлыкать. У него такое ощущение, что он сорвал джекпот, потому что обычно парень держит какую-никакую дистанцию, а тут вдруг такая удача. — Может, — соглашается парень, немного запрокидывая голову и встречаясь с Арсением взглядом, от чего внутри что-то делает резкий кульбит и падает куда-то вниз. Да что с ним сегодня такое? — А может, оно вообще того не стоило. Столько времени потратил. У Арса такое чувство, что он только что не понял какой-то очень важный посыл, а еще, что сейчас что-то ебанет. Только вот хорошее или плохое он своей выверенной чуйкой понять не может, и это заставляет его нервничать. Вот есть ощущение, что еще чуть-чуть и прям прорвет кого-то. Интересно, кого из них. — Ну почему зря? Ты выглядел вполне счастливым, — он вообще не знает, зачем это несет, потому что Кузнецова ему никогда не нравилась и нихера рядом с ней Антон не выглядел довольным жизнью, но просто не хочется, чтобы тот грустил и накручивал себя из-за того, что уже прошло. — Может быть, — тянет Антон, а потом как-то неловко двигается, что Арсений, уже успевший часть веса перенести на него, не удерживает равновесия и буквально падает на парня. Дергается было, чтобы быстро встать и сделать вид, что ничего не было, но потом решает, что пусть все горит к черту. И сарай, и хата, и даже парник с подвязанными помидорами. Удобнее устраивается на коленях у парня, закидывает ноги на подлокотник, складывает руки на груди, и смотрит в глаза Шастуну, дескать, ну что предпримешь? У того зрачки удивленно расширяются, а потом вновь сужаются, и Арс бы не удивился если бы они были вертикальными. — Ты чего? — А что? — флегматично отвечает Попов, хотя сердце заходится в бешеном ритме и, кажется, вот-вот пробьет грудную клетку. — Удобно. — Ладно, — успокаивается Антон. Еще немного, у Попова пар из ушей пойдет, и он засвистит как чайник, оставленный на плите. "Ладно"? Серьезно? Что ему сделать, чтобы парень хоть как-то отреагировал? Для него в порядке вещей, когда к нему на колени ложатся мужчины или что? У Арсения такое ощущение, что даже если он транспарант нарисует огромными красными буквами: "Шастун, обрати на меня внимание!" — тот лишь скажет, что надпись кривовата, а в смысл даже не вникнет. — Ты серьезно? — кажется, Остапа сейчас понесет, и ничего хорошего из этого не выйдет. — Что? — как будто даже удивляется Шаст. — Вот это вот все, — он раздраженно тыкает пальцем парню в грудь, потому что слов не осталось, на очереди лишь маты. Ну что за невозможный человек. — А что тебе не нравится? Хочешь, за ушком почешу? — предлагает Шастун, и у Арсения мысленно отваливается челюсть. — Почеши, — соглашается он, чувствуя, что пиздец приближается. Все вокруг напоминает то ли какой-то сюр, то ли один из снов, что, в каком-то смысле, одно и то же. А впрочем, что ему терять? Ничего, правильно, это же не он лезет, а Антон. Сегодня полнолуние? Магнитные бури? Что и в какую сторону сдвинулось в этой голове? И тот совершенно не смущенный, как будто и не думал, что ему могут ответить отрицательно, тянется рукой к Арсению, чешет его за ухом, переходя на шею, царапая короткими ногтями кожу. Попов выдыхает и не сдерживается, прикрывает глаза. Честное слово, если это подарок на приближающийся День Рождения, то это лучшее, что Шастун мог придумать. — Знаешь, ты мне кота напоминаешь, — внезапно делится своими наблюдениями Антон, заставляя мужчину подавиться воздухом, — Такой породистый, гордый и абсолютно съехавший с катушек. — Спасибо, — хмыкает Арсений и еле сдерживается, чтобы не выдать Шасту про то, что он тоже тот еще кошак ободранный. А Антона уже несет куда-то в дебри кошачьей классификации. Он же вроде и не сильно разговорчивый, но если нахлынет, то его уже не заткнешь: — И еще самовлюбленный жутко, вот распушишься весь, и тут же все обязаны падать к твоим ногам. Неуловимый, носишься то там, то здесь, набедокуришь где-то, а потом приходишь обратно с виновато поджатыми ушами. Все это напоминает какое-ту то ли кривую исповедь, то ли еще что, и все сказано таким теплым тоном, что хочется в ответ выдать тоже какую-нибудь патетично-красивую чушь. И Попов, не будь дурак, выдает: — А еще ты этому коту нравишься. Стоять. Это не он сказал. Его вынудили под пытками. Он совершенно точно относит прикосновения Шаста к самым настоящим пыткам, разновидности сыворотки правды и запрещенным веществам. Но ведь не так страшно было сказать? Стоило столько времени бегать и бояться? И все равно получилось как в пятом классе. Хотя, наверное, давно надо было это сказать, чтобы посмотреть на ошарашенное лицо Антона. Глаза по пять рублей, рот приоткрыт, замер в одной позе, в общем, картина, достойная запечатления