Катаплексия

Они отпустят тебя, если сделаешь короткий книксен. Они простят, если не забудешь надеть то самое накрахмаленное платье, что висит в платяном шкафу. А если наденешь шляпку с широкой розовой лентой, то вполне возможно, что накормят чем-то съедобным. Пудра разлетается по воздуху, словно развеянный ветром прах. Малиновый блеск неровным слоем ложится на приоткрытые детские губы. Зеркало висит высоко — приходится встать на носочки тесных туфелек. На полке переливается флакон духов, чтобы добраться, нужен стул. А в туфлях нельзя — бархатная обивка стоит дороже любой жизни. Когда рожающей мамочке бережно вытирали пот со лба, на котором набухла вена, она молилась на сына. А папочка стоял за дверью и репетировал торжественное объявление о появлении наследника. А ведь ей (имей она другой вид между ног) могли достаться сбережения огромной и вечно живущей родословной. Семейное дерево, выращенное на деньгах и лжи. Но увы, судьба беспощадна. Мамочка не смогла оправдать ожидания всего дома, поэтому на банкете все неловко молчали. Звон бокалов экстра сухого стих. А детский плач не прекратился. Маленькая ручка вытерла мокрую щеку от слез. Они покатились из-за криков о том, что "дрянь" рассыпала дорогую французскую пудру. Крики разносятся по всему особняку, отталкиваясь от стены к стене. Высшее общество иногда может довести. Каково это — всю жизнь находиться под прицелом острых языков? Одно нечайное слово и завтра ты уличен в деле, о котором даже понятия не имел. Сплетни легко рассыпаются (прямо как дорогая французская пудра), переходят изо рта в рот, рассказываются шепотом под негромкий джаз, криком под бокал кьянти. Покер, много монет, пустые обещания. Толстые мужчины с брюхом, туго затянутым в английский костюм. Высокие тонкие женщины в длинных перчатках, с сигареткой в зубах. У кого дороже тушь? У кого качественнее сумочка? Чей пудель лучше пострижен? Чьи кусты в саду зеленее? Папочка просит лакея принести виски, а мамочку просит не выносить ему мозг и заняться ребенком. В ответ она цокает на шпильках на верхний этаж, оттуда же кричит что-то про Джонни Уокера¹ и хлопает дверью. Пощечина и вот ты уже хороший ребенок. Все внутри тебя разложилось по полочкам, ровно так, как у любого нормального ребенка. Если накричать, то маленький несформировавшийся мозг в черепной коробке наконец поймет что можно, а что нельзя. Слова становятся понятнее, если повысить голос. Уроки запоминаются, когда оставляют после себя отпечатки. Вся комната обставлена дорогой детской мебелью. Розовые шторы, розовые стены, розовый потолок. В углу комод с кучей игрушек. В шкафу нарядные платья. Туфельки. На полках, на письменном столе, на кровати — куклы. Она тоже похожа на куклу: маленькая и пустая, со стеклянными зрачками и аристократично-белоснежной кожей. Ею тоже играют. Они говорят, что если бы не любили, не покупали бы дорогую детскую мебель и не дарили бы куклы. Тогда любовь можно упаковать в обертку и дарить на Рождество. Просить старика в письме: "О, Санта Клаус! Хочу на новый год любви!". А они ночью, пока мирно сопишь в кровати, подкинут под наряженную елку несколько коробок. Держи, малыш, как ты и просил. В следущий раз получишь любви, когда приблизишься на год ближе к смерти. Они кормят и поят тебя лишь для того, чтобы стены не впитали в себя вонь твоего разлагающегося тела. Они не хотят за решетку, репутация словно губка — моментально впитывает в себя. Вот только эту губку уже не выжмешь, она затвердеет и станет их надгробной плитой. Они говорят, что если бы не любили, ты не была бы в кружевном платьице, ты не был бы в шелковых штанишках. Дети плачут, даже когда красиво наряжены. В стенах до блеска вычищенной комнаты хорошо хотя бы потому, что тут не слышны громкие ссоры и звон разбитых тарелок. Постельное белье выстирано добела, но в уголке подушки предательски виднеется розовое пятно — след от крови на губе. В тот день