une promesse

— ты, отчего-то, невероятно сегодня тих. бестужев вздрагивает от внезапного к нему обращения, отрывая от шершавого пола глаза. смотрит несколько секунд на стену, словно бы пытаясь собраться с мыслями — они все не желают фокусироваться на чем-то, кроме личных переживаний, да и отводит от стены взгляд, смотря на рядом стоящего парня. глаза его невероятно грустны и выдают его подавленное настроение, которое он неумело пытается скрыть за лучезарной улыбкой. — горло болит, — улыбается он и указывает пальцем в область шеи, — я вас внимательно слушаю. муравьев поворачивается и, приблизившись к чужому уху, продолжает с ним разговор едва слышным шепотом, следя при этом за всеми остальными в комнате одним глазом, не вслушиваясь. внимание его направлено сейчас на одного единственного человека в этом помещении, но по долгу своему он не обязан отвлекаться от дискуссии даже по причине личных переживаний. — отчего же не сказал? ступал бы домой, для тебя здесь все равно ничего интересного уже не будет. да и ты, кажется, совсем не слушаешь разговор. бестужев мнется, снова опуская глаза в пол. хочется ссутулиться, опустить плечи и спрятаться от шума и гама окружающего мира, да корсет до боли давит в позвоночник и ребра, не позволяя даже вздохнуть нормально. черт бы побрал эти вещички дьявольские и тех, кто придумал их носить ежедневно. — я несильно приболел, это пройдет. прости, не хотел волновать тебя этим. — что именно болит? я могу принести горячего чая. — нет, право, не стоит, я- бестужев чуть не вскакивает опять испуганно, и муравьев про себя отмечает, что тот сегодня невероятно дерганый и неспокойный, однако же глаза на предмет шума тоже обращает. — господа! — раздражённо обращается к ним пестель, хлопнув до этого, видимо, по столу. — мы боле не будем это оговаривать, так что не хочется, чтобы потом все сорвалось из-за того, что сейчас вы нас не слушаете. — отвлеклись, — муравьев кашляет в кулак, бросая на бестужева последний взволнованный взгляд, а после обращает его обратно на обсуждающих. пестель, кажется, успокаивается, но все же несколько раз бросает на них неприятные взгляды, продолжая поднимать темы, оговариваемые уже тысячу раз. сережа его не прерывает и не бросает колкостей; мысли его сейчас направлены в совершенно другом направлении. — может, все же чаю, — заговорщицки шепчет он бестужеву, наклоняясь и делая вид, что берет со стола тканевую салфетку. бестужев смотрит удивленно и смеется себе в кулак, отвернувшись в сторону, сразу же, однако, затихая, когда остальные снова свой взор на них обращают. становится как-то стыдно за ребячество свое неуместное, и оба не перекидываются и словечком до конца мероприятия, разве что фразы короткие друг другу бросают по теме разговора. когда все расходятся, право, пробыли они на своих местах не боле получаса, муравьев быстро утягивает мишеля за собой в одну из пустующих комнат. закрывает дверь; замков в ней, естественно, нет никаких, чтобы на ключ запереть, таблички вешать — ребячество и глупости, посему он просто впопыхах тащит из-за угла стул деревянный, усаживая на него бестужева. тот мнется — к заботе он не привык еще с детства, отец никогда не был с ним мил, лишь черств и груб, потому и не понимает он теперь каких-либо добрых позывов от мужского пола. мнется, да все же садится, вопросительно и даже слегка испуганно глядя снизу вверх на сережу. тот выглядит так, будто от волнения сейчас на месте упадет: сначала тревожно меряет комнату шагами, после же садится на колени у чужих ног и припадает к ним, в почти что в отчаянии сжимая ткань брюк руками. смотрит долго-долго в чужие глаза в немом вопросе; бестужев озадачен и слегка растерян, хрустит костяшками пальцев и смотрит вбок, но все же решается говорить: — я тебя что, сережа, и вправду так испугал своей простудой? ты извини меня, не стоило мне говорить. — тебе не за что извиняться, — качает головой, несильно сжимая ткань чужих брюк, — но я же вижу, что ты мне недоговариваешь. мы друг друга столько лет знаем, что я с лёгкостью понимаю, когда ты мне врешь. будь уверен, ты можешь мне во