на холсте. — Чего? — Того, — хороший ответ, не так ли? Достойный вполне достойного молодого человека. Он с тяжелым вздохом скатывается с таких удобных колен и встает на ноги — бурю, или что там сейчас произойдет, нужно встречать подготовленным и с гордо поднятой головой. А внутри все пляшет от радости, что он наконец-то признался. — Попов, — если честно, он даже не знает, как идентифицировать этот взгляд, но шока там поубавилось так же, как и удивления. Почему-то хочется очень вжать голову в плечи, — это вот запланированная акция или что? — Ну, — он принимается очень задумчиво разглядывать обои на стене, думая, что вот уголок на стыке стоило бы подклеить. — Планирование несколько затянулось. — А как я должен был это понять? — Антон тоже поднимается с кресла, и теперь они стоят напротив друг друга, сверля друг друга взглядами. Осталось только спину выгнуть и зашипеть сквозь зубы. — Да я постоянно тебе намекаю, — отвечает Арсений, на самом деле, несколько удивленный реакцией парня. Он не злится, он… обижен? — Кто виноват, что ты ничего не замечаешь вокруг себя и что у тебя в голове производство опилок? — А у тебя, и это всем известно, в голове тряпки, и что, я жалуюсь? Ну Арс, можно было бы просто сказать, и избежать многих проблем. — Каких? — осторожно интересуется Попов. — Я тебе сейчас… уши надеру, — зловеще обещает Антон, и что-то мужчина уже не уверен, что надо было вот все это затевать. Кажется, его сейчас будут убивать. Он делает шаг назад и, по закону самой тупой комедии, запинается о кровать и приземляется прямиком на нее. — Слушай, Шаст, Арса не видел, мы хотели прошвырнуться немного по городу… — вваливается в номер Матвиенко, и мужчина вспоминает, что забыл закрыть дверь, когда пришел. Сережа оценивает картину и со смазанным "понял-принял-не-мешаю" выскакивает обратно в коридор. — Бля-я-ять, — тянет Арсений, закрывая ладонями лицо. Ему стыдно. Почему он живет в сраном фильме? Антон протягивает ему руку, помогает подняться, правда, ухмылка у него при этом такая, будто килограмм сметаны съел. И Арсу даже немного страшно, а вместе с тем душу затапливает болезненное ожидание. — Это ты так активировался, потому что я с Ирой порвал? — спрашивает Шастун, продолжая держать его пальцы в своих. — Активизировался. Я же не уголь, — Арсений несколько расслабляется, потому что бить его не собираются и истерить, вроде, тоже. Спасибо тебе, Вселенная, что наградила Антона невероятной флегматичностью. — Чего? — Ну уголь. Активированный. — Ты береза. Неактивированная, — почти ласково говорит парень и легко стучит свободной рукой по лбу Попова, и тот недовольно морщит нос, но ничего не предпринимает, ждет приговора. Потому что если уж так все завертелось, то будь добр, останься до конца спектакля и узнай, каким будет финал. — Возможно, из-за Иры. А возможно, просто ждать устал. Знаешь, мы не молодеем, и все такое. — А я сказать хотел, когда в Москву вернемся, — задумчиво отвечает Антон, поглаживая пальцами тыльную сторону ладони Арсения, отчего у того в голове взрываются фейерверки. — Понял совсем недавно, что не там и не то искал. И что-то загнался как-то, еще и ты постоянно на эту тему как-то шутишь, я подумал, что нафиг тебе это не надо будет. Вот и… — А ты еще говоришь, что я проблемы решать не умею, — фыркает Арс и тянет Антона на себя. Он уверен, что глаза у него сверкают не хуже прожекторов, а в мыслях все орет благим кошачьим матом, и он почти счастлив. Для полного стопроцентного счастья ему не хватает вербального подтверждения. Да, Попов ко всем своим недостаткам еще и несколько мнителен — вдруг они все еще продолжают играть в какую-то неведомую игру, а он просто попался в ловушку? — Ты значительно в этом вопросе лидируешь, — парирует Антон. Между ними уже всего несколько миллиметров, и Арсений чувствует горячее дыхание на своих губах, и ему реально то ли очень хорошо, то ли очень плохо от этого потока эмоций, которыми внезапно наполнился, казалось бы, обычный день. — Так что? Мы?.. — спрашивает он, сталкиваясь взглядами с Шастом, и голос почему-то срывается на шепот. — Что? — насмешливо спрашивает парень. — Я тебя сейчас стукну, — почти что шипит Попов и видит, как растягиваются в полуулыбке губы напротив. — Вас Сережа сдал, хватит тут обжиматься, у нас экскурсия! — резко открывается дверь, демонстрируя довольного чем-то Позова и тут же захлопывается. Мужчины, шарахнувшиеся друг от друга, синхронно матерят друга, а в ответ им летит довольное: — Кошаки облезлые! — Почему мне кажется, что все, кроме нас давным-давно все поняли? — задумчиво тянет Арсений. — Я чувствую себя идиотом. — Ага. — Что "ага"? — Все. Из номера они так и не выходят.