мамочка впервые ударила кого-то, кроме папочки. Хотя ему она давала лишь наполненные злостью пощечины. В спальне, рядом с кроватью, в тумбочке. Пачки таблеток, тест на беременность (хочется наследника, хотя возраст и беспощаден) и голубая коробочка, на удивление слишком легкая. В ней — ценное сокровище, секрет известных на все светское общество стройных ног и плоского живота² Шарлотта, как тебе удается сохранять такие чудесные формы? Все просто — Шарлотта кидает свое сокровище в свежевыжатый сок, пока ее муж ругается по телефону. Сокровище попадает ей в чрево и набухает. Желудок больше не требует пищи. — Простите, я не голодна, — она встает из-за стола с нелепой улыбкой. Шарлотта иногда слишком долго пудрит свой носик в дамской комнате. Ее диетолог говорит, что это норма. А еще она слишком часто просит принести воды. И это тоже норма. И гниющие зубы, и больной живот, и спазмы, и слезы — это норма, выдает диетолог. Черкает в записной книжке очередную порцию спасительного сокровища, которое стоит совсем недешево. Впрочем, как и консультация с ним, с лучшим диетологом столицы. Вот только он совсем не диетолог, а лжец, у которого вместо мозга — мешок со знаком доллара. — Мамочка ест ватные шарики! Мамочка ест ватные шарики! — Заткнись! Подглядывать за взрослыми нехорошо. Особенно когда после воскресного завтрака, который заменили свежевыжатым соком, они блюют в ванной, скорчившись над унитазом. А ведь и волосы некому подержать. Порой папочка бывает так наивен. Он сует в руку своей жене тест на беременность, с блестящими глазами ждет положительного результата за стеной туалета. То, что твоя жена блюет от пищевого расстройства не значит, что она протянет тебе две полоски. И он в этом убедился. "Юджин, я не беременна". Юджин молча уходит в гостиную. Слышится приятный звук наливающегося ликера. Чашка "Лучший предприниматель года" предназначалась для кофе, но у Юджина есть кое-что покрепче. "Дорогой дневник, Когда нибудь в горле у мамочки застрянет ватный шарик и она задохнется. И тогда она пожалеет, что не позавтракала теми чудесными тостами вместо своего свежевыжатого сока" От папочки пахнет перегаром и дорогим одеколоном. Он никогда не улыбается и смотрит только впереди себя. От мамочки пахнет успокоительным. У нее пустой взгляд. Иногда может показаться, что она слепая. Черный восковой мелок скользит по бумаге, вырисовывая непонятные завитушки, узоры и буквы. Сначала кажется, что все преобретает смысл, становится понятным и настолько же очевидным, как и вопрос "сколько будет 2+2". Словно те картины, на которые смотрят и говорят, что для каждого они имеют свой смысл и на этом все заканчивается, ведь никому не интересно, какой жизненный урок ты получил, рассмотрев "Черный квадрат" Малевича. Потом становится ясно, что эти узоры вовсе ничего не значили, и ваза с фруктами не означала весеннее плодородие, и пейзаж леса не говорил об одиночестве и тщетности бытия. А ведь никто не спросит, почему небо на детском рисунке черное. Никто не зайдет в комнату, не позовет ласково обедать. Не скажет, какой ты молодец, не похвалит твой откровенно уродливый рисунок. Может, нужен психолог? Мол, ребенок видит небо черным. Может, у него депрессия? Мамочка не зайдет на женский форум, не спросит у опытных и более здравомыслящих мам, что делать. А они не посоветуют прочитать молитву, не расскажут рецепт семейного счастья. Когда в замке поворачивается ключ, по позвоночнику сразу проносится страх. Они приехали и снова начнут кричать. Они снова сделают больно, снова прищемят пальцы дверью, снова обожгут плечо утюгом, снова ударят ремнем по спине. Папочка снова достанет бутылку, запрятанную в потайник, мамочка снова запрется в туалете, с измазанным в потекшей туши лицом. Снова будет страшно, снова будет плохо. Ночью, когда все спят, разделочный нож в ящике блестит особенно завораживающе. До кухни, куда изящная ножка Шарлотты никогда