Сборник зарисовок по MLP

      — Есть на юге такая страна, Седельская Аравия, — сообщил я. — Куча пустынь, через которые без запаса воды не перейдёшь, а в пустыне воду можно только в оазисах набрать. Это всё к делу отношение имеет, но вряд ли я сейчас сказал что-то принципиально для вас новое…       Согласный гул подтвердил, что таки да, ничего принципиально нового не сказал.       — И вот, значит, встретились в одном оазисе трое путников. История выдуманная, поэтому называть их можно как угодно. Пусть будут Абубаклан, Бабудай и Поххаб. Нормальные дурацкие имена.       Кто-то хихикнул.       — Дальше всё обычным порядком: ну, встретились, познакомились, разговорились. Надо сказать, что седельцы народ такой… горячий, гордый, обидчивый. Это у них нормально.       — Примерно как у грифонов? — деловито поинтересовалась Сильверстрим.       — Примерно да, и даже чуть больше. Ну, со своей спецификой, естественно. Однако Абубаклан, в полном соответствии со своим именем, прочих седельцев в этом переплюнул, причём сильно. Всего за один вечер ухитрился вусмерть полаяться как с Бабудаем, так и с Поххабом. В прямом смысле вусмерть — каждый из них решил, что после тех речей Абубаклану жить незачем.       — Я вроде слышал, — заметил Галлус, — что у них в оазисах ни на чью жизнь покушаться нельзя. Табу вроде как.       — Правильно слышал, — одобрительно кивнул я. — Но не совсем, там всё сложнее. Нельзя, чтобы из-за тебя кто-то прямо в оазисе жизни лишился. Отойдите хоть на сотню шагов, и там уж пожалуйста, убивайтесь сколько влезет, а возле воды нельзя. Священное место.       — Угу, разумно. Нечего возле питьевой воды бросать гниющие трупы…       Некоторых передёрнуло.       — Из этих соображений табу и появилось. Ну так вот. Утром они собирались продолжить свой путь, кто куда, а ночью мстя и свершилась. Пока Абубаклан спал, Бабудай ему в бурдюк для воды отравы сыпанул, а ещё через пару часов проснулся Поххаб и аккуратненько провертел в том же бурдюке дырочку. Причём независимо друг от друга — ни Бабудай про ту дырку знать не знал, ни Поххаб про отраву, что уже была подсыпана. Каждый сам от себя, от всей, так сказать, души.       — Типа, один думал, что яд сработает уже вдали от оазиса, и второй посчитал, что вода убежит, когда этот баклан отойти успеет?       — Именно. Вот, настало утро, все трое долили свои бурдюки из колодца и разошлись. Абубаклан не знал, что в его бурдюке уже плескалась отрава, и про дырку тоже не знал — она маленькой была, незаметной. Чего там дальше с Бабудаем и Поххабом было, про то история умалчивает, и речь не о них. А вот Абубаклану в пустыне кирдык пришёл, о чём и весь сказ.       — Логично, — кивнула Смолдер. — А к чему такие подробности?       — Так это самое интересное. Дело было как? Через несколько часов Абубаклану пить захотелось, сунулся он в бурдюк — а там пусто. Прикинул он, что следующий оазис тут недалеко, немного до него идти осталось, тоже несколько часов, и дотерпеть вроде как можно. Пошёл дальше. И, в принципе, правильно всё прикинул, вот только нервы подвели. Идти вот так, без всяких запасов, — это всё-таки совсем не то, что идти с бурдюком воды. Это же ты идёшь и точно знаешь: ошибёшься — смерть. Вот он и ошибся. Свернул где-то куда-то не туда, заплутал, к следующему оазису не вышел… ну, и умер от жажды. Страшная смерть…       — И если бы эта история не была выдуманной, — поинтересовался Галлус, — за его смерть никому бы не пришлось отвечать?       — Да, конечно. Путник заблудился и умер от жажды, это у них печальное, но вполне обычное дело. Вот тело лежит, вот высохший пустой бурдюк. И кому в голову придёт тот бурдюк исследовать, чего в нём было? В таких случах закапывают тело в песок, втыкают на этом месте палку, вешают на неё чего-нибудь из вещей покойного, вздыхают печально и идут дальше. Все дела.       — И к чему тогда было такую историю придумывать?       — А в ней есть один интересный момент. Вот ежели чисто аналитически, то кто виноват в смерти Абубаклана?       — Так ведь всё очевидно, — пожала плечами Сильверстрим. — Он от жажды умер? Значит, виновен тот, кто его жаждой и хотел уморить, ну, этот… Поххаб.       Остальные что-то согласно пробубнили.       Я поцокал языком и покачал головой:       — Ой, не всё так просто! Сколько можно протянуть в пустыне без воды?       — Э-э… ну, если в пустыне, то… сутки, наверное, можно. Максимум двое суток.       — Примерно так. А яд подействовал бы часа за полтора. Получается, Поххаб, лишив Абубаклана отравленной воды, продлил ему жизнь. И даже дал некоторый лишний шанс дойти до следующего оазиса. Тот, правда, не смог, но это уже другой вопрос.       — Но ведь он при этом хотел…       — За одни хотелки судить нельзя. Это ж тогда пришлось бы казнить каждого, кому хоть раз в жизни довелось подумать «а чтоб ты сдох!»       Народ хихикнул.       — Давайте не будем отвлекаться. Ещё какие-нибудь мысли есть?       — Ну… — Сэндбар почесал в затылке. — Если нельзя обвинить этого Поххаба, то Бабудая обвинять причин ещё меньше. Он ведь хотел отравить, а этот… баклан… умер не от яда.       — В общем, да. Но ведь Абубаклан не умер от яда только потому, что Поххаб вылил воду. Смотрите, как интересно получается. Бабудай невиновен только потому, что Поххаб уморил Абубаклана жаждой, а Поххаб невиновен только потому, что Бабудай хотел отравить Абубаклана. При этом, если бы не их действия, бедняга, скорее всего, остался бы в живых. То есть, преступный умысел налицо, преступление совершилось, а кто же преступник-то?       Теперь в затылках почесали все.       — Оба! — решительно заявила Смолдер.       — Тоже не проходит. Как их можно обвинять в групповом преступлении, если каждый из двух утверждает, что действовал самостоятельно и о действиях другого знать не знал? И ведь оба при этом утверждают чистую правду.       — Э-э-э… — класс переглянулся. — Тогда кто?!       Я красноречиво развёл передними копытами.       — Как?!       — Вот так. Тут Галлус задавал правильный вопрос: будет ли за это что-нибудь кому-нибудь? Это, конечно, звучит цинично, но на са́мом деле хорошо, что расследовать такое не стали бы. Судью, которому пришлось бы это дело разбирать, можно только пожалеть, тут ум за разум зайти может.       — А как же справедливость? — это Оцеллия. Как я успел заметить, она у себя в тетради разрисовала целую схему… заканчивающуюся вполне художественно изображённой черепушкой. Изображающей, очевидно, судьбу бедняги Абубаклана.       — Справедливость? Есть она тут… она же и урок дружбы.       — И какой же?       — Интересный урок… так сказать, от противного. И очень простой. Вот если ты полаялся абсолютно со всеми и всех достал, то не надо удивляться, что тебе за это не будет ничего хорошего, и ничего плохого за это тоже никому не будет. Хоть с кем-то надо дружить. Как-то примерно вот так…