всем доверять. — я бы хотел пойти домой, — виновато шепчет бестужев, однако вставать не спешит, рукой боязливо касаясь чужих волос и гладя их. — я не хочу тебя волновать. это, право, не первый раз, все заживет, — и сразу же замолкает, понимая, что сболтнул лишнего. сережа глаза на него поднимает, изумлённый, и, кажется, хватается за единственную соломинку в этом всем. ловит чужую руку своей и держит ее, прижимает к своей груди заботливо, так, что бестужев может чувствовать как тихо, словно у мыши, но как быстро и беспокойно стучит чужое сердце. [si tu peux sentir mon cœur] — ты поранился? быть может, на фехтовании? ты совершенно неуклюж в этом, — тот вопросительной дугой гнет брови, на что мишель ласково улыбается и большим пальцем гладит сжимающую его руку. — не так я и плох, — продолжает улыбаться, но перестает, когда видит — сережа серьёзен не на шутку. от этого становится как-то виновато за свое беспечное поведение и он снова и снова приказывает себе молчать и ни слова ни говорить о том, что случилось. — но не в этом дело. — а в чем же? ты упал, быть может, или.. - муравьев ловит испуганный взгляд бестужева, ответную реакцию на его "или". — тебя избили шпицрутеном, да? бестужев молчит, словно партизан, но по его лицу и так все видно. сережа все смотрит в его глаза, невинные и чистые, как лесные реки на краю россии, глаза, что так на жаль сейчас становятся влажными и пытаются скрыться от чужого любопытства и жалости. — за что? — муравьев ужасно, кажется, зол и расстроен, он крепко сжимает чужую руку и смотрит с волнением и испугом. — и сколько раз? и.. — он запинается, будто бы не в силах продолжать речь свою, — ты сейчас в корсете? — около.. слушай, я правда не думаю, что это так важно. успокойся, давай лучше выпьем чая. — прошу тебя. — я не думаю, что- — мишель. — около.. около ста, наверное. может, больше. я сбился со счету да позабыл. просто.. проспал. опоздал на, кажется, пару минут. сережа поджимает губы да молчит; хочется обнять и утешить, да от прикосновений только больнее будет. сто — не самая большая цифра, но в любом количестве это невероятно больно, неприятно и обидно. хотелось ударить кого-нибудь или закричать на крайний случай, но муравьев лишь вжимает кулак в деревянный пол, сильно давит, чувствуя, как от круговых по нему движений костяшки начинает пробирать саднящая боль. немного отрезвляет. — это первый раз? — тихий шепот, но не менее от этого злой. бестужев устало вздыхает да совсем перестает, кажется, нервничать. — да. — не врешь ты мне? — не вру, — и смотрит опять в бок. на том и осечка — сереже сразу понятно все становится, но оный не осуждает и не предъявляет претензий; знает же, что ему просто не хотят давать причин для волнения и беспокойств. в этом ведь весь бестужев. — надо обработать. прошу, сними рубаху. корсет, верно, приносит невероятную боль. и, прошу тебя, не отказывайся. мне станет легче, если я помогу тебе. миша, наверное, с трудом проглатывает просьбы того прекратить это все и забыть, как страшный сон. потому, быть может, что корсет и вправду приносил невероятные неудобства, давя на не зажившие еще раны, любое прикосновение к которым приносило жгучую боль. любое движение отдавалось ею, хотелось зарыться в вакууме да беззвучно плакать от бессилия. пальцами трясущимися снимает с себя весь верх, пальцы едва не ходят ходуном и силятся порвать рубаху да все же скидывают ее с плеч, позволяя чужим сильным рукам развязать и веревки крепкие корсета. стягивая его, бестужев чувствует, как лопаются едва затянувшиеся раны, кровь из которых останавливала лишь плотная ткань. капельки оной начинают собираться да стекать по некогда бледной, да теперь красной от прилившей крови, спине. сережа встает резко, бестужев, и без того зашуганный сегодня и нервный, опять вздрагивает, на что получает извинительный взгляд и слабо улыбается. он уходит куда-то; мишель слышит звуки открывающихся шкафчиков, в которых рыскают да ищут что-то, а через пару минут друг его возвращается с бутылью, кажется, водки, на что бестужев смотрит испуганно и жалеет уже, что вообще промолвился о том, что