и не ступала, удивительно короткий путь. Юджин и не позаботился расположить самую опасную комнату подальше от детских рук. Он, может, и лучший предприниматель, но уж точно не лучший отец. Топот маленьких ножек, о котором так часто слышала мамочка, когда была моложе. Сейчас он раздавался угрожающе тихо, словно зверь, крадущийся к своей жертве. Все в эту ночь словно вставало на свои места: дверь спальни, что вечно скрипела, именно сейчас не издала ни звука; чувствительный сон мамочки вдруг внезапно окрепчал; а неповоротливость и косорукость, из-за которых учительница танцев отказалась обучать дочь одной из самых влиятельных женщин города, испарились. Словно...весь мир был согласен с этим решением и играл в одну и ту же игру. Мамочка не любит папочку потому, что по ночам он залезает под одеяло и постояно хочет снять с нее шелковую пижаму. Мамочка устала, сегодня она усердно трудилась: лгать не такое уж и простое дело. Ей хочется спать, а папочке хочется сына. Шарлотта боялась потерять Юджина, а точнее — его кошелек. Она боялась, что однажды он найдет себе другую, с внушительным бюстом и длинными ресницами, и именно она подарит ему сына. Тогда Шарлотта потеряет все: от безупречно-очищенной деньгами репутацией до огромного особняка с несколькими туалетами. Поэтому мамочка послушно раздевается. Снова одно и то же, одна и та же ночь. Опять одни и те же попытки, одни и те же надежды. Она не любит его, совсем не любит, она отворачивается от его лица и терпит, сжимает простынь пальцами. Он него пахнет алкоголем и потом, он раньше казался таким красивым, гладко выбритым и миловидным. Куда же делся тот "дорогой"? Хотя нет, цена его и вовсе не упала. Жизнь и вправду удивительна. Ложась сегодня спать, никто не думает, как проснется. Они заводят будильник, устало заваливаются в кровать, повторяя про себя то, как ненавидят свою жизнь. Как она их достала своей рутиной, как дни протекают за днем, как годы идут мимо них. Они крутятся, как белки в колесе, монотонно считая секунды до кончины, откладывая деньги, репетируя текст завещания. Для них спокойный отдых в выходной — удача, а повышение на работе — успех. Моют тарелки, чтобы снова запачкать. Стирают шмотки, чтобы через год заменить их новыми. Убираются в доме, чтобы пыль снова покрыла все толстым слоем. Вы чувствуете это? Словно кассета, которая, дойдя до конечной точки, снова прокручивается заново. Но вы не в силах отвести взгляда, вы смотрите, и смотрите, и смотрите. Не меняете эту чертову кассету, а опять запускаете и взглядываетесь в знакомые кадры: кажется, что вы уже заучили, какой идет за каким. А что если в один миг все оборвется? А что если жизнь — это тропа, по которой ты медленно приближался к концу? Что если каждое твое слово, каждое твое действие приводит тебя на шаг ближе к финишу? Если бы ты в тот раз замолчал, не говорил бы тех слов? Если бы помог тому упавшему парню? Если бы поднял руку, когда знал ответ? Может, ты бы давно умер? Всему придет конец. Для некоторых он приходит резко — тогда это словно моргание, быстрое и незаметное. Для других этот конец долгий, может длится от бесконечных секунд до бесконечных лет. Хочешь поскорее моргнуть, глаз уже щиплет и болит, но что-то не дает этого сделать. Детское сердце было не таким уж и жестоким, чтобы желать мучительную смерть. Отточенное движение, быстро и резкое, словно маленькая ручка давно умела обращаться с ножом. Два вскрика, а потом громешная тишина, совсем не такая, какая была до этого. Та тишина ничего не предвещала, а эта — была наполнена чем-то тяжелым и пугающим. Чем-то таким, что чувствуется в тех моментах фильма, когда все герои молчат, а на фоне слышна странная музыка. Белоснежно-белая постель окрасилась в цвет вишневой помады. Мамочка ненавидит этот оттенок.

***

¹ Johnnie Walker — шотландский виски ² речь идет о диете, основанной на ватных шариках ( в ориг.англ. — cotton ball diet )