Часть 1
22 февраля 2020 г., 15:10
Грейбек ел жадно, рассчитывая движения, не упуская ни единой крошки. Тонкие фазаньи косточки хрустели на зубах. Люциус разглядывал его, безостановочно шагая от окна к стене. Этикет требовал разделить с гостем трапезу, хотя бы формально. Этикет. Этикетка приличной, правильной жизни.
Не существовало этикетки, способной придать благопристойный вид разыскиваемому Авроратом преступнику, обедающему за маленьким письменным столом в личном кабинете Люциуса.
…Он ощутил взгляд в спину почти сразу, но ни тревоги, ни страха не было, и по этому признаку Люциус сразу понял — кто. И когда его рванули за плечо в переулок, он был готов, левой рукой не глядя обхватил широкие плечи, а палочка в правой уже выписывала Аппарео. Даже Грейбека впечатлило, сам потом сказал. Потом, когда они уже оказались в мэноре, и Люциус разглядел, какой отпечаток наложила на бывшего соратника жизнь беглеца, а оборотень оценил скромное благополучие восстановленного поместья.
— Не думал, что впустишь, — сказал Грейбек, подобрав с тарелок все подчистую.
— Не думал, что придешь, — тут же ответил Люциус.
Оба понимали: потому и пришел, что знал — впустят. И не из-за того, что когда-то провели вместе несколько ночей. А впрочем, именно из-за того. Других причин тем более не было.
— Если еще поможешь добраться до Глазго, я твой должник. — Одежда на нем была очень потрепанной. Волосы отросли, черты лица проступили резче, и это парадоксальным образом смягчали их привычную грубоватость. Впрочем, возможно, дело было во взгляде: взгляд загнанного зверя всегда меняет лицо. — Если нет, справлюсь. Ты и так рискуешь.
— Да. — Люциус кивнул на пустые тарелки. — Еще будешь?
— Нет. С собой.
Люциус снова кивнул. Разумеется. Еда и порт-ключ, и это много больше, чем он должен бывшему любовнику. Грейбек тоже так считал, потому и не настаивал. Не хотел сдирать этикетку. Это был его способ оплаты услуг.
— Хорошо.
Теперь кивнул оборотень — медленно, словно нехотя. Люциус видел, что ему хочется выспаться — нормально, не вполглаза, не вслушиваясь сквозь сон, близко ли охотники. Выспаться и, наверное, принять душ. Конечно, об этом он и не заикнется. Лишнее. Баловство. Когда тебя преследуют, не стоит расслабляться, потом только трудней.
Он пропустил между пальцами тяжелые, спутавшиеся пряди, прежде чем понял, что так поступать не стоит.
— Люц, — в голосе Грейбека, в самом этом усеченном имени звучало предостережение. — Думай, что делаешь.
Теперь он думал, верно. В юности — нет, в юности мыслить не принято. В юности принято совершать нечто такое, о чем после можно вспоминать с фальшивым сожалением и искренней ностальгией. В юности можно назвать себя Вальпургиевым рыцарем и чистосердечно — чистокровно — поклясться в верности кумиру. Потом оказывается, что чистой крови недостаточно и нужно пролить грязную. А потом тебя допрашивают в Аврорате, в Визенгамоте, дементоры заглядывают в лицо, словно оценивая, — и ты понимаешь, что юность кончилась.
И когда через десяток с лишним лет бывший кумир возникает из небытия, первая мысль, что мелькает в голове, — будь ты проклят. Юность скалится с руки зеленым черепом, и оказывается, что все твои ошибки по-прежнему с тобой, и у тебя нет выбора, совершать ли новые. А потом Азкабан роется в душе ледяными пальцами, и можно думать только о том, как хорошо будет, когда все кончится.
И вот кончилось. Отправить только Грейбека в Глазго — последняя дань былому, и можно жить дальше. Тихо, благополучно, без ошибок. Так, как от него требуется.
— Люц, не дури. — Грейбек не сводил с него желтых глаз. — У тебя семья.
Оборотень всегда удивительно точно чуял людей. Люциус вспомнил, что это была одна из причин, по которой они некоторое время… нет, время от времени спали вместе. Если для этого были причины. Кажется, тогда их не требовалось для самых отвратительных поступков. Были страх и желание сбежать от него. Были злость и апатия. Было равнодушие к тому, наступит ли завтрашний день, и стремление пережить очередную бесконечную ночь, заполнив ее алкоголем или сексом. Лучше сексом.
Нет, он не хотел повторения этого. Но…
— Красивую этикетку можно наклеить и на самое дерьмовое вино. Хорошее отсутствием этикетки не испортишь.
Грейбек качал головой и ржал про себя — Люциус видел по глазам.
— Не надо тебе в Шотландию, — сказал он. — Оставайся. Я что-нибудь придумаю.
— Тебя в Аврорате давно не допрашивали?
— Недавно. И что? Мне теперь только об этом и думать? Всю жизнь подстраивать под их требования?
— Вообще-то — да.
— Вообще-то — не собираюсь, — сказал Люциус прямо противоположное тому, о чем думал несколько минут назад. — Пусть подотрутся своими протоколами.
Грейбек откинул тяжелую голову на спинку стула — на забытую там ладонь Люциуса.
— Ненадолго же тебя хватило, Люци.
«Люци» было из тех ночей — когда они… когда им было хорошо вместе. Заниматься сексом или даже не заниматься, все равно. Просто вместе.
— Ты ждал чего-то другого, когда хватал меня за рукав?
— Чего угодно — от Ступефая и вызова авроров до… до Ступефая и вызова авроров, пожалуй.
— В самом деле?
— Почему нет? Ты едва выкрутился. Ты должен быть образцовым членом общества.
— Ничего я им не должен.
— Мне тоже.
— Тебе тоже. — Тяжелое тепло в ладони щекотало, будоражило. — Я не долги раздаю, Фенрир.
— А что делаешь?
— Наживаю неприятности, надо думать.
— Это ты умеешь.
По чуть изменившемуся тону Грейбека Люциус понял, что тот остается. Это было плохо, со всех точек зрения — плохо. Хуже некуда.
Люциус давно не чувствовал, что все идет настолько как надо.