болеет. — может, не стоит? муравьев не отвечает, лишь берет какую-то тряпку, да, кажется, бинты — надо же чем-то перевязать спину его. миша уже предчувствует — больно будет неимоверно, но, по сравнению с тем, что он чувствует сейчас и чувствовал тогда, уже, наверное, и неважно. старший его товарищ уже сзади стоит, смачивает тряпку, видимо, другого антисептика, кроме спирта, не найдя тут, а мишель лишь покорно склоняет голову, подставляя спину. как бы больно ни было, сережа делает это исключительно во благо чужое, ему совершенно точно можно доверять. если же до этого больно ему делали совершенно не из благих намерений, сейчас муравьев сделает больно, чтобы сделать лучше. бестужев не знает, что сказать — извинения, кажется, излишни. да и за что извиняться? что опять заставляет волноваться? что опять повел себя безответственно и подверг свое здоровье опасности? что умолчал намеренно об этом? сережа его давно простил уже, да и злился, конечно, не на него, но чувство было все равно весьма и весьма мерзкое, а вина, словно липкие щупальца, обвила его мысли. муравьев делает все быстро, не заморачиваясь о том, чтобы обработать каждую рану отдельно — не изверг же он, в самом деле. протирает, убирая запекшуюся уже на краях ран кровь, но только лишь для того, чтобы от спирта выступила новая. бестужев сжимает зубы до боли и старается не скулить, боль вперемешку с обидой стреляет по вискам в приступе жуткой мигрени. хочется зарыдать да закричать от боли, сережа сзади заботливо дует на порезы, от чего хоть чуточку, но лучше становится. мишель, не желая казаться жалким, терпит да язык до крови прикусывает, мыслями пытаясь зацепиться хоть за что-то отстраненное, лишь бы не думать о невероятно сильной, пульсирующей боли, сосредоточенной по всей спине. терпеть, кажется, остается недолго — муравьев бинтует все его туловище. бинты почти сразу покрываются маленькими каплями проступившей крови, и их потом, наверняка, будет невероятно больно снимать и отдирать от тела, но выхода другого, кажется, теперь уже нету. сережа кончает все это дело маленьким аккуратным бантиком, вставая да сразу же напротив друга своего бесценного. гладит по голове его, путаясь в слегка жирных волосах, и бестужев отчаянно лбом вжимается в чужой живот, едва сдерживая всхлипы и горячие слезы. — кричи, — приказывает ему сережа, перебирая волосы на затылке. — кричи, мальчик мой. и миша кричит; благо, дома нет никого, потому что сбежались бы все сразу на пронзительный и болезненный крик этот, эхом раздающийся по пустующей квартире. муравьев утешить хочет, показывает: вот я, рядом, для чего угодно, если понадоблюсь. всегда рядом и всегда помогу. мишель, кажется, перестает кричать через невероятно долгое время, когда голос его уже охрип и кричать физически больно. у сережи одежда вся мокрая в том месте на животе, в которое миша утыкался все это время — он этого не видит, но чувствует влагу чужих слез. бестужев, наконец, совсем затихает да дыхание его выравнивается и становится равномерным, и муравьев отрывает его от себя, садится рядом опять на колени и вытирает руками чужие щеки, вглядывается в красные от долгих рыданий глаза. друг его часто моргает от сухости в оных, берет чужие руки в свои да крепко прижимает к груди, перед этим горячо поцеловав пястья. — спасибо, — шепчут ему тихо, устав кричать. — не знаю, что бы я без тебя делал. — я никогда не допущу этого боле, — муравьев серьезно смотрит в чужие глаза, после целуя в горячий лоб; продолжает шептать, губами прижимаясь к чужому лицу. — никогда, слышишь? я больше не позволю навредить тебе. я клянусь тебе, им придется убить меня, если они захотят навредить тебе, mon amour. бестужев улыбается слабо и шепчет бесконечно тихие слова благодарности. они сидят так, держась за руки в невероятной эмоциональной близости, мысли их едины и переживания тоже, они живут и дышат друг другом, они жизни отдать готовы друг за друга. ••• муравьев с невероятно щемительной тоской в груди смотрит, как бестужев путается в кандалах и едва не падает от изнеможения, идя на эшафот. он не сдержал своего